Work Text:
Вадим больше не появляется.
Просто не приходит на работу. Без единого предупреждения — и не отвечает на звонки.
Алтан первым делом думает: заболел. А может, решил выполнить одно из давних поручений, которые слишком долго откладывал — Алтан ведь сам ему позволял, как и многое-многое другое. Вдруг на этом задании что-то произошло? С чем неубиваемый Дракон не смог справиться.
Или все же... нашел предложение выгоднее и молча ушел, даже не соизволив отписаться. Хотя с чего вдруг — и какого содержания должно быть подобное сообщение? В любом случае эта информация шепотками непременно должна дойти до него.
К концу пятого дня Алтан понимает, что никогда не узнает правды.
— Идиот, — шипением срывается с губ в самый первый вечер, когда он в последний раз проверяет мобильник, а там ни единой смс, даже с неизвестного номера. Алтан откладывает телефон, небрежно заплетает еще влажные волосы и залезает под одеяло.
Дверь закрыта наглухо. По ковру в коридоре никто не шоркает тапками во время обхода, не насвистывает мелодию. Никто не заглядывает к нему, делая шире полоску света, и не желает спокойной ночи. Не хмыкает ласково на «Свали уже». Засыпается легко и быстро.
На вторые сутки Алтан проверяет сообщения где-то трижды за первую половину дня, остальное время занимается делами, пропадает в оранжерее, ведет переговоры по рабочему телефону и косится на личный. Тайно надеясь, что пропустил звук уведомления, так что его может ждать приятный сюрприз. Сюрприза не случается, ничего приятного тоже.
Случаются только срывы по мелочам на охрану и слуг, случается нервная дрожь и смазанные движения, задетые случайно углы, путающиеся мысли. Алтан несколько взвинчен.
— Утэгэ![1] Fuck. Иди к черту, — с такими словами Алтан укладывается спать, предварительно несколько минут пялясь в черный экран, который так и не решается разблокировать. Он знает, что там не будет ничего нового.
На третий день Алтан, словно какая-то влюбленная девчонка, методично просматривает фотографии, присланные когда-то Вадимом, кружочки в их чате. Пытается вспомнить важные для Вадика места, связав их с его отсутствием. Вдруг он замотался и забыл — или прослушал вообще! — что Вадик взял отгул?
Как любой нормальный человек в отпуске, он мог отключить телефон. Но кроме шуток: Вадим далек от нормальности, вовсе не рядовой офисный работник, чтобы позволять себе такую роскошь. Алтану Вадим мог понадобиться в любой момент — и срочно.
Алтан уже нуждается.
Но нет, он не какая-то влюбленная девчонка! С этой мыслью Алтан насилу откладывает смартфон, пытается сосредоточиться на насущных проблемах. Незаменимых работников нет, и отсутствие одного из них не нарушит рабочие процессы, так что заняться поисками новых кадров можно позже. Или этим уже занимается Юма.
Кто знает... Она не очень разговорчива, даром что предельно красноречиво изъясняется своим презрительным взглядом. И плавными, выверенными движениями — передвигаясь бесшумной тенью по этажам его дома.
Приехала из своего Гонконга порядки наводить. Хотя почему из своего? Это и его Гонконг тоже. Только вот особняк, в котором они вместе с Вадимом живут большую часть времени вместе и прекрасно справляются с расширением влияния в Питере — его. И не нуждается в ревизоре.
Алтан с определенного времени изо всех сил старался стать таким, как угодно всем вокруг. Пришлось перекроить себя, свернуть с одного, второго, третьего пути, в конце концов позорно сдаться судьбе. И все равно, даже когда верно служит клану, как и мечтал дед — делает это паршиво. Неправильно.
Юма не дает забыть.
А ведь она абсолютно точно замечает отсутствие Вадима: он, как правило, неотлучно находится рядом с Алтаном. Юма на удивление остается угрюмо-молчаливой, и внутри скребется какой-то червячок. Но мысли тот выдает нескладные — да, Алтан иногда хреново разбирает лепетание внутреннего голоса. Даже после того, как Юма в первые сутки будто невзначай роняет «Теперь тут тише».
