Work Text:
— Не позовешь.
— Позову, конечно.
— Струсишь, струсишь, Сашенька, не сможешь.
— Позову!
— Нет, не позовешь.
— Позову обязательно. Всенепременно позову, и приведу, и потом даже…
Здесь Саша всегда терялся, не решаясь вербально выразить то, что он хотел бы сделать с профессором Николаем Павловичем. Обычно их споры с Ником так и заканчивались; и Ник оставался убеждённый в Сашиной нерешительности, а Саша устремлялся мыслями в то, о чём на самом деле стеснялся признаться не только Нику, но и самому себе. Пока что! Только пока! Вот позовёт, обязательно позовёт — и тогда!.. Не словом, но делом всё прояснится.
Перед каждым празднованием их смешной, запальчивый спор повторялся. Всё время что-то да мешало Саше совершить обещанное. То Николай Павлович уходил слишком рано, то Саша приходил слишком поздно, то между ними пролегала долгая и витиеватая очередь дипломников.
В Сашином воображении Николай Павлович обязательно был один. И сидел за столом, скучающе вертя ручку своими длинными худыми пальцами. Так было ближе, и так Саша (воображаемый) чувствовал себя увереннее. Как-никак, стоя, Николай Павлович возвышался над любым студентом. Его рост вкупе с профессорским статусом творил чудеса дистанцирования.
Собственно потому Саша и провёл уже неприличное количество часов в мечтаниях о том, как приводит вот этого высоченного и дисциплинированного Николая Павловича на их весёлое сборище. С вином, сыром, жженкой и кучей Николаев поближе, да попроще.
А ведь были ещё и глаза. Невероятные, ледяные глаза, голубые, как небо в самый морозный февральский день. Отталкивающие своим непоколебимым спокойствием, напоминавшие всем — и Саше особенно — снулую селёдку без соли. Почему-то, когда Николай Павлович смотрел на Сашу в упор этим невыразительным взглядом, Саше хотелось пройтись по аудитории колесом и выкрикнуть что-нибудь вроде: “За мир и справедливость!”.
Ему и так хотелось кричать за справедливость. Но при Николае Павловиче — особенно. Лишь бы смотрел, не отвлекаясь.
Как вообще он мог быть таким спокойным? Саша решительно не понимал. Мир истекал кровавой болезненной несправедливостью изо дня в день, в каждой точке земного шара, и всё то время, что Саша не мечтал о том, как напоил бы Николая Павловича жженкой (у него дрожал бы кадык, пока он глотал бы раскалённый ром из щербатого стакана), всё оставшееся время своей университетской жизни Саша беспрестанно искал способ сделать жизнь лучше. Счастье вместо боли, равенство вместо иерархий.
А тут — степенная холодная сельдь с набором правил и дисциплинарным взысканием. Муки происходили невыносимые.
Близился декабрь, а с ним Николаев день. Именины сразу кучи друзей. Праздновать по традиции должны были вместе, в складчину. Саша бросил денег, едва при нём завели разговор, а следом очертя бросился в новый спор о том, позовёт или нет.
На Николаев день нельзя было не позвать. Отмечал же Николай Павлович хотя бы собственные именины? Саша бросал на него взгляды в столовой и гадал. Ел Николай Павлович один, держа идеально прямую спину и чеканя шаг с подносом в руках, будто маршировал на плацу.
Длинные ноги и спадающая на лоб кудря вводили Сашу в жар до такой степени, что он и после пар на улицу выбегал, не застегнув пальто.
— Воспаление лёгких будет, — сказал Вадим.
Саше было всё равно. Ник, кажется, пошутил про уже имеющееся сердечное воспаление, но обращать внимание не хотелось. Ни опровергать, ни соглашаться. Формула мира Саши с самим собой предполагала, что мечты и лихорадочно краснеющие щёки он не нарекал никак.
Только намеревался позвать — и с лёгким ужасом внутри осознавал, как ежедневно уменьшается срок, отведённый на приглашение. Что ж! Что будет, то будет, и если он позовёт Николая Павловича к ним на веселье хоть бы в самый канун встречи, и то неплохо.
Но накануне Саша в университете не был; не сложилось: пара шла дурацкая, скорые зачёты погнали в библиотеку, а из библиотеки друзья — в чайную, и Саша вернулся домой поздно, с саднящим чувством внутри. Вот то самое, когда ты ещё не опоздал, но и не проверяя времени, знаешь, что опоздаешь непременно.
Весь следующий день он придумывал, что и как скажет Нику. Отчего на сей раз не вышло, но выйдет позже. Почему Нику лучше недоверие своё спрятать подальше. И может быть, даже сказать, что приведя Николая Павловича к друзьям, Саша бы… бы…
Удивительно, но после пятой пары в кабинете Николая Павловича горел свет. И не раздавались голоса. Это значило — не ушёл, но никого сейчас не принимает. Один.
Саша без спросу толкнул дверь.
Внутри пахло рассохшейся мебелью и папками для документов. Николай Павлович поднял голову, не выказав ни единой эмоции на лице. Он сидел за столом, на котором лежала толстая стопка студенческих работ и рядом другая, поменьше. Уже проверенных. В правой руке Николай Павлович держал карандаш, левая по линеечке лежала вдоль края стола. Он был в тёмной водолазке и шерстяном пиджаке. Воображение подвело Сашу, никак не подготовив к реальному потрясению.
Возмутительная кудря беспокойно упала на лоб, и это был максимум неуравновешенности, какой кто-либо видел в исполнении профессора Романова.
— Добрый день, — сказал Николай… Павлович. — Расписание зачётов на кафедре.
— Приходите к нам отмечать Николаев день.
— Прошу прощения?
— Если вы ничем сегодня не заняты, — сказал Саша, глядя прямо в синие отстранённые глаза, — вы приглашены на квартиру моего друга. Праздновать именины Николая.
Романов ничего не ответил. Перевёл взгляд на работу, пробежался глазами по листу — Саша сразу догадался, что написана там несусветная чушь, какую он бы постыдился подписать своим именем и в стенгазете, а уж тем более сдать Николаю Павловичу. С глухим бумажным шорохом тот переложил большую нетронутую стопку поверх той работы. Встал, осторожно приподняв стул, чтобы не скрипнуть ножками по полу.
Мелькнула перед глазами пряжка его ремня, и Саша сглотнул, вспомнив, что учиться ещё два года, а профессор может расстроить все планы, даже если ты его предмет сдал на отлично в прошлом семестре.
— Герцен, вы так всех встреченных на факультете Николаев зовёте? — сухо спросил Романов.
— Нет, — ответил Саша, леденея от собственной удали и краснея от созерцания длинной худой николаевской фигуры в метре от себя, — точнее, мои товарищи согласны принять всех на празднование. Но я зову только вас.
Казалось, сейчас Николай Павлович протянет руку, снимет телефонную трубку с бежевого дискового аппарата и вызовет сюда университетскую больницу полным составом. Или по всей форме уведомит учебную часть о недостойном поведении студента Александра Герцена. Или просто побледнеет ещё сильнее, с тихой яростью сказав: “Вон отсюда, и чтоб ноги вашей тут не было”.
Саша готовился принять любые последствия. Кроме настоящих.
— Даже это звучит менее вопиющей глупостью, чем то, что мне понаписали. Ладно. Идёмте, Герцен.
И профессор Романов, Николай… Павлович, принялся повязывать на шею клетчатый красно-зелёный шарф.