Chapter Text
Тепло –
невесомое вещество, более или менее наполняющее
все тела, весь мир, или состоянье тела, вещества,
которое рождает в живом существе особое чувство.
Владимир Даль
Маленькой девочкой Эри очень боялась крови. Много позже она пыталась вспомнить, как возник этот страх, но так и не смогла.
Возможно, появлению его способствовали уличные мальчишки, кидавшиеся парафиновыми бомбами и пузырями с краской. Они неожиданно выскакивали из-за угла, размахивали руками, кривлялись и кричали на разные голоса.
Может, дело было в чахоточном старике из соседнего дома – худом и бледном. Он гулко кашлял днями напролёт, делая короткие перерывы только для того, чтобы сплюнуть аккуратный вишнёвый сгусток в краешек полотенца, висевшего у него на шее.
Однако, вероятнее всего, он возник после случая, когда один из рабочих, перестилавших крышу дома напротив, не удержался и сверзился на землю. Эри не видела тогда падения, не слышала удара о мостовую. На улицу она выбежала, привлеченная собиравшейся толпой. Окружившие мертвеца были молчаливы и печальны, женщины тихо плакали. Тело тут же накрыли простыней, и вместе с остальными Эри стояла и смотрела, как ширятся красные пятна по белой ткани. Именно тогда, наверное, она и присоединилась ко всеобщему заблуждению о том, что кровь и жизнь, если не одно и то же, то что-то очень близкое.
* * *
Детство Эри пришлось на первые, самые невесёлые, послевоенные годы. Страна в ту пору, всё ещё пошатываясь, медленно поднималась из разрухи. Деньги по-прежнему не стоили почти ничего, но еду уже можно было заработать честным трудом, пусть для этого и приходилось гнуть спину с утра до ночи. Самые разрушительные сражения обошли столицу стороной, и всё же слишком многие остались без крыши над головой. Хотя по дорогам не бродили шайки мародеров, в городах хватало карманников и бандитов всех мастей. На улицах и площадях жгли костры бездомные и увечные. Днём сотни беспризорников слонялись по улицам, играли в ножички, выпрашивали подачки и тянули жалобные песни про Каргалагаму-маму. С наступлением темноты они сбивались в небольшие, отчаянно враждовавшие между собой банды, и даже полицейские патрули предпочитали обходить стороной места их столкновений.
Родителей Эри поселили на северной окраине города, на одной из косых улочек, что спиралью закручивались вокруг недостроенной водонапорной башни. Дома здесь почти не пострадали, а вот прежних жильцов совсем не осталось. За месяц до конца войны в попытках сдержать наступление военные подорвали хранилища химического завода. Ветер переменился, и облака хлора прошли по жилым кварталам. В живых остались только рабочие, бывшие в ту пору на строительстве башни, да дед-кашлюн из дома напротив, пересидевший, как говорили, отраву, закупорившись на чердаке. К названиям улиц, носивших прежде имена мастеровых кварталов, с чьей-то лёгкой руки прилепилось слово «травленых», и, как ни боролся с этим муниципалитет, даже письма порой приходили, адресованные на улицу травленых Дубильщиков или травленых Жестянщиков. Эри жила на улице травленых Лудильщиков.
Из той, городской, жизни Эри запомнила мало. Позже, пытаясь вспомнить то время, она садилась, зажмурив глаза, но на ум приходили только отдельные картинки – вспышками, короткими сценками.
«Лето» – говорила она себе, и перед глазами появлялся двор, залитый солнцем. По нагретым камням спешат по своим делам жуки-пожарники. Рыжие муравьи, выстроившись дорожкой, бегут по штукатурке стены, в трещинах которой устроены их гнёзда. Божья коровка семенит по ладони, но остаётся сверху, потому что Эри поворачивает руку. Она бежит, бежит, и вдруг искоркой взлетает в небо, раздвинув на две части панцирь. Эри провожает её взглядом.
«Осень» – она держится за руку отца. Они собирают листья чтобы украсить дом к празднику: жёлтые – похожие на руки с растопыренными пальцами, оранжевые – как обсыпавшие ветку маленькие сердечки и красные – широкие и неровные.
«Зима» – мама показывает лампу с пляшущим внутри язычком пламени. Если поставить на окно, отец будет знать, что его ждут. Эри лежит на подоконнике и дышит на стекло – всё в ледяных узорах. От дыхания на стекле проявляется тёмный кружок, и Эри придвигает к нему лампу, чтобы огонёк лучше было видно со двора.