— Алтан! — Вечером четвертого дня, когда они сидят за ужином, Юма раздраженно режет почти физически ощутимую тишину между ними. И сюиту скрипа вилок о фарфор прерывает хлопком по столу.
Алтан вскидывает голову и вглядывается в сглаженное тусклым освещением лицо.
— Я же просила тебя. Прийди в себя.
Он сначала хочет возразить, даже огрызнуться. Но тут же понимает, что пол-ужина сидит с опущенной головой. А на тарелке с особой жестокостью препарированы овощи и мясо, но ни единого кусочка в рот не лезет.
— Что еще мне сделать? — Он все-таки огрызается, но очень слабо, беззубо, как, наверное, всегда для Юмы и звучит. — Чем опять недовольна?
В иной раз Юма бы запустила чем-нибудь, хладнокровно и снайперски метко. Как минимум царапнула бы взглядом — а сейчас смотрит своим обычным, надменно-снисходительным. И отпивает вино. Прячет угрюмую полоску губ в бокале.
Алтану искренне любопытно, что за мысли роятся в голове сестры. Хочется заглянуть хоть куда-нибудь, кроме своей. Что полнится сотнями предположений о вариантах случайных смертей — от подвергнутой на льду ноги до оторвавшегося тромба. И километрами проклятий. Все для Вадима.
Как же сильно он ненавидит его сейчас. Как ненавидит Питер, Гонконг и все прочие города, где они еще не побывали. И не побывают никогда. Ненавидит, но все отдаст... За единую крупицу информации: хоть бы и из его собственных уст. Полцарства — за правду. Алтан бы даже поклялся его не убивать.
Ему вдруг становится смешно. Он мысленно гарантирует Дракону не причинять вред? Дракону!
Во-первых, Алтан, как ни старайся, пока не может превзойти человека, который обучал его с самой юности. Навредить получится, только если Вадим поддастся, как на тренировках. Или если начнет кокетничать и лебезить в излюбленной манере — он все-таки удивительно умело сглаживает углы, при всей своей внешней грубости.
Это Алтан еще в день их знакомства понял, только не сразу готов был признать.
Не только сглаживать, но и бесстрашно гладить Алтана по самым острым его колючкам. Он ведь сам как один большой угол, как дикий зверь — лучше убери руки. Вадим умеет сказать правильные и выгодные обоим слова, не изменяя себе. Без заискиваний и притворства. Понимает, когда рот следует закрыть, а когда ему не грозит обзавестись закрытым переломом запястья за дерзость.
Вадим перевернул представления юного Алтана о наемниках, может, о людях в целом. Особенно о людях такой наружности. Вадим порой невыносимо вульгарный, эрудированный в неожиданных областях, красноречивый, изворотливый; знает, где можно отпустить себя, а где прогнуться под изменчивый мир. И не боится прослыть слабым — если это спасет жизнь. Однажды с довольной физиономией поведал что, например, опоссумы, когда притворяются мертвыми, позволяют хищникам даже обоссать себя.
Идеальный работник... Был.
Во-вторых, Вадиму плевать. Он явно не из страха или стыда не попрощался как положено. И не нашлось даже желания поглумиться, ради которого можно оставить весточку бывшему работодателю, рассказать, как хорошо там, где нас нет.
Один раз ему уже довелось существовать в неведении уйму лет, прежде чем узнать, кто виноват в его разрушенной жизни. Прежде чем отыскать объект своей мести. В этот раз вымещать злобу не на кого. И Алтан это ненавидит.
— Забудь о нем.
Юма неожиданно выдает себя. По непоколебимой уверенности в голосе сестры становится ясно, что Вадим уже никогда не войдет ни в эту дверь, ни к нему в спальню, ни в оранжерею — своими огромными лапищами разорять мраморные клумбы.
— Что ты сделала?
— Пока ничего, — хмыкает она. — Но пытаюсь привести твои дела в порядок. И потому прошу отложить детские истерики на потом. И взять себя в руки.
