Work Text:
За Индро развевается шлейф луговых трав — маков и одуванчиков, васильков и душицы, немного — мяты, свежий запах цветов окутывает его теплым плащом в непогоду, а на губах хранится сладкий привкус любимого шнапса, как будто специально для пана.
Не то сочетание, которое ожидаешь почувствовать в близости от крестьянина, ещё вчера с трудом державшего деревянный меч на ристалище. Точь-в-точь ребенок, с усмешкой вспоминает Птачек, бьющий крапиву палкой, а больше ни на что и не способный. Грязный холоп, чья судьба — до конца жизни копаться в земле или перебирать дерьмо и рыться в поисках объедков с барского стола, ни на что не надеяться, а просто принимать свою жизнь такой, какая она есть.
Так ведь должно было быть?
Индро всего лишь должен был принять свое жалкое существование беженца. Быть одним из множества лиц, не запоминаться. Побираться на улице вместе с остальными.
А не метить в благородные рыцари, с его-то происхождением.
Не ставить себя на равных с господами, чаще держать рот на замке.
Поубавить пыл.
Ему точно не стоит так близко подходить к Яну, чтобы запах маков вскружил голову; не стоит касаться его <как девушки>, чтобы глаза прикрывались сами собой и легче было бы найти опору, чем дальше доверять собственным ногам; и тем более не стоит целовать, чтобы пан в ответ клал ладонь на колючую юношескую щеку, не отталкивая и даже не метя кулаком, — наслаждаться греховной близостью и бояться разорвать эту хрупкую связь.
Однажды под ними разверзнется геенна огненная, в которой суждено им обоим испытать вечные муки за каждый миг удовольствия, испытанного вместе, проведенного наедине в лесах под предлогом охоты или, на страх и риск, в покоях молодого пана.
Этого Индро тоже не понимает.
Все это, верно, слишком сложно для кого-то вроде Индржиха из Скалицы, сына кузнеца — как что-то настолько приятное, согревающее его душу, может стать причиной вечных мук?
Индро каждый день молится дважды: за себя и за Яна, может, если Всевышний увидит, как сильны их чувства, то будет более снисходителен к их грехам.
— Опять полдня копался в сорняках? Хоть бы грязь с лица смыл, — смех Птачека напоминает о журчании лесного ручья, ветре в листьях и щебетании птиц, еще недавно сопровождавших в пути.
— Выполнял секретное поручение! — улыбается в ответ Индро, привыкший к глупым издёвкам пана. Без них, пожалуй, было бы неправильно. Просто и спокойно, в то время как жизнь Индро никак нельзя было назвать таковой.
Секретное поручение — венок, пестрые цвета небесных незабудок и солнечных одуванчиков, перья ромашек и вкрапления лаванды. Аляповатый, назвал бы его Ян, успей рассмотреть душистое обилие красок в мозолистой руке до того, как тот увенчал светловолосую голову.
Чересчур, в котором был весь Индро.
— Я тебе что, какая-то грязная крестьянская девка? — прежде Индро думал, что Птачек смущаться не умеет, только вводить в краску своих зазноб пошлыми стишками, но тут на его щеках расцветает розовый румянец. — И что теперь, позовешь меня на танцы?
— Упаси Бог, я бы не хотел потратить свой вечер на такого брюзгу, — отшучивается Индро. Ян хочет казаться недовольным, но корону из полевых цветов не снимает.
— Да я бы с таким, как ты, и не пошел бы никуда, даже если бы ты позвал! — заявляет Ян и улыбается, глядя на Индро. Его тёплая рука мягко ложится поверх ладони Индро.
— Спасибо, — тихо добавляет Ян.