«Весна»… Весну Эри помнила слишком хорошо – ту весну, в которую ей исполнилось шесть, весну, когда она сыграла в прятки с мальчишками, угодила в лечебницу и ощутила первый раз холод мира.
* * *
Народ на Травленых улицах собрался разный: кому-то, как родителям Эри, выдали ордер на проживание, другим жильё досталось по наследству, третьи, бежав в своё время от войны, возвращались теперь на старое место. Случалось, в одной квартире селилось сразу несколько семей – до поры, пока не удастся найти что-то лучше. Надолго не задерживались: Травленые улицы имели дурную славу. Говорили, что яд, прошедший здесь, не выветрился, остался в домах. Копился в подвалах и простенках, действовал исподволь, незаметно. Власти, конечно, утверждали, что район безопасен, но мало кто верил. Потому соседей знали плохо: только приехавшие могли через неделю перебраться куда-то ещё, и зачастую одна комната меняла нескольких владельцев меньше, чем за месяц.
Отец Эри прошел войну, начав рядовым в пехоте. Форсировал под огнём противника реку Крах, выходил из окружения под Гемиртой, брал штурмом Кагарту и вернулся домой в чине ротного. «Две руки, две ноги, голова на плечах – любил он повторять, сажая дочь на колени, – у других и того нет». Как отставник, отец имел право на льготы, и потому комнатка, которую им выделили, имела отдельный вход. Располагалась она на втором этаже, и чтобы войти, требовалось сперва подняться по шаткой железной лесенке. Стены между комнатами не отличались толщиной, и, даже не вслушиваясь, можно было разобрать, о чём говорят соседи. Оставшись одна, когда отец уходил на работу, а мать отправлялась хлопотать о квартире («настоящей квартире», как она говорила), Эри нередко прикладывала ухо то к одной стене, то к другой, слушая обрывки чужих споров. Подолгу стояла у окна, оперевшись на истрескавшийся подоконник, и смотрела, как играют во дворе дети.
Невысокая, бледная, худая – Эри не выглядела здоровой, и мать редко разрешала ей гулять. Говорили, по городу ходят желтуха и тиф. Каждый раз, выпуская дочь на улицу, мать заставляла по возвращении мыть руки до локтей, пока от губки не покраснеет кожа. Однако Эри и без того недолюбливала дворовую компанию.
С девочками она чувствовала себя чужой. Те всё время возились с куклами: пеленали, кормили с ложечки, разговаривали с ними. А ведь куклы не то, что мёртвые, даже хуже – живыми-то никогда не были.
Другое дело мальчишки, шумный народ. Они бегали гурьбой по окрестным пустырям, кричали во всю глотку, дрались с соседними дворами и объединялись с ними против соседних улиц. Собирали на пустырях патроны, оставшиеся после войны, и кидали в костёр. Привязывали кошкам и собакам к хвостам громыхающие железяки. Дразнились обидными словами. Безнаказанность их выходок бесила и манила одновременно. Нередко Эри задумывалась, почему мальчишкам спускают с рук всё то, на что её собственные родители никогда не закрыли бы глаза. Ответа она не находила. Сами же мальчишки, кажется, достойной компанией Эри не считали, и чаще всего просто не обращали на неё внимания.
Тем не менее, одним весенним днём, когда последний снег уже исчез во дворах и на улице, а первые листики на ветвях жимолости ещё не появились, они позвали её в игру – оттого лишь, что не хватило кого-то для ровного счёта. Именно тогда, во время той игры, она впервые поняла, что другие не делают разницы между живым и неживым, по крайней мере, той разницы, что существовала для самой Эри.