— Истерики? — шипит Алтан, глядит с вызовом, а поджилки-то трясутся. Она приструняет его острым, как лезвие, взглядом. Алтан звучит более смиренно: — Я лишился лучшего своего человека.
— Ты носишься со своими юношескими привязанностями, только и всего. Но меня-то не обманывай. Пора повзрослеть. — И, прервавшись на вино, добавляет бесцветно: — Незаменимых людей нет.
— Это ты текучку в клане так оправдываешь?
— Замолчи. — Снова режет наживую взглядом, резко ставит бокал на стол. Орбитокластом и молоточком вбивает свои слова ему в подкорку: — Ты его разбаловал, слишком многое прощал. Баатар такого не позволял. Он по струнке у него ходил, прилизанный, хорошо одетый и с суровой мордой, как и положено верному псу. Ты подпустил его слишком близко и тем самым сделал слабым звеном. Это неизбежно бы привело к твоему краху.
Все-таки Юма вовремя тормозит и снова прячет весь возможный компромат на себя за ледяным, высокомерным тоном. И Алтан, как ни силится, за каменной маской никаких ответов отыскать не может. Без доказательств обвинения выдвигать опасно. Да с Юмой рядом и дышать непочтительно — уже риск.
Кажется, Алтан вообще не дышит вот уже четвертые сутки. Свисает с балки, кряхтя, а снизу кто-то неряшливо прихватывает его ноги. Алтан в подвешенном состоянии, пока точно не узнает, какая из его догадок верна. Какой из всех возможных ударов нанесли ему в этот раз.
Была б его воля, он бы себе не позволил поворачиваться спиной, как бы сильно ни хотелось расслабиться. Но воли не было.
Уж Юма-то должна понять! Если не выяснить, с какой стороны прилетело, в следующий раз тебя снова застанут врасплох, и это может стать фатальным. Юма, которую дед взял под свое крыло с ранней юности, уже научена — и подготовлена к любой атаке, а Алтан такой силой не обладает.
И раз пока не может ни на что повлиять, остается хотя бы перестать постоянно прокручивать это в голове. Но даже с этим Алтан не справляется.
Сестра, разумеется, ошибается не во всем. Вадим действительно тот самый человек, отношения с которым завязались в очень нежном возрасте. Когда девочки мечтают о принцах и удачной защите диплома, а мальчики… О том чтобы их поняли. И не пихали силой в багажник, чтобы увезти в другой город на учебу. Вадим тогда до странного легко с этим справился.
Хотя возраст этот был не так давно, если подумать. Слишком быстро пришлось сменить юношескую прыть и упрямство на покорность. Алтан и заметить не успел, как те далекие воспоминания потускнели и стали сродни выцветшим фотографиям, что висят на стене в бабушкином доме.
А у Алтана-то ни одной живой фотографии уже нет, все цифровое.
— Что, черт возьми, могло случиться? — рявкает он вслух, поднимаясь с кровати, в пятую ночь, в которую уснуть совсем не получается.
Обмануть себя не получается.
В начале можно с легкостью поверить даже в то, что Вадим прибухнул и валяется у себя с похмельем, пусть он и бокал-то принимает только с рук Алтана — в особенно удачные для них дни. По прошествии стольких дней не получается даже сделать вид, что Алтану безразлична пропажа рядового наемника. Ведь Вадим гораздо больше этого.
Но чуть меньше, чем он, надо полагать, о себе думает. Поэтому Алтан и допускает, что Вадим без спроса мог себе отпуск устроить, зная, что ему все с рук сойдет. Сошло бы? Кто знает. Точно не Алтан, который уже не верит ни в одну из своих версий и попросту мечется внутри сжимающейся клетки. И только хочет громко вскрикнуть. Но кричать не выходит. Уже очень давно.
Алтану пришлось привыкнуть молчать. Откладывать детские истерики. Он научился курить, нюхать, нарушать законы чужой страны, забываться во внимании девушек и парней, заглушать надоедливые мысли басами из колонок и бить. Бить, бить, бить.
