Chapter Text
I
Рыбацкая деревня, ХХХХ год
Герман вот-вот оглохнет. Панические крики, режущие по ушам выстрелы, рокот шторма, надвигающегося на побережье позади, и пронизывающий ветер сливаются в адскую какофонию. На голоса в таких условиях ориентироваться бесполезно, и он старается держать в поле зрения столько своих, сколько может. Фокусируется на секунду на чём-то, целящемся ему в горло, и отточенным движением всаживает клинок в рёбра. Туда, где у человека были бы рёбра. Нечто захлёбывается последним вздохом в жабрах, обнажает акульи зубы в предсмертном оскале и оседает на землю на подогнувшихся человеческих ногах. Нельзя задумываться о том, кто — или что — это было. Нет времени.
Он лихорадочно оглядывается. Людвиг широкими взмахами меча рубит целую толпу набросившихся на него тварей. Герман думает было поспешить на помощь, но наперерез к нему уже бежит Мария, обнажив оба клинка. Когда она проносится мимо, Герман успевает заметить, что она ещё бледнее обычного — или так кажется на контрасте с брызгами чужой крови, покрывающими её с ног до головы. Он разворачивается в другую сторону ровно в ту секунду, когда поверх остальных кошмарных звуков прорезается новый, громкий крик, и успевает увидеть, как Лоуренс падает, схватившись за бедро. Герман, забыв об остальных, кидается прямиком к нему, на подходе сносит головы сразу двум монстрам и, убедившись, что новых угроз пока нет, наклоняется и закидывает руку Лоуренса себе на шею. До экипажей уже рукой подать — они смогли добраться до самого края деревушки.
Лоуренс снова вскрикивает, когда Герман рывком поднимает его на ноги, и тяжело повисает на плечах.
— Наступать на ту ногу можешь?
— Не особо, — сквозь зубы шипит Лоуренс. Всё-таки пробует перенести вес и тут же наваливается на Германа ещё сильнее с болезненным стоном.
Герман ругается сквозь зубы и делает несколько шагов вперёд. Слишком медленно. Особенно когда со стороны побережья может в любой момент подоспеть новая орда.
Боковым зрением он видит, что к ним кто-то бежит, и тут же напрягается, сжимая меч, но это Миколаш. Герман, наверное, впервые в жизни рад его видеть. Тот безмолвно пристраивается с другого бока Лоуренса, и вместе продвигаться к экипажам получается значительно быстрее. Когда они с трудом затаскивают его внутрь, сзади доносится громоподобный рёв. Герман выскакивает из экипажа обратно — Людвиг, Мария и горстка бюргенвертских исследователей, приехавших с ними, со всех ног бегут к ним. Он не хочет даже приглядываться, от чего именно.
— Живее, все внутрь и убираемся отсюда! — орёт Людвиг, приблизившись.
Герман машинально пытается пересчитать людей по головам, но в такой суматохе это безнадёжно. Поспешно забирается обратно в экипаж вслед за Марией. Людвиг последний раз отчаянным взглядом окидывает пустошь между ними и деревней, не находит, по-видимому, шансов дождаться кого-то ещё, вскакивает на подножку и кричит:
— Поехали!
Только когда он захлопывает за собой дверь и устало падает на сиденье, Герман замечает рану у него на предплечье.
— Царапина, — отмахивается Людвиг, поймав его взгляд. — Что с ним?
Все взгляды устремляются на Лоуренса, полулежащего на сиденьях. Взгляд Людвига мрачнеет, остановившись на кривом, ржавом лезвии ножа, торчащего из его бедра. Мария едва заметно морщится и отводит безучастный взгляд к окну. Краем сознания Герман отмечает, что ножны на её боку пусты — как, где?... Он очень хотел бы поговорить с ней, но сейчас не до этого.
— Нужно вытащить, — тихо, но твёрдо говорит Лоуренс. — Исцеляющая кровь всё очистит и затянет, но нужно вытащить. Я… не смогу сам, — он поднимает взгляд на Германа, и тот стискивает зубы.
— До города не подождёт?
— Я бы предпочёл как можно быстрее избавиться от этой штуки. Учитывая, как она выглядит, и… прочие обстоятельства.
Герман знает, что он прав. Чем быстрее они дадут крови сделать своё дело, тем меньше будет долгосрочных последствий. И конечно же, Лоуренс доверяет это ему. Людвиг не специалист в первой помощи. Мария сидит как окаменевшее изваяние.