* * *
Дворы по соседству с недостроенной башней выглядели в большинстве своём одинаково: квадратные площадки, мощённые булыжником, несколько чахлых деревец в центре, двух- и трёхэтажные домики вокруг – того же тёмно-серого кирпича, из которого сложена вся Каргалагама. От улицы двор огораживала невысокая, в человеческий рост, стена со скрипучими чугунными воротами в середине. К этой-то стене и стал мальчишка-птицелов, уставившись в щербины и трещины. Выждав, принялся громко считать: «Двенадцать птиц сидели на ветках, двенадцать птиц окажутся в клетках…» Остальные бросились врассыпную по двору: взбираться по вихляющим под ногами лесенкам на чердаки, хорониться в канавах, втискиваться в пустые бочки, успеть первыми к заранее примеченным укрытиям. Эри тоже побежала, с каждым шагом отставая всё больше, но скоро остановилась. Дождавшись, пока не исчезнут спины бегущих впереди, выскользнула тихонько за ворота и остановилась с другой стороны стены, прямо напротив водящего. Ей не раз доводилось видеть, как играют в птицелова, но точных правил Эри не знала, лишь догадываясь о том, что нужно как можно дольше оставаться ненайденной. Она давно присмотрела укрытие меж так и не возвращённых на крышу листов кровельной меди, но добраться туда, пока птицелов перечисляет птиц, она бы не успела. Кроме того, Эри понимала, что в компанию позвали её случайно – под руку подвернулась. По этой причине ей хотелось найтись возможно скорее, не участвовать в изначально несправедливой игре.
Птицелов за стеной крикнул: «Я иду искать!», и Эри напряглась, ожидая, что он вот-вот её обнаружит. Однако вместо того, чтобы выскочить за ворота и схватить её, птицелов направился прочь – вглубь двора. Неуверенными шагами отдалялся от улицы, готовый в любое мгновение сорваться назад. Заглядывал за углы, приседал рядом с оконцами подвалов и сохнущими на верёвках простынях.
Он ходил туда-сюда по двору, но не находил ни её, ни другого мальчишку, сидевшего под перевёрнутой вверх дном лоханью. Птицелов прошёл в двух шагах от того, так и не заметив. Двинулся дальше. Сперва Эри решила, будто птицелов притворяется, что не замечает их обоих. Однако через минуту он вернулся с другими пойманными, и уже вместе они снова пропустили мальчишку под лоханью. Не понимая, как такое возможно, Эри совсем упустила момент, когда кто-то из них вскарабкался на стену и обнаружил её.
Весь вечер Эри думала о том, как же вышло. Недоумевая и сомневаясь, наконец, задала вопрос иначе: откуда она сама знала, где находятся мальчишки?
Прежде такие мысли не приходили в голову. Эри всегда знала, есть ли рядом кто-то живой и тёплый, и ни разу не задумывалась о том, что у других может быть иначе.
Утром следующего дня Эри сама попросилась в игру. Её не взяли. Тогда, сев на лавку по соседству с дворовым котом, она снова стала следить за игроками, теперь уже чтобы убедиться – правда ли они могут только видеть и слышать друг друга.
Не вполне доверяя догадкам, Эри устраивала проверки родителям. Пряталась в комнате, на лестнице или во дворе, затихала и ждала, пока отец или мать не начнут искать её. Подкрадывалась неслышно к матери и стояла за спиной, пока та, обернувшись, не вздрагивала от неожиданности и не говорила: «Эри! Нельзя же так пугать людей!». Родители считали это игрой, шалостью, а она снова и снова проверяла их, желая удостовериться наверняка – они тоже ничего не чувствуют.
Следя за мальчишками во дворе, испытывая родителей, Эри пробовала понять, как это получается у неё самой, но выразить чувство словами не удавалось. Больше всего это походило на то, когда купаешься в осенней речке и чувствуешь под водой прикосновение тёплого ключа – мимолетное, лёгкое, но очень явственное. Вот только тепло, шедшее от кого-то живого, ощущалось не кожей, а где-то внутри.
Эри не говорила родителям о том, что может что-то, чего не могут они. Ей не раз приходилось видеть, как лупят мальчишки тех, кто подглядывал во время игры, а то, что она умела, изрядно смахивало на жульничество.
Жульничество это, однако, оказалось очень интересным. Эри по-прежнему не водилась ни с кем во дворе, но теперь компания её и не манила: она придумала много новых игр. Часто садилась, закрыв глаза, у ворот на улицу и пыталась угадать, кто пройдет мимо: кошка или собака, мужчина или женщина, взрослый или ребенок. Каждый был тёплым по-своему, но пытаясь описать различия, Эри терялась: ей не хватало слов. Кошки походили на банку с горячей водой, обёрнутую толстой марлей: руки греет едва-едва, но знаешь, что внутри кипяток. Собаки напоминали котелок с закипающей похлёбкой – стенки разогреты ровно, а в глубине бурлит что-то густое и жаркое. Лошадь молочника смахивала на бочку с мусором, из тех, что жгли по ночам нищие. Слепни и оводы вились вокруг, как нищие возле такой бочки. Люди сильно различались, как и в жизни. Тепло шло ото всех – своё от каждого. У одних жар колыхался внутри, как пар над кастрюлей. У других рассыпался искрами, как еловые поленья в печи. У третьих шёл волнами, переливался и выворачивался. Сидя без родителей, Эри следила за соседями в комнатах справа, слева, выше этажом. Когда те уходили на работу – за мальчишками во дворе. Не было и их – за крысами в подвале. С той поры она всегда находила, чем себя занять.