Он бездумно трет сбитые костяшки, когда подходит к окну. Наблюдает, как в широком потоке фонарного света дребезжат хлопья снега. Ложатся на уже укрытый толстым слоем ряд машин — автомобиль Юмы с гонконгскими номера, автомобили ее подчиненных. И зачем явилась? Чего ищет? Что сделала с Вадиком? И она ли?..
Жив ли Вадик вообще? И если нет, то по чьей вине? От чьего-то точно выверенного удара или случайной пули, от которой не смог увернуться? Он хоть и тренированный, бесстрашный и хитрющий, как опоссум, а еще неубиваемый и невыносимый, а все-таки человек. Обычный смертный.
Хотя и впрямь — обычного в нем мало.
В животе стягивается, словно паразит, тугой узел, когда Алтан на секунду всерьез представляет, что Вадима больше нет. Нет более яркой подобной сцены в воображении, чем та, что случилась в бабушкином доме. Точнее, не случилась — из-за того, что пистолет в слабых, трясущихся руках выстрелил тогда.
Обстоятельства, благодаря которым они познакомились, со временем неизбежно поблекнут в памяти, Алтан не любит к ним возвращаться. В них — какая-то необъяснимая угрожающая сила.
Они друг для друга чужаки. Но так уж вышло, что в переломный момент его жизни рядом оказались бабушка и Вадим. Вадим, который коварно настиг его в единственном месте, где Алтан мог расслабиться, на мгновение снова стать счастливым ребенком, раскладывающим пучки трав на покоцанном столе, а не уставшим, вечно злым и потерянным юношей. И удивительно, как быстро он перестал чувствовать свое тайное убежище оскверненным этим самым чужаком.
Алтан бы и сейчас с удовольствие уехал в бабушкин дом, но Алтан уже давно — уставший, вечно злой взрослый с кучей обязанностей.
Может, все-таки не вечно злой. На Вадика сложно злиться, даже если тот врывается в оранжерею и наглыми ручищами срывает драгоценные бутоны. Сестра не во всем ошибается, он и правда слишком многое прощал. И еще простил бы не раз.
Даже просто оставаться угрюмым рядом с Вадимом трудно, пусть зачастую и удается держать лицо. Вадим любит сыпать дурацкими шутками, а Алтану все, как на зло, по вкусу. Вечно клоуничает и сыпет рандомными фактами — то из документалок Дискавери, то из мифов Древней Греции. Удивительных контрастов человек.
Алтан уже и позабыл въедливый, хмурый взгляд, с которым тот явился в бурятскую деревню. Растерянного и мягкого Вадима он видел в последний раз там же, когда тот бережно касался его трясущихся рук, обагренных первой кровью, и просил отдать оружие. И когда бабушка зашивала его рассеченную бровь, а Вадим, беззащитный и доверчивый, смирно сидел на табурете.
Дураком не был, а был вымуштрован достигать поставленных целей — и выбирал улыбаться блаженно, под стать свидетелю Иеговы, каждое поручение бабушки выполнял, сыпал благодарностями. С Алтаном ласковыми словами не играл: «Варианта, где я уезжаю без вас, не предусмотрено». «Вы мое задание» или как там...
И все еще это было в разы любезнее, чем что угодно обращенное к нему после той аварии.
Сложно было поверить, что кто-то присланный дедом мог так себя вести. В целом — и лично с ним. До самого последнего дня Вадим оставался терпеливым и… внимающим. С достоинством терпел его дерзость и не поддавался на провокации. Выслушал даже гневную тираду, что явно не было прописано в рабочем контракте.
Много чего Вадим делал вне рамок своих обязанностей.
Он не обязан был любезничать, вести переговоры с нахальным подростком, становиться его нянькой, не обязан был прикрывать от деда, помогать с учебой в ненавистном универе, тренировать, спасать от приступов в поганую погоду, когда выкручивало ноги, и делать массаж.
В тот самый день, когда Алтан осознал, что с криминальным наследием своей семьи неразрывно повязан, в день прощания с глупыми мечтами Вадим дал ему совет. Без издевок и насмешки, удручающе прямолинейно произнес простые истины. И Алтан окончательно перестал видеть в нем бездушного пластмассового солдатика.
И не побоялся признаться себе, что заинтересовался. Загорелся узнать, что на самом деле кроется за этой горой мышц и яркой татуировкой. Кричащей, как агрессивный окрас у рептилий. Вадим оказался далек от занудного взрослого, который принял правила игры и назидательно поучал всех вокруг. Алтан был счастлив это обнаружить. Был счастлив, что ему позвонили увидеть «настоящее лицо».
После нескольких лет тоскливого одиночества, после того, как потерял всех друзей по милости деда, как потерял последние капли самоуважения, позволив обращаться с собой как с игрушкой, Алтан получил немного внимания и, пусть и оплаченную кредиткой, заботу от «истукана без мозгов». И оказался повязан с ним вплоть до этого дня. Познавал, признавал, вникал, менялся и матерел под его пристальным наблюдением и мягкими наставлениями, пока не стал тем, кем является сейчас.
И, может, Юма права насчет юношеских привязанностей. Только чувства — не слова, так легко не вырвутся наружу и не растворятся в прогретом дыханием воздухе. Чувства — липкие, вязкие, опутывают внутренности и становятся неотъемлемой частью тебя.
Он проводит ногтями по животу, наивно надеясь так избавиться от напряжения внутри, но желудок скручивает, удары сердца отдаются в висках и голову немного ведет. Алтан слишком долго носит в себе эту тоску. И тяжесть самосбывшегося пророчества. Все-таки Вадим его предал.
Все-таки все страхи с того самого момента, когда он стал его личным телохранителем, стал кем-то бо́льшим, чем строгое лицо из толпы охраны, оправдались. Вадим с самого начала казался искренне заинтересованным в благополучии Алтана, не давал повода усомниться в своем профессионализме, но никогда не скрывал своей сути. Алтан повелся на эту искренность, проникся, научился доверять.
Вадим все это время держал его на прицеле.
И наконец выстрелил.
***
— Ничего удивительного в этом поступке нет, — Юма продолжает усиленно делать вид, что она тут ни при чем.
И… честно говоря, Алтан ей почти верит. Кто угодно мог предложить Вадиму больше — деньги не пахнут руками дающего. Без разницы.
— Ты знаток человеческих душ, — безэмоционально язвит Алтан, наблюдая, как быстро удобрение впитывается в землю.
Быть может, это его слабое возмущение в голосе наконец ее прогонит. Потому что побыть наедине даже в своей оранжерее не получается, Юма по пятам за ним ходит, незримо присутствует рядом постоянно. Словно боится, что Алтан к Вадиму сбежит. Или поползет на коленях. Но Алтан не побежит. И бежать-то некуда.
— Инстинктивные действия легко предугадать. А наемник не кто иной, как животное с инстинктами. И мыслит ровно так же. Когда они ранены и загнаны в угол или когда их поманят лакомством повкуснее.
Алтан не особо вслушивается, размышляя о своем.
Ей-богу, как современная интерпретация Ромео и Джульетты от Нетфликса, где злые родственники удерживают влюбленных порознь. Только ничего общего со сказкой их история не имеет: может, возлюбленный и заперт в башне, но испытаний для удалого молодца не предусмотрено, потому что и молодца-то нет. Алтан на мгновение веселеет, осознав, что в одной мысли уместил Шекспира, Нетфликс и русский фольклор. Интересно, откуда в нем все это намешано?
Слабая улыбка, укрытая от сестры зелеными зарослями, быстро сходит с лица. Юма собой и своими нравоучениями заполняет все пространство — и Алтан почти задыхается.
И сиротливо жмется к глянцевому, расписанному белесым узором листу, втягивает влажный воздух, пропитывается чужой прохладой. А хочется теплом…
Тяжелые двери в оранжерею распахиваются, слышатся скрипучие шаги ботинок по кафелю, и Алтан ожидает услышать отчет одного из наемников Юмы, и Алтан с надеждой представляет, как эта новость займет сестру и она оставит его ненадолго.
Но раздается:
— Доброго вечерочка, ваше золотейшество. Госпожа Дагбаева.
И Алтан замирает, каменеет, натягивается стальным прутом, перестает дышать. Вот как оно не дышится по-настоящему...
Он безотчетно тянется навстречу знакомому голосу, выходит на свет, видит раскланявшегося перед Юмой Дракона. Волосы влажные, на дубленке пятна растаявшего снега, под ботинками лужицы.
Губа разбита. Синяк под глазом, на скуле кровоподтек. И, кажется, несколько внутренних органов повреждены, судя по выраженной складке между бровями, когда он выпрямляется.
Но на лице извечная Вадимова ухмылочка.
И Алтан неотрывно смотрит ошалелыми глазами — и впервые совершено неважно, насколько глупо он может выглядеть. Его внимание быстро увлекают переглядки Юмы и Вадика. Юма точно что-то предприняла. Потому что в ее глазах, всегда холодных, поддернутых неприязнью ко всему живому, пылает пожар. Ведь Юма Дагбаева ненавидит, когда что-то идет не по ее замыслу.
И когда кто-то оказывается еще слабее, чем она предполагала. Они с Вадимом теперь для нее в одной связке. Хотя как это можно считать слабостью? Пойти против Юмы. За это надо давать медаль. И приз зрительских симпатий за то, какая по такому поводу нелепая растерянность проступает сквозь ее непрошибаемую маску.
Юма первым делом точно предложила денег. Возможно, для Вадима это было слишком мало, возможно, что-то иное оказалось гораздо бо́льшим. Хотя Юма вряд ли бы ошиблась и не рассчитала достаточно привлекательную сумму. В любом случае это могло не сработать, и тогда она использовала беспроигрышную формулу — деньги плюс угрозы. Только чем угрожать Вадиму? Насколько Алтан знал, у него никого не осталось. Только если он…
Только если он.
Или просто собственная жизнь. Вроде как жизнелюбивый Дракон ею дорожит. И все же стоит сейчас в его оранжерее, запыхавшийся, искалеченный, вдыхает густой аромат цветов, без намека на почтение смотрит Юме прямо в глаза.
Она, неспешно поднявшись, двигается к выходу, останавливается прямо напротив Вадика, шевелит губами — Алтан ни звука не слышит. На лице Дракона обозначается напряжение, но вскоре тает, когда Юма еще даже не смыкает рта — секундная слабость.
Юма уходит. Вадим стоит на прежнем месте некоторое время, смотрит на Алтана, улыбается, приветствуя уже безмолвно, как старого друга, извиняется где-то в глубине этого взгляда, а потом шагает к дивану. Садится и тут же сгибается, упираясь руками на колени. Горбится, дышит, молчит. Пока Алтан не возникает рядом.
Он без лишней нежности, но аккуратно приподнимает его лицо за подбородок. Ясные глаза доверчиво глядят в ответ.
На уме тысяча вопросов. Множество выдуманных и почти доказанных версий, фундаментом заложенных в баррикады вокруг разбитого сердца, сыпятся мгновенно. В голове разруха, пыль плотно вбивается в воздух, видимость нулевая.
— Где ты был?
— В… передрягу попал, — недолго подумав, отвечает Вадим.
— Как выбрался?
Вадим самодовольно кривит рот, растягивая зажившую ранку на губе. Алая росинка проступает в трещине.
— Исключительно на силе любви... к деньгам. Которые вы мне из жалованья урежете, если много прогуляю.
Алтан присматривается к припухшему глазу.
— Кто тебя?
— Сам… Нарвался. — Вадим чуть кривится, когда Алтан поворачивает его лицо другой стороной к себе. — Виноват.
— Больно? — И зачем-то проводит подушечкой пальца по чужой губе. Улыбка давно их не трогает.
— Мгм, — коротко кивает Вадим.
Вадим может себе позволить секундную слабость, Алтану удается выкрасть себе минуту. Когда он без единого слова покидает оранжерею, чтобы подняться на кухню и достать из морозилки пакет замороженных овощей. Брюссельской капусты, кажется. Алтан не разбирает в темноте, да и это не его — запасы Вадима, который только овощами и белком питается.
И уже не до того, когда Алтан упирается в края столешницы, жесткие грани пакета впиваются в кожу ладони. Он пытается унять накрывшую все тело дрожь. Уговаривает ноги не слабеть, потому что ему еще предстоит вернуться. И зажмуривается в полумраке кухни, словно солнце нещадно слепит. Словно пытается прогнать дурной сон. Все эти пять с половиной дней кошмара.
Он возвращается с подтаявшими овощами и обмороженной ладонью, придерживает холод у лица Вадима всего несколько секунд, совсем скоро одергивает руку. Без промедлений движется прочь. Дело, конечно, не в том, что Вадик накрыл его горячей ладонью в попытке придержать пакет драгоценной брюссельской капусты.
— Вашество, вы чего?
— Иди помойся. От тебя страшно воняет.
Алтан не прекращает уверенно шагать. Подальше, подальше.
— Вашество. — Вадим направляет на него пистолет, Алтан упорствует, сжимая рукоятку собственного оружия. — Золотейшество, — в голосе переливается снисходительный смешок, довольный такой, ласковый. Вадим подскакивает с дивана, Вадим целится. И Вадим стреляет: — Алтан...
Алтан убирает палец со взведенного курка.
Ничто не звучит так, как звучит его имя из уст Вадима.
Когда Алтан разворачивается, Вадим возвышается над ним своим крепким телом. В сантиметрах от его такого же крепкого, уже натренированного, в строгой черной рубашке, но Алтан чувствует себя дрожащим листком на подгнившей веточке. Слабостью это все еще не становится — Юма своего не получит! — но слабостью ощущается.
— Намда бү гомдыт,[2] — бормочет Вадим. Это он в первую очередь выучил, и выходит уже неотличимо от носителя. А потом медлит, смешивается, в своем стиле — с неубиваемым самодовольством. — Бэлэг.[3] — И достает из кармана дубленки пакетик. С семенами. На обложке ярко-желтые цветки простой садовой купальницы. — Энэ...[4] хурьган заhаа.
Вадим не боится сесть в лужу, даже говоря на чужом языке. Алтан еле сдерживается, чтоб не прыснуть позорно, как пятиклассник из-за слова «многочлен». Цветы у них наименовались по признаку схожести с частями животного. Цветки купальницы похожи на «яички», причем строго «ягнячьи», так и прозвали. Вадиком, разумеется, название цветка было нагуглено ради этого представления бурятского театра драмы и садоводства.
Вадим делает все в своем стиле, даже эту дурость.
— Смотрят из канавки, — начинает он с чувством и расстановкой, — желтые купавки. У них на самом донышке горит кусочек солнышка.
После прочтенного стишка с самым дурацким выражением лица из арсенала Вадима смеяться уже не хочется. Хочется что-нибудь запустить в этого невыносимого идиота. И где-то в сторонке влюбленно вздохнуть. И зажать его лицо в ладонях со всей силы. Чтобы затем…
Вадим абсолютно точно невыносимый — но уже целый мир становится таким без него рядом.
— Ши убуштэ,[5] — бурчит Алтан, косясь на упаковку. Это выражение Вадиму тоже известно с давних пор. И напоследок добавляет чуть мягче: — Тэнэг.[6]
На этом можно заканчивать, другие слова Вадим точно не разберет, в других словах он и не нуждается. Да и «подарок» свой откидывает в сторону, когда Алтан брезгливо тянется рукой. И вдруг достает настоящий из-за пазухи. Несколько потрепанных тюльпанов. Гордо произносит «золотая свеча» на бурятском:
— Алтан зула.
— Садись, пять. Надеюсь, ты доволен?
— Чем, золотейшество?
И улыбается — дурак дураком. Хотя вопрос и правда довольно общий. Алтан прощает.
— Тем, что я тут извелся.
Алтан комкает букет в кулаке — лепестки летят в лицо Вадиму, он забавно морщит нос, не меняет веселость на немилость. Алтан тогда бьет в плечо, не в полную силу, конечно, но сильнее, чем ожидал. Чувствует, как уже разбитые костяшки стучат по тугим мышцам, как это приятно. Бьет еще раз, сильнее, упоеннее. Лупит в грудь, учащает удары, пока Вадим не перехватывает за запястье. Бережно, почти боязливо. Как если за это может прилететь вдвойне сильнее.
Не прилетит. Рука Алтана в мгновение слабеет от этого жеста. Вадим пользуется этим, обхватывает крепче, кладет на ладонь к себе, рассматривает.
— Вижу вы мне быстро замену нашли, — задумчиво тянет он. — С кем-то тренировались. Ну и как его имя?
Алтан стоит на месте — как прирос. Как бы сильно ни хотелось сбежать. И даже дожидается, пока Вадим подберет с пола пакет из морозилки и слабый холодок коснется разгоряченной кожи.
— Давайте я разденусь… — и тут же снимает дубленку, под ней дурацкий свитер, напоминающий ему и самому Вадику, наверное, о его другой стороне. Стороне воспитанного мягкой женщиной мальчика, бабушкиного внука, а не обольстительного и смертоносного наемника в обтягивающей майке. — И мы обработаем ваши раны как следует.
Пальцы касаются плеча и усмиряют засуетившегося Вадика. Алтану очень хочется — глубоко-глубоко под ворохом сложных мыслей и нерешаемых задач — просто обнять. Что-то вроде. Что-то, что обычно делают, когда близкий человек возвращается после долгого отсутствия. Почти что к жизни, почти что после смерти. Алтан точно успел похоронить его. Или их… отношения. Рабочие так точно.
Но решительность он всю израсходовал на то, чтобы в эти дни защищаться от Юмы, отбиваться от ее неуловимых шепотков — как шайтан над ухом. Она твердила, что без Вадима спокойнее, тише, лучше. Правильнее. Но вот Вадим приходит — и только тогда становится хорошо.
И Вадим делает шаг вперед, так что теперь они стоят близко друг другу. Словно бы и обнимаются. Алтан практически касается своей грудью его, сжимает чужое плечо до белых пальцев. Вадим дышит где-то сверху, Алтан пялится на свитер.
— Вадик, — зовет решительно, удерживая на языке слова, что так и норовят скатиться обратно в глотку и там пропасть навсегда, — ты же знаешь, что ты для меня незаменимый… сотрудник? Что я ценю тебя. И если ты однажды решишь, что разницы никакой нет и захочешь сменить место работы, то знай, что эта потеря… будет для меня ощутима.
Вадик хмыкает, будто не верит ни единому слову. Но таков уж Вадик, у него вечно такой вид — «Не верю, не доверяю, не проведете». Он в каком-то смысле, оставшись так надолго с Алтаном, тоже учился заново доверять. И тоже слишком многое ему позволял и прощал. Наверное, так же ждал подвоха. Думал, что Алтан постоянно держит у его виска дуло. Не стреляет, но целится.
Наверное.
— Ва-ашество, — елейно тянет Вадим в ответ, — вы же знаете, что я ценю нашу многолетнюю дружбу? — Алтан поднимает глаза, Вадим подмигивает. — И за эти годы у меня атрофировалась алчная жилка, из-за которой я бы мог покинуть вас — едва меня поманят свеженапечатанной пачкой?
Всегда так тянет игривым голосом, театрально ресницами хлопает, еще раскланяться может. Напускает такой вид «Я играюсь, шучу, не верь, не доверяй». А Алтан почему-то все равно ведется.
Он отстраняется. Немного, чтобы не стало снова холодно, как под снегопадом на улице, что он наблюдал сегодняшней ночью, не выпуская из мыслей грубых черт знакомого лица. Скользит взглядом по ним, теперь мягким, родным. Приятным глазу. Потому что Вадик, потому что в его любимой оранжерее, потому что живой, пусть и помятый.
Потому что все-таки не выстрелил.
— Может быть и знаю... — И всегда знал.
Алтан тянется и мягко касается обветренных губ поцелуем — трусливо жмурясь до тех пор, пока не чувствует прикосновение теплой ладони к своей шее.