Work Text:
Бежать-бежать-бежать, подобно загнанному зверьку, дышать без какой-либо надежды на то, что этот глубокий вдох не станет последним, и ты не рассыпешься сотнями маленьких режущих осколков, ну или не превратишься в звездную пыль. Вот был Куроо, и нет больше Куроо. Да и не знает он, как еще описать свои ощущения, которые он испытывает каждый раз, когда в радиусе километра от него находится Акааши Кейджи.
— А поменьше поэзии можно, бро? Я, конечно, все понимаю, — тянет Бокуто, прерывая нескончаемый монолог Куроо, — но вот то, что ты говоришь, я вообще не понимаю…
Наверное, нужно рассказать, когда это все началось?
Не жарко, но и не холодно, просто воздуха нет в помещении, и каждую минуту здесь становится тяжко находиться, пот стекает не то от духоты, не то от нервов, капельки поблескивают от солнца на висках и устремляются куда-то вниз по щекам, по шее, за белый воротник рубашки. Куроо рассматривает и засматривается.
— Взгляд у вас как у маньяка. Мне стоит начать переживать?
— Не дури, Кейджи.
Хотя Куроо знает, не он первый и не он последний, кто так говорит. Стоит ли прислушаться к этому и что-то начинать исправлять? Или он таким рожденный, исправлению не подлежит? Черт знает. Углубляться не хочется. Все не так. Это уже он говорит вслух.
— А как тогда? Вот так? — брови у Кейджи сходятся к переносице, а между ними пролегает морщинка.
Куроо хочет дотянуться пальцами до нее и разгладить, хотя на идеальном его лице даже это не изъян, и вовремя одергивает себя. Не стоит распускать руки. Пока что.
Идет третий ебаный день. Три ебаных дня они пытаются выжать максимум из того, что выжать нельзя, и Куроо не Куроо, если не добьется результата. А нужно ли вообще говорить, что это идея с капитальным крахом у самого старта, заведомо обреченная на провал? Все звезды соединились в созвездия, чтобы сказать: «Какой же ты, Куроо Тетсуро, долбоеб», а самому Куроо хоть бы хны, топит дальше. Ему все нипочем.
Бокуто давно не задает лишних вопросов. Это бессмысленно.
— Ты знаешь, как заготавливают деревья перед рубкой?
— Откуда бы мне знать, Куроо-сан, — резонно отвечает Кейджи, а Куроо лишь хмыкает, ну да, действительно, откуда бы. И продолжает замачивать пальцы в масло.
Освещение меняется тридцать тысяч раз, Куроо даже не считает — к чему это? Он теряет нить своих действий. И мыслей тоже. Мысли вообще хаотичные твари — путаются и разветвляются только так, как им самим нужно. Это раздражает. Куроо не может собрать их в кучку, подумать о чем-то полноценно, или хотя бы заняться делом — хоть каким-нибудь уже делом, а то три ебаных дня, и все такое… Тяжело это все.
Кейджи начинает хмуриться сильнее. Видит же, не клеится нихуя. И Куроо становится на пару секундочек даже стыдно — он его так умолял о помощи, чуть ли не на коленях, а добившись своего — стоят тут вдвоем и тыкаются по разным углам, ничего не могут сделать, совершенно ничего. Куроо скажет с вероятностью на сто процентов — виноват Акааши Кейджи. А кто еще?
Он встает с табуретки и выходит из-за холста, Кейджи не дергается — смотрит лишь и провожает своими бездонными бирюзовыми глазами, а Куроо в них тонет-тонет-тонет, его смывает волнами бесконечного океана, а есть ли вообще такой океан цвета глаз Кейджи? Если нет — Куроо придумает.
Руки распустить все-таки придется. Он же художник, он так видит. Мажет пальцами по белоснежной коже, что почти в тон рубашки и сливается с нею. Ярко-желтые мазки прилипают, тянутся от щек к вырезу на расстегнутой в две пуговицы рубашки. Куроо чувствует мурашки, не понимает только — под пальцами или на себе самом.
— Это какой-то перформанс, Куроо-сан? Я не согласен.
Только кто его слушать будет. Куроо продолжает мазать уже левой рукой, там остатки красной киновари, похожей на кровь, пальцами он очерчивает линию скул, нижнюю губу, подбородок, немного ниже — и у ключиц краска заканчивается, след больше не идет, но Куроо завороженно продолжает вести пальцами. Пачкает рубашку. Естественно, она же, блять, белая. Другого ничего не мог надеть?
И только он касается неподатливых пуговиц на рубашке, а на периферии сознания маячит мерзотная мысль насчет сюрреалистичности момента — он просыпается в холодном, мать его, поту.
— И сны такие, понимаешь, реалистичные, — с набитым ртом говорит Куроо.
После таких снов еще жрать хочется, неимоверно. Он не знает, как это объяснить, да и стоит ли.
— И я в них живу по три дня ровно. А потом просыпаюсь, и оказывается, что спал-то всего часа три с половиной, — Куроо протяжно стонет и утыкается лбом в стол. — Ну как так, бро?
— Это ты с ума сходишь, — авторитетно заявляет Бокуто.
Он точно знает, как и когда люди сходят с ума. Куроо не интересуется откуда, он просто держит в сознании этот факт.
— Я ведь даже в душе не ебу, кто это, — вздыхает Куроо. — Но я знаю, он существует. Кейджи, — смакует он имя на языке, — знакомое ведь что-то, правда?
Бокуто лишь многозначительно хмыкает. В психиатрической лечебнице пациентам и Наполеон знаком вживую, знаете ли. А Ойкава, сидящий рядом, вздымает брови резко, удивленно хлопает ресницами, дожевывает вафлю и выдает:
— Акааши Кейджи?
— А ты откуда знаешь? Я во сне бормотал что ли?
— Он с нами на одном потоке учится, вроде как, — говорит Ойкава. — Только я факультет не помню.
— Вот как.
А потом узнается, что этот Акааши Кейджи отчислился давно, и как найти его теперь — вообще непонятно. Сны продолжают давить с усиленным рвением. Длительность сна все меньше, а продолжительность и тягучесть дней в них все больше. Куроо думает, что он бы так спал и спал до конца жизни. Нечего делать ему в реальном мире.
Стоит только закрыть глаза, как он тут же замачивает пальцы в баночках с маслом, ощущает в носу щекотку химозного запаха, поднимает взгляд, а там он — все так же в белой рубашке, стоит смирно, и на холсте нихуя не нарисовано. Ничего нового.
— Мы закончим когда-нибудь?
— Надеюсь, что нет.
— Как это понимать, Куроо-сан?
Куроо говорит что попало. Не знает, его ли воля слов, или это сны так подстраиваются. Но чувствует, что они на данный момент самые правильные и верные. Хоть и невпопад. Вновь трогает кожу, а когда краска с пальцев стирается окончательно, он чувствует — насколько же она гладкая. А еще почему-то липкая. Окна никогда не пробовали открыть. Наверное, нужно сделать это сейчас? Отрываться не хочется.
Куроо беспомощно смотрит в его глаза и снова тонет. Кейджи лишь вздыхает, безжалостно смеряет его высокомерным взглядом, а потом кладет руку на подбородок, рывком притягивает к себе, и… Звенит будильник.
— Мне кажется, это никогда не закончится. Нужно с ним встретиться.
— Умные мысли посещают тебя все реже и реже, бро, — вздыхает Бокуто. — Нам начинать беспокоиться? Мы тебя теряем? Это же просто сон.
— Понимаешь, мне одновременно хочется все обрубить, а одновременно застрять там навечно, и чтобы никогда не кончалось.
— Бро? — растерянно смотрит Бокуто. — Точно все хорошо?
— Наверное. Не знаю.
Кто-то с силой тормошит за плечо. Куроо мычит, пытается вырваться из цепкой хватки, глаза почему-то не открываются, слова не могут произнестись, язык не шевелится, и сам он тоже как-будто не шевелится. Это странно. Где Кейджи? Почему темно. Отвратительно.
— Куроо-сан! Куроо-сан! Очнитесь!
Все-таки разлепить глаза удается. На потолке — слепящий белый свет лампочек. И воняет. То ли антисептиками, то ли еще чем-то больничным. Первым делом осматривает торчащий катетер из левой руки — приехали. События меняются быстрым водоворотом и понять, где сон, а где реальность — становится невыполнимой задачкой. Со звездочкой.
Огромной такой, блять, звездочкой.
Переводит взгляд с катетера на человека в белом халате возле койки.
— Кейджи? — голос отчего-то хриплый. — Где я?
— Куроо-сан, ну и напугали же вы всех, — вздыхает Кейджи. — Проветривайте хоть иногда в мастерской своей, вы красками новыми надышались.
Куроо со стоном откидывается на подушки. Ну конечно. В этой реальности Акааши Кейджи никогда не станет ему позировать и тем более — не даст под краску свою кожу. Приоткрывает один глаз — а ведь шея вся желтая. И как он ничего не помнит, как посмел забыть такое?
— Это что у тебя? — кивает Куроо на красочное безобразие.
— Когда я к Вам зашел, вы уже сознание теряли, пытались ухватиться хоть за что-то, — Акааши проводит пальцами по шее, Куроо сглатывает вязкую слюну. — Под раздачу попал я.
— Спасибо.
— За что?
— А ты зачем приходил вообще?
Логичный вопрос. Зачем Акааши понадобилось в мастерскую Куроо? Ответа на него он уже не слышит, проваливается в сон. Сначала словно слепят фары, какой-то режущий по ушам визг, а затем будто из-под толщи воды слышатся голоса.
— Шевелил пальцами, да и кардиомонитор как-то странно пищит. Просыпается?
— Не думаю. Состояние нестабильное, сокращение мышц, так бывает.
— Он уже пять лет не просыпается.
Пять лет — это серьезный срок. Куроо даже представить не может, сколько всего можно успеть сделать за пять лет. Вместо того, чтобы так лежать и страдать хуйней без возможности встать на ноги. Он чувствует себя внутри стеклянной банки.
— И вам стоит задуматься насчет этого.
— На что вы намекаете?
— Вы прекрасно понимаете, о чем я.
Наверное, Куроо Тетсуро так и не суждено проснуться в какой-то реальности из существующих. То ли так, то ли в голове. С доктором одной из этих реальностей он согласен — заебало петлять по ним. По кольцам Сатурна было бы проще. Надо отключать.