Чем именно заняты соседи, какую каверзу затевают мальчишки, не имело значения. Интерес состоял в том, чтобы следить за переменчивым узором тепла, его перемещениями, догадываться, кому принадлежит. Эри старалась дотянуться до жильцов через комнату или две, достать до противоположного конца двора, домов напротив. Ей уже удавалось различать чужое присутствие до середины улицы, когда на мир спустился холод.
Произошло это постепенно, как обычно и случаются самые дурные вещи. Началось всё с того, что зима будто и не закончилась. Снег растаял, птицы вернулись под крыши домов, на деревьях во дворе проклюнулись почки. Соседи, мальчишки, родители перестали носить шарфы и шали, сняли шапки и рукавицы, а Эри куталась в большой шерстяной платок каждый раз, собираясь из дому. Из-за туч чаще выглядывало солнце, кусты распушились прозрачными зелёными облачками, но теплее так и не стало.
То был особый холод: от него не белели кончики пальцев, не бежали по спине мурашки. Он прятался в груди, не давал о себе забыть, возвращался в самые неожиданные моменты. Не помогала тёплая одежда, не спасала старая печка. Эри высиживала рядом с ней часами, чуть не вплотную прижимаясь к горячей жести, но не согревалась. Кожей чувствовала жар, идущий от печи, а под кожей продолжали струиться ледяные ручейки.
Хуже всего приходилось по ночам. Когда Эри лежала, не шевелясь, с закрытыми глазами, холод разливался лужицами по животу и спине, колол тонкими иглами. Начинало казаться, что во всем мире нет ничего больше, кроме мороза, давящего со всех сторон. Стоило пошевелиться, почувствовать под пальцами кожу – льдинки внутри исчезали, чтобы снова вернуться через несколько минут. Эри стала плохо спать, постоянно ворочаясь в кровати. Днём утешением ей служил рыжий дворовый кот. Мягкий, тёплый – прижимая мирно посапывающую тушку, Эри жалела, что не может обложиться котами со всех сторон. Выходя во двор, она первым делом находила кота и хватала поперёк пуза. В дом кота не пускала мать.
* * *
О том, что мучавший её холод, имеет ту же природу, что и способность ощущать чужое тепло, Эри догадалась поздно – уже в больнице. Попала туда она после того, как мать, вернувшись из муниципалитета, застала её прижимающейся к печи, всю в поту, но всё равно замерзающей.
Лечебница располагалась дальше на окраине, у самой границы города. Открыли её сразу, как закончилась война, и работали там по большей части университетские доктора. Ходили слухи, будто там ставят опыты на больных, и потому народ лечился у знахарей и травников, обращаясь к врачам, только когда дела становились совсем плохи.
Визит этот надолго запомнился Эри. Мать с суровым лицом вела её по улицам, и Эри казалось, что все понимают, куда они идут и зачем. «Гуляла во дворе – вымой руки!». «Брось кота – подхватишь лишай!». «Держись подальше от мальчишек – наберёшься вшей!». Она твёрдо знала, что быть больной стыдно.
В приёмном покое витал едкий запах, на кушетках у выбеленных стен лежали или сидели пациенты. Они бормотали невнятно, стонали, прижимая колени к животу. Некоторые покачивались взад-вперед, глядя перед собой, как куклы. Сёстры милосердия в белых платьях сновали между ними. Уводили одних, приводили других, кричали санитарам, чтобы те принесли носилки. Эри впервые оказалась в столь людном месте и от того, как много вокруг чужого тепла, как быстро оно движется и меняется, у неё кружилась голова.