Миколаш — последний шанс малодушно свалить ответственность на кого-то другого, но он прекрасно понимает, что этого не хочет никто, включая самого Миколаша.
— Седативные? — отрывисто спрашивает Герман, глядя на всех по очереди.
— Пришлось бросить на берегу, — он не узнаёт осипший голос Марии, и её губы еле шевелятся. — А запас в другом экипаже.
— Герман, — Лоуренс протягивает к нему руку, пытаясь приподняться. — Всё нормально. Я просто не смогу сам. Делай.
Герман вздыхает, отцепляет ремень от поясной сумки и протягивает ему.
— Кусай.
Лоуренс бледнеет, хотя казалось бы, больше уже некуда, и послушно зажимает ремень в зубах. Людвиг двигается ближе, берёт его ладонь в свою, и Лоуренс крепко вцепляется в ответ.
Герман одной рукой берётся за грубо выструганную рукоять ножа, а другую кладёт Лоуренсу на колено, чтобы хоть немного стабилизировать от тряски экипажа.
— На счёт три, — говорит он, и пока Лоуренс судорожно набирает воздух, уверенным движением выдёргивает нож. — Три.
Вдали от какофонии звуков, посреди всеобщего напряжённого молчания игнорировать крик боли Лоуренса, даже задушенный, сложно. Но Герман игнорирует, потому что есть дело поважнее — зажать рану, не давая открыться кровотечению, отбросить на пол нож и освободившейся рукой вколоть чуть выше раны ампулу исцеляющей крови. Он ждёт с десяток секунд, осторожно приподнимает край ткани, убеждаясь, что рана начала затягиваться, на всякий случай делает импровизированную повязку поверх и устало откидывается обратно на своём сидении.
— Пока доедем до Ярнама, даже шрама не останется, наверное.
Лоуренс садится ровнее, тяжело дыша, и протягивает ему обратно ремень со следами зубов. На его щеках дорожки слёз, а свободной рукой он всё ещё сжимает ладонь Людвига.
— Спасибо.
— На здоровье, — ворчит себе под нос Герман, отводя взгляд. Надвигает чудом уцелевшую шляпу пониже на глаза и исподлобья изучает остальных, чтобы не думать о рыбацкой деревне, мёртвых богах и людях, на его глазах отращивающих жабры. Весёлые будут сны ближайший месяц.
Лоуренс так и не отпускает руку Людвига и приваливается к его плечу. Людвиг явно колеблется, но всё же приобнимает его свободной рукой и, повернув голову, целует в висок. Мария продолжает никого не замечать, но Миколаш смотрит на них, заинтересованно приподняв брови.
Они с Лоуренсом ведь начали отдаляться как раз незадолго до того, как на горизонте появился Людвиг, запоздало вспоминает Герман. Едва ли Лоуренс хотел раскрываться перед ним, но выходит, сил притворяться не осталось даже у него.
Это Герману трудно было не замечать очевидного, неотступно находясь рядом. Слишком долгие и красноречивые взгляды, бережно заправленная за ухо чужая прядь волос, сцепленные руки в полутьме подземелий... Он слегка трясёт головой, отгоняя воспоминания, — будто каждый день, проведённый бок о бок с Лоуренсом, не создаёт новые.
Шум моря на таком расстоянии уже не должно быть слышно, но он продолжает грохотать в ушах.
* * *
Две недели спустя Герман стоит, прислонившись к стене часовни Идона, и пропускает мимо ушей вдохновенную речь Лоуренса. Немного припозднившись, он еле находит свободное место у самого входа — народу в часовне битком. Когда несколько лет назад Церковь Исцеления впервые пустили сюда, это казалось огромным достижением, а само помещение — необъятным по сравнению с тем, где приходилось работать раньше.
А теперь это временное пристанище, пока по соседству в самой высокой точке города специально для них заканчивают реставрировать грандиозный собор. Они вышли победителями.
Герман после недели недосыпа, кошмаров и пробуждений посреди ночи в холодном поту не чувствует себя победителем. Он с трудом сосредотачивает внимание на голосе Лоуренса, но тот, кажется, решил закончить проповедь уже известной Герману новостью — в здании рядом со строящимся собором откроется исследовательский центр, вплотную занимающийся улучшением методов производства священной крови.
Герман пристально вглядывается в светящееся сдержанной улыбкой лицо Лоуренса, пока ему аплодируют. Врёт? Нет, не в его стиле — а вот недоговаривать может. Есть ли о чём? Кто знает. Исследование тела Кос он всецело оставил Бюргенверту. Действительно пошёл на принцип или испугался огласки, слухов, испорченной репутации? Зачем целый исследовательский центр, на который уйдёт пропасть ресурсов, если крови хватает с лихвой и ничего не предвещает проблем? Когда-то он мог по лицу Лоуренса прочитать, что у него на уме. Мог ли?
Когда радостный гул стихает, служба возвращается в привычное русло и переходит к ритуалу освящения кровью. Людвиг, как всегда, первый — опускается на колени и поднимает голову. Лоуренс опускает кончики пальцев в чашу с кровью на алтаре и касается ими губ Людвига, оставляя яркую красную полосу.
Герман мысленно закатывает глаза на плохо скрытое обожание во взгляде Людвига — хорошо хоть, посторонний наверняка спишет на религиозный пыл. Интересно, он только в церкви любит вставать перед Лоуренсом на колени? Или за закрытыми дверями они меняются ролями — ради всех Великих, вот ему-то зачем это знать.
— Занятные у них предпочтения, — Герман едва не подскакивает от голоса над ухом и мысленно ругает себя за потерю бдительности.
Миколаш кривит губы в усмешке, привалившись к стене рядом с ним.
— Они ведь понимают, что это вопрос времени, прежде чем по городу поползут слухи про подозрительно холостого викария, проводящего подозрительно много времени в компании своего не менее подозрительно холостого ближайшего помощника?
— А меня ты почему об этом спрашиваешь, — огрызается Герман. — И вообще в наши годы не так подозрительно быть неженатыми. Пока.
Это неправда — Лоуренсу недавно исполнился тридцатник. Останься он учёным, никто бы и дважды не взглянул, но от представителя духовенства ожидания у людей другие. Задумывался ли он об этом, когда решил возвести их открытие в религию?... С другой стороны, Миколаш не отпускал никаких намёков раньше, хотя шансов было предостаточно, а значит, и сам ни о чём не догадывался до катастрофы в деревне.
— Что ты тут делаешь? — спрашивает его Герман, и Миколаш, посерьёзнев, дёргает плечом.
— Лоуренс уступил нам тело Великой, но… Без вас мы бы не выбрались оттуда живыми. В знак признательности мы передаём ему результаты первых тестов.
— “Мы”? Это одобрил Виллем?
— Мы — это те, кто ездил в деревню. Одобрение магистра… здесь не требуется.
Из уст Миколаша заявление довольно скандальное, но Герман решает не цепляться. По крайней мере, к этому конкретному моменту.
— Могли бы отправить почтой.
— Слишком конфиденциальные данные.
— Чушь. Вашей внутренней почтой, конечно же.
Очередь на благословление подходит к концу, и народ начинает расходиться. Людвиг сидит на скамье у стены недалеко от алтаря. Поднимает было руку к губам, но на полпути обрывает себя.
Миколаш вздыхает.
— Я не понимаю цель твоего допроса. Мне захотелось приехать в город, и я приехал.
Герман и сам толком не понимает, что хочет от него услышать. Либо тут замешаны какие-то секреты, которые он своим прямолинейным напором никогда не выведает, либо, смешно даже предположить, Миколаш захотел лично убедиться, что Лоуренс в порядке. В Бюргенверте они ведь, насколько он мог судить, почти дружили, и всё-таки это было очень значимое почти .
Последние прихожане покидают церковь, и Миколаш отлепляется от стены, делая шаг по направлению к Лоуренсу.
— Сколько, — вырывается у Германа, и тот недоумённо оборачивается. — Сколько ваших не вернулось из деревни?
Миколаш не меняется в лице, но выдерживает паузу перед ответом.
— Шестеро. Пять на месте, один не дотянул по дороге.
— Мне жаль, — склоняет голову Герман, и на миг ему кажется, что Миколаш фыркнет, назовёт его драматичным, скажет, что едва их знал, и отмахнётся.
Вместо этого он удивлённо моргает, набирает воздух, будто собираясь что-то сказать, но так и не находится — только коротко кивает без тени улыбки и отворачивается, быстрым шагом направляясь к Лоуренсу.
Герман дожидается, пока они обменяются формальным рукопожатием, и тихо отступает, выходя на опустевшую улицу, пока никто не успел обратить на него внимание. Задирает голову в направлении собора — в лицо тут же прилетает пыль от стройки — и шагает вверх по длинной, торжественной, тоже совсем недавно отстроенной лестнице. Чуть не доходя до её верха, сворачивает налево, к пятиэтажному зданию с изящной отделкой фасада.
Он находит Марию в просторном холле — она отдаёт какие-то распоряжения, склонившись над планом здания вместе с несколькими людьми в чёрно-белых одеждах церкви. Когда Герман приближается, она поднимает голову, видимо, услышав шаги. Её взгляд не окаменевший и пустой, как он боялся, но заметно потяжелевший. Мария не улыбается ему, и всё же контур рта немного смягчается.
— Привет. Мне нужно ещё минут пять здесь закончить.
Он покорно кивает, отходит к стене и начинает разглядывать холл, чтобы чем-то себя занять и не пялиться ей в затылок. В здании раньше располагалась клиника для самых зажиточных горожан, которая теперь, к некоторому возмущению старых элит, переехала в район попроще. Будто они поменялись местами с Церковью Исцеления.
Переделывать для себя им тут почти ничего не пришлось, и центр должен принять первых подопытных — пациентов, настаивает Лоуренс, — уже в ближайшие дни. Он окидывает взглядом винтовую лестницу, уходящую вверх и разветвляющуюся к разным этажам, суетящихся далеко наверху людей, высокие окна на одной из стен, сквозь которые всё огромное пространство заливает дневной свет.
Что ж, место в отличном состоянии и под присмотром самой надёжной пары глаз, которую Герман может себе представить. Будущим пациентам остаётся только позавидовать. И ещё раз понадеяться, что у этого центра нет никакого скрытого предназначения. Он хмурится — может, мнительность у него и в характере, но с каких пор он начал реально сомневаться в Лоуренсе?
Память услужливо подкидывает измученный, но полный доверия его взгляд в карете. Рука в руке Людвига. На счёт три — и зрительный контакт разрывается, потому что Лоуренс зажмуривается от боли.
— Пойдём, — он вздрагивает от голоса Марии и уже всерьёз отвешивает себе мысленный подзатыльник. Многовато витания в облаках для одного дня.
Она приводит его в небольшой кабинет на втором этаже — большое окно с видом на сад, письменный стол да пара стульев. Стены немного слепят глаза белой, явно нанесённой недавно, краской.
Мария откидывается на спинку стула, но напряжённость в её позе сохраняется. Она неловко окидывает Германа взглядом и наконец отрывисто спрашивает:
— Как ты?
На односложное “хорошо” не поворачивается язык, а к честному ответу он не знает даже как подступиться, так что остаётся только пожать плечами. Встречный вопрос, ради которого он сюда и шёл, тоже встаёт поперёк горла.
Мария вздыхает, когда пауза затягивается.
— Я даже не против, если ты пришёл помолчать, но у нас ещё целая куча всего, что нужно успеть к открытию.
— Могу с чем-нибудь помочь, — наконец находит Герман свой голос, и её взгляд смягчается.
— Можешь. Но сначала… давай выпьем чаю.
Мария поднимается и начинает возиться с чайником, пристроившимся на подоконнике. Только сейчас Герман замечает там походную газовую плитку — ту же самую, с которой она приехала в Бюргенверт. Ту же самую, что побывала с ними в плохо отапливаемых подсобках, на полевых вылазках, в их первой крошечной мастерской в Ярнаме. Он моргает, с усилием отводит взгляд и молча радуется, что Мария стоит к нему спиной.
Через несколько минут она протягивает ему горячую чашку и снова устраивается за столом. Герман не доносит её до рта и, пока снова не успела повиснуть неловкая тишина, выпаливает:
— Ты оставила свой клинок в деревне.
Мария не спешит с ответом — делает длинный глоток и поджимает губы.
— Да.
— Я не видел.
— Вы в это время тащили Лоуренса. Бросила его в тот колодец на площади. Долго ли.
В нём неожиданно вспыхивает запоздалая злость, и Герман сжимает челюсть.
— Стоило хоть подождать, пока уберёмся оттуда.
— Мы были в двух шагах от экипажей. Я не хотела увозить с собой ни одного лишнего воспоминания.
— Это могло стоить тебе жизни, — цедит он сквозь зубы, и она резко опускает кружку на стол, едва не расплескав чай.
— Думаешь, меня в тот момент это заботило?!
— Должно было!
Она снова поднимает кружку, вцепившись в неё обеими руками, и смотрит мимо него куда-то в стену.
— Я тебе не подмастерье, чтобы меня отчитывать.
— А ещё ты не героиня романа, чтобы разбрасываться своей жизнью ради красивой идеи!
Надо бы остановиться, в глубине души понимает Герман, пока они не разругались окончательно, но заткнуть гнев так просто не выходит. У Марии, видимо, тоже — она вскакивает на ноги.
— Красивой идеи?! Меня бы вывернуло, если бы я продержала в руках этот меч ещё хоть секунду — как тебе, красиво? Я никогда в жизни не думала, что буду использовать его для убийства — для резни невиновных людей — невероятная идея, правда?
Он тоже поднимается, наклоняясь ближе к ней через стол.
— А как тебе идея, что мне каждую ночь с тех пор снится не мёртвая богиня, не люди с жабрами и даже не глаза, растущие не там, где им положено? А что ты не добираешься до экипажей и мы уезжаем без тебя, пока я до хрипа кричу твоё имя?! И только краем глаза вижу, как…
Он резко обрывается от того, как болезненно сжимается горло. Сглатывает, открывает рот, пытаясь договорить, не справляется и бессильно падает обратно на стул. Повисает растерянная тишина, пока он пытается совладать с собой и наконец поднимает взгляд.
— Извини.
Мария качает головой и, судорожно выдохнув, опирается обеими слегка дрожащими руками на стол.
— И ты меня.
Герман с усилием делает глоток чая, и горло наконец перестаёт сжимать тисками.
— Расскажи лучше, как у вас тут приготовления.
— Да что рассказывать, — её плечи немного расслабляются. — Здание нам досталось в хорошем состоянии, нужно было только мебель занести и кое-где сделать небольшой ремонт. Посидели немного с планировкой, решили, где кого размещать… Я… Я рада, что согласилась заняться этим всем. Полезная и предсказуемая работа.
Он не знает, стоит ли делиться своими невнятными подозрениями. На первый взгляд всё обыденно, но какие выводы можно сделать, пока центр даже не начал работу?
— Я обязательно загляну ещё после открытия. Если ты не будешь занята тут круглосуточно.
— Посмотрим. — усмехается Мария. — А ты что теперь?... Продолжишь заниматься мастерской?
— Да, куда ж я от неё денусь. Помощников для публичной работы у Лоуренса сейчас хватает, так что я могу спокойно возиться с инструментами.
Её улыбка слегка спадает при упоминании Лоуренса. Она не разговаривала с ним после возвращения из деревни — предложение поста в центре ей передал Герман письмом, и даже ему удалось обменяться тогда с ней лишь парой слов.
И вне зависимости его собственного отношения к Лоуренсу, он не понимает почему.
— Мари, он отказался от опытов с телом богини.
— И только поэтому я здесь, а не возвращаюсь с позором к родителям, — сухо отвечает она, качнув головой.
— Но…
— Если бы мы не объявились в деревне, ничего бы не произошло, — она наконец опускается обратно на стул, обхватив себя руками. — Местные знали, они сразу попросили нас уйти… Они бы похоронили её по своим обрядам, и ничего этого бы не было. А мы… разозлили её и не смогли ответить за последствия.
— Никто из нас раньше не сталкивался с Великим во плоти, — мягко возражает Герман. — Мы не могли знать.
— Думаешь, когда столкнёмся в следующий раз — а мы столкнёмся, — что-то будет иначе? Сама суть наших… его поисков провоцирует трагедии.
— Лоуренс хочет помогать людям, — несмотря на любые сомнения, в это Герман верит.
— Начиная с самого себя. Да пусть даже нет, какой ценой? — Мария снова устремляет невидящий взгляд куда-то в пустоту. — Я знаю, что он смотрел на это тело и видел только инструмент. Или может, упущенную возможность. Но не разумное живое существо, которому отказали даже в предсмертном уважении.
Что-то неприятно колет в груди в ответ на эти слова.
— Это твои догадки, — выходит резче, чем он собирался, и Герман напрягается. Меньше всего хочется снова препираться.
Но Мария, к его удивлению, не злится — только грустно усмехается.
— Ты никогда меня не слушаешь, когда дело касается его. И при этом всегда находишь способ заговорить о нём. Лоуренс, Лоуренс, Лоуренс.
— Я не…
— Я не к тому ведь, что считаю его ужасным человеком. Уже сказала — иначе меня бы здесь не было. И какие бы причины у него не были отказаться исследовать тело, я это уважаю. Просто… он не так сильно отличается от своих бюргенвертских товарищей, как тебе хотелось бы думать. И я какое-то время не хочу его видеть.
— А я не считаю его святым, хватит ему безусловного обожания и от Людвига, — бурчит Герман.
— Людвига и всей церковной иерархии, — фыркает она. — Скоро, наверное, и всего Ярнама… Всё больше и больше — и все счастливы. Как в той сказке.
— Какой?
— Про щедрое дерево?
— Никогда не слышал.
— Мне рассказывала няня. Ужасная сказка, на самом деле.
— Расскажи, — ему и правда становится интересно.
Мария росла в самой знатной семье среди них всех. Герман на неё за это не в обиде — наоборот, забавно бывает послушать, насколько разительно её детство отличалось от его собственного. Надо бы потом спросить у Людвига — он, пожалуй, единственный, кто имеет шансы тоже знать “ужасную” сказку.
Она закатывает глаза и нарочито с выражением декламирует:
— Жил-был мальчик, и дружил он с детства с деревом, которое росло около его дома. Дерево очень его любило — помогало ему лазить по своим ветвям, закрывало листвой от солнца, давало сладкие яблоки. Мальчик тоже его любил и дни напролёт проводил рядом с ним.
— Знаешь, про дружбу с животными в сказках я слышал, но дерево — это что-то новое.
— Потом мальчик подрос, — продолжает она, игнорируя его, но уголок рта дёргается. — И стал приходить к дереву редко, только когда ему было что-то от него нужно. В подростковые годы пришёл за яблоками, чтобы продать их и заработать свои первые деньги. Потом привёл к дереву свою возлюбленную на свидание и вырезал на стволе её инициалы. Потом стал взрослым и дерево дало ему свои ветки, чтобы он мог построить дом. Ты понял суть, — вздыхает она, возвращаясь к своему обычному тону. — И в конце каждой их встречи дерево повторяло, что оно счастливо. Счастливо просто… отдавать.
Мария серьёзнеет, и Герман чувствует, как его собственная весёлость тоже улетучивается. Не предчувствуя ничего хорошего, спрашивает:
— И чем закончилось?
— Он вернулся к дереву в последний раз в глубокой старости, но от дерева остался только пенёк. Дерево посетовало, что больше не может дать ему ни яблок, ни тени — ничего. Но старик сказал, что ему достаточно будет и пенька, чтобы спокойно отдохнуть. И дерево снова подумало, что оно счастливо. Конец.
Что ж, пересказывать это Людвигу он однозначно не станет.
— Тяжёлое, я смотрю, у тебя было детство, — подкалывает Герман, чтобы не сидеть в растерянном молчании.
— Не особо. Но сказки у няни и правда были оригинальные.
— Лоуренс, может, и заботится о своих интересах, но он сделал жизнь Ярнама лучше, — вылетает, прежде чем он успевает себя остановить. — Его любят не просто так.
— Горожане — да, пожалуй.
— А про Людвига я уверен, что у него есть свои причины…
Мария вздыхает так тяжело и нарочито, что он обрывается на полуслове, и поднимается на ноги.
— Герман, иногда ты тупой как пень. Время на чай вышло, иди помоги расставить стеллажи на втором этаже.
Она не даёт ему ни одной лишней секунды осмыслить её слова, порывисто направляясь к двери — Герман ловит её за рукав уже одной ногой в коридоре, и она оборачивается, подняв брови.
— Что?
Он подумает потом, что она имела в виду. Не так важно. Только сейчас он вдруг понимает, как рад был увидеть, что она в порядке — насколько это возможно. Едва ли хоть кто-то из них будет прежним, но это всё ещё Мария, а не её бледная тень, Мария, которую он знает и…
— Береги себя, — он сжимает её запястье, опустив взгляд.
Её лицо смягчается, и она накрывает его руку свободной своей, невесомо огладив тыльную сторону ладони.
— Ты тоже. И заглядывай иногда. На чай.
— Обязательно, — кивает Герман, и Мария выскальзывает за дверь, растворяясь в потоке людей, солнечных лучах из высоких окон и гуле голосов.
Она права, думает он — хватит прохлаждаться, у них впереди ещё много дел.
В конце концов, до сих пор самоотдача приносила ему если не счастье, то хотя бы удовлетворение от хорошо сделанной работы. В чём же тогда треклятое дерево было неправо?