Вместе с матерью их пригласили в смотровую. Доктор – нестарый, с длинным хмурым лицом – сперва расспрашивал мать, задал несколько вопросов Эри, а потом велел раздеться. Заглядывал, оттянув веки, в глаза. Лазил ребристым шпателем в рот. Ощупывал шею. Длинными твёрдыми пальцами мял живот, выстукивал спину и грудь, прижимал к ним металлические трубки. Пока Эри держала во рту скользкий градусник, рассматривал её ногти, надавливая то на один, то на другой. Мать всё время стояла поодаль, как чужая, и ничего не говорила.
Затем их послали в лабораторию. Мать осталась за дверью, и две сестры усадили Эри на высокий табурет, сказав вытянуть руку на стоящий впереди стол. Она не подозревала дурного, пока одна сестра возилась, позвякивая чем-то, позади, а вторая натирала руку холодной ваткой с резким запахом. Первая поставила на стол лоток с инструментами, вторая взяла исчерченную метками прозрачную трубку. Неодобрительно глядя на тонкую руку девочки, повела ладонью над лотком. Там лежали, выстроившись в ряд, толстые и тонкие иглы.
В кабинет вошел доктор. Не тот, что в смотровой, – моложе и не такой сердитый.
– Эри Хвиррер? – спросил, подняв голову от тетради, которую листал на ходу.
Эри кивнула.
– На крезиловый синий, кроме клиники, – бросил сестрам и стал рядом.
Сестра за столом кивнула и приладила к шприцу иглу. Вторая перехватила руку Эри тугим жгутом и прижала её к столу. Доктор сунул два пальца ей в ладонь.
– Сожми мои пальцы, девочка Эри. Сильнее. Теперь отпусти. Снова сожми. Ещё. Достаточно.
Он отступил на шаг, и сестра пронзила руку возле самого локтя. Часто дыша, Эри смотрела, как острие ушло под кожу, продвинулось наощупь, замерло. За стеклом узкого цилиндра вырос маленький тёмный столбик.
– Я болею, – догадалась Эри, – потому что она чёрная?
Сестра выдернула иглу из руки, плотно прижав ватку.
– Чёрная? – не удивился доктор вопросу. – Смотри.
По его кивку сестра выдавила из шприца толстую каплю на подставленное стекло. Взяв другое, врач ловко мазнул одним по второму. Показал на просвет.
– Да, – согласилась Эри, – красная. Как кровь.
* * *
Перед тем как убежать со стёклами, доктор велел матери обождать результатов. После взятия крови у Эри закружилась голова, и одна из сестёр вывела их в парк – «На свежий воздух». Огороженный высоким забором, парк расположился с обратной стороны лечебницы. Во время осады сюда по ошибке угодили сброшенные со своих же аэропланов зажигалки, и старый парк выгорел почти весь. Что осталось – выкорчевали, а засадить целиком ещё не успели. Подвязанные к косо торчащим распоркам тут и там поднимались из лунок саженцы. По комьям земли перепрыгивали, хрипло переговариваясь, городские вороны. На лавках сидели немногочисленные больные. Мать нашла пустую скамью, усадила дочь, села рядом. Круговерть чужого тепла отдалилась, ослабела, и Эри почувствовала себя лучше.
Ждать пришлось долго. Дважды они обошли парк кругом, посидели в разных его концах. Замёрзнув, возвращались в приёмный покой – погреться. С каждым разом Эри чувствовала себя там чуть увереннее. В середине дня мама оставила её ненадолго: выбежала на улицу, чтобы купить одну на двоих булку с патокой. Боясь, что о них могли забыть, мама несколько раз подходила к спешившим мимо сёстрам, но каждый раз получала один ответ – «Подождите».
Стемнело, в парке похолодало – пришлось остаться в приёмном покое. Несмотря на вечер, суета не утихала, но Эри уже научилась не обращать внимания на кружащее вблизи чужое тепло. Из лаборатории возвратился доктор.
– У вашей девочки анемия, – сообщил небрежно.
– Анемия? – переспросила мама.
– Малокровие, – врач оторвался от исчёрканных листочков и, поймав недоумённый мамин взгляд, пояснил. – В крови есть маленькие живые тельца, красные и белые. Красных не хватает.
– С этим можно что-то сделать? – мамино тепло разожглось от беспокойства.
Мысль о том, что внутри неё есть кто-то маленький и живой, заставила Эри задуматься: может, она сама, маленькая и живая, тоже часть кого-то другого, о ком не знает, и кто не знает о ней. И, может, этому кому-то тоже плохо и холодно от того, что ему не хватает таких, как она. Размышляя об этом, Эри пропустила объяснения доктора и очнулась, только когда тот сказал:
-... оставить в больнице. Только здесь мы сможем держать болезнь под контролем.
Мама сцепила побелевшие пальцы.
– Сколько это будет стоить?
Доктор отвел её в сторону и принялся что-то объяснять. Мама кивала. До Эри долетали отдельные слова:
-...исследования... берет все расходы... подписать документы...
Ей совсем не хотелось оставаться в этом месте, но по маминому лицу она поняла, что спорить бесполезно. И верно – договорившись с врачом, о том, что приведет завтра отца, которому тоже полагалось что-то подписать, мама присела рядом с Эри.
– Буду тебя навещать, – коснулась губами её лба. И ушла.
Доктор, явно довольный тем, как прошёл разговор, взял девочку за руку и, улыбаясь, повёл наверх.
* * *
Эри поместили в отдельном боксе – небольшом, но чистом и светлом. Застеклённые стены поднимались до потолка, но снизу стекла замазали белой краской. Сквозь них виднелись только тени, да и то, когда шедший мимо приближался почти вплотную. Окружавшая палату пелена холода слабела, когда по коридору приближались врачи или сёстры – мимолётные проталины в сугробе – незадолго до того, как по стеклу проскальзывал смутный силуэт. Из духа противоречия Эри расшатала и вытащила гнутый гвоздик из оконной рамы. Процарапала в краске маленький глазок. Время от времени выглядывала в коридор: сверяла видимое с незримым. Коридор, впрочем, быстро ей надоел. Немногим интереснее оказалось окно бокса. Оно выходило в парк. По дорожкам внизу, как в первый день, кружили и кружили больные. Располагалось окно высоко: чтобы выглянуть на волю, приходилось вставать на цыпочки. Забираться на подоконник, как дома, здесь не позволяли.
Всё в лечебнице подчинялось строгому распорядку. По утрам больных ещё затемно будила сестра, каждый день новая. Она измеряла температуру, давала порошки, стакан воды, и не уходила, пока лекарства не были приняты. После её ухода являлся доктор – тот же, молодой и улыбчивый. Он шутил, рассказывал потешные истории, а попутно простукивал, прослушивал и прощупывал Эри – всякий раз одинаково внимательно и подробно.
Вслед за ним приходила сестра, приносившая завтрак: тарелку каши с кусочком масла в середине. Жёлтая рассыпчатая, белая комковатая, вязкая серая – каша менялась день ото дня. Неизменным оставался только изогнутый кольцом тающий ломтик масла. После завтрака начиналось время процедур и обследований. Доктора раз за разом просили делать одно и то же: высунуть язык, последить глазами за кончиком пальца, присесть, встать, опять присесть. Часто Эри отводили в лабораторию. Тамошние сёстры уже узнавали её. Процедуры она выполняла без охоты, но добровольно. Даже страх перед кровью, покидавшей тело, слегка притупился. Она ойкала, когда игла входила в руку, но не от боли: чтобы не обманывать ожиданий взрослых. Эри чувствовала что-то вроде уговора: если выполнять, что требовали доктора, взамен избавят её от холода.
К полудню разносили обед – не слишком вкусный, как и вся больничная еда, но обильный и сытный. После этого жизнь в лечебнице замирала. В ясные дни имело смысл отпроситься на прогулку, но наружу пускали ненадолго и только в сопровождении сестры. В дождь оставалось сидеть внутри. Раз или два в неделю отделение посещал седенький старичок в костюме с галстуком-бабочкой и рассеянным взглядом. Доктора держались с ним подобострастно и называли профессором. Его водили из палаты в палату, рассказывали об их обитателях на своем тарабарском наречии. Профессор слушал, благосклонно кивал, и повторял «Бесспорно, бесспорно». Ритуал этот сёстры называли обходом, и других развлечений в клинике не случалось.
От нечего делать Эри взяла за привычку следить за обитателями соседних боксов и скоро запомнила, куда те ходят, когда вызывают сестёр. Она обнаружила, что когда дежурная отлучается с поста, можно проскользнуть мимо – к выходу на лестницу. Там перемещались сложными маршрутами врачи и сёстры с других отделений. Улучив момент, по лестнице удавалось подняться или спуститься, ни с кем не столкнувшись. Девочка в больничной пижаме, идущая сама по себе, вызывала у взрослых желание подойти и узнать – кто она? с какого отделения? что тут делает? – и отвести обратно. Забираться с каждым разом всё дальше, возвращаться назад и не попасться по пути стало для Эри новой игрой. Ощутив приближение сестры за углом, она садилась с печальным видом у дверей ближайшего кабинета, словно ожидая вызова. Бежала к следующим дверям, когда сестра, скользнув взглядом, проходила мимо. Забава эта, как игра в птицелова, была необыкновенно увлекательна.
Со временем Эри исследовала почти всю больницу, за исключением операционных, аптеки и лаборатории. Там её ловили почти сразу. Она не нашла других детей, зато встретила деда-кашлюна из дома напротив. Конечно, старик не считался настоящим знакомым: он-то не знал Эри. Зато она знала его, а в больнице этого достаточно. Деда положили на том же отделении, что её, через два бокса. Вечерами Эри слушала его кашель, чувствуя себя почти как дома.
Больные на отделении лежали подолгу, и Эри запомнила тепло каждого. Здесь это было проще чем дома – все лежали на своих местах, не мельтешили и не суетились. Из обрывков услышанных фраз, мимолетных впечатлений, Эри составила их портреты и дала каждому имя. Справа лежал Катар. Прижавшись ухом к тонкой стенке, она слышала, как доктора говорят с ним о желудке. В боксе за ним – Пузан. Бородатый и низкорослый, он переваливался при ходьбе, как утка, из-за огромного живота. Дальше – старик-кашлюн. Эри пару раз поздоровалась с ним, встретившись в коридоре, чем, кажется, немало его удивила. Ещё дальше обитал Бледный Человек – молчаливый и страшный, он всякий раз прятал глаза, выходя из бокса. За ним обитали Книжник с Рисовальщиком. Первому всё время передавали книги – целыми стопками, и в боксе у него не оставалось, наверное, из-за них свободного места. Второй, не переставая, чертил что-то в тетрадке, которую носил с собой. Эри несколько раз пыталась подсмотреть, что именно, но так и не смогла.
По левую сторону жили женщины. Ближе всего лежала Тихоня – из её бокса не доносилось обычно ни звука, хотя Эри чувствовала, как она часами ходит из угла в угол. Рядом обитала Курильщица. Эта всё время держала окно открытым, чтобы не чувствовался запах дыма. Сёстры каждый день ругали её, но Эри знала, что ночами она всё равно сидит подолгу у самого окна. Потом шел бокс Музыкантши. «Музыкальные хрипы, – говорили о ней доктора, – огромные, должно быть, каверны». За ней – палата Хромой. У этой был костыль и деревянная нога, почти как настоящая. Следующей была Ябеда. Она всё норовила подглядеть, когда Эри выходила с отделения, и донести доктору на утреннем обходе. Следить за ней приходилось так же внимательно, как за сёстрами. У самого поста лежала Соня. Она почти не вставала с кровати. Дальше за постом тоже шли палаты – ещё по шесть с каждой стороны, но тепло тех, кто там жил, доносилось до Эри слабее, и по именам она их не звала. Её отделение было единственным, где каждому полагался свой бокс. На других этажах в палате лежали по восемь, по двенадцать человек сразу. Они, верно, не подписывали тех бумаг, что родители Эри.
* * *
Шёл восьмой вечер пребывания в лечебнице. По возвращении с недолгой прогулки Эри лежала в кровати и проверяла соседей этажами выше и ниже. Она не знала ничего об этих людях, кроме рисунка их тепла, и держать в голове всех разом оказалось непростой задачей. Этим вечером к тому же накатил очередной приступ холода, и, как обычно в такие моменты, чужое присутствие давало о себе знать острей и резче. Жизнь в лечебнице научила Эри хитрому фокусу, сильно упростившему жизнь. Прежде, попав в окружение толпы незнакомцев, она замыкалась в себе, сужала восприятие, различая только тех, кто находился поблизости. Теперь ей удавалось чувствовать всех – в пределах, на которые была способна. Тепло вблизи оставалось незаметным, а то, которое интересовало Эри именно сейчас, проявлялось сильней. Приём этот напоминал поиск созвездий в небе: увидеть среди множества огоньков несколько определенных, чтобы они сложились в картинку. Остальные, никуда не девались, но маячили на втором плане, привлекая внимание, только если случалось что-то необычное.
И когда это необычное случилось совсем рядом, двумя боксами дальше по правую руку, Эри немедленно насторожилась. Старик с её двора лежал обычно в своем боксе спокойно. Даже в самые жестокие приступы кашля тепло внутри оставалось мягким и уверенным. Но сейчас с ним определённо творилось неладное: теплота шла мелкими волнами, дрожала и сжималась комком, будто пыталась спрятаться. Эри вскочила, прижавшись к стене, чтобы ничего не упустить. Тепло старика прерывисто сократилось, дёрнулось, и – Эри вздрогнула от неожиданности – вышло наружу, как пар из прохудившегося в нескольких местах чайника. Потекло клубами тумана в стороны, убывая с каждым мигом. Таяло в больничном воздухе, пока последние его искорки не угасли.
Прореха в холоде мира сомкнулась, как не было. Между Пузаном и Бледным Человеком стало пусто – будто в том боксе никто и не лежал. Эри выдохнула. Больные сидели по своим комнаткам, дежурная оставалась на месте. Для них ничего не случилось. Эри шагнула к двери, помедлила чуть, и, собравшись с духом, прошла к посту.
Сестра, корпевшая над бумагами, подняла глаза.
– Чего тебе, девочка?
– Мой сосед, вон в той палате, – Эри указала пальцем на дверь, – по-моему, с ним что-то не так.
– С чего ты взяла? – поджала губы дежурная. – Я только что к нему заглядывала.
Сестра не отходила с поста весь вечер, Эри знала это точно. Сунув кулаки в карманы пижамы, дёрнула плечами:
– Он перестал кашлять.
Минутой позже Эри сидела на полу бокса. Прижавшись к процарапанному в краске глазку, наблюдала суету в коридоре. Дежурная, заглянув к старику, сразу прогнала её. Вызвала колокольчиком доктора, других сестёр. Санитары затащили в бокс носилки, возились недолго внутри. В коридор возвратились, кряхтя и переругиваясь. Пустые прежде носилки покрыла накрахмаленная простыня, обрисовав контуры ноши. На повороте белый край соскользнул, показав ступни бледного жёлтого цвета.
* * *
Следующим утром доктор зашёл позже обычного – после завтрака. Завершив осмотр, присел на край кровати.
– Мы знаем теперь, в чём причина твоей болезни, – распахнул пухлую папку с именем Эри на обложке. – Думаем, что знаем. Помнишь, я рассказывал, что в твоей крови мало красных телец?
Эри кивнула.
– Этим тельцам для нормальной жизни нужно железо, которого тебе не хватает, – из тетради с весёлым шелестом посыпались листочки, заскользили по покрывалу к краю.
– Железо? – на всякий случай переспросила Эри.
– Да, – доктор успел перехватить бумажки и, гордый собой, запихивал их обратно в тетрадь. – И другие элементы.
– Но... – Эри представила, как трижды в день её глотать гвозди вместо таблеток. – Где его взять?
Доктор замялся.
– У клиники есть договор, – перешёл на серьёзный тон, – с одной скотобойней поблизости.
– С кем? – не поняла Эри.
– Бойней, – взглянув на девочку, доктор пояснил со вздохом. – Там забивают животных. По договору наши больные могут приходить туда и пить кровь.
Она отодвинулась к стене, подогнув колени.
– Нет.
Доктор поднялся, отошёл к окну.
– Ты ведь всё ещё мёрзнешь, Эри Хвиррер? – спросил, глядя в парк.
– Да.
– И ты хочешь поправиться?
Эри скомкала одеяло.
– Разве нет каких-нибудь порошков? – спросила с надеждой. – Пилюль? Уколов? Чтобы можно было без этого обойтись?
Доктор поморщился и повернулся к Эри.
– Мы пока только учимся лечить такие болезни, как твоя. Нынешние средства не слишком надёжны и могут чаще навредить, чем помочь.
Эри скривилась, но доктор продолжал:
– Мы уже даём тебе соли железа в порошках, но эффект от них небольшой. А бычья кровь – способ испытанный и проверенный, она пойдёт на пользу твоим кровяным тельцам.
– Она точно поможет? – Эри не знала, какой ответ окажется неприятнее.
Доктор снова вздохнул:
– Очень на это надеюсь.
– А если нет?
– Тогда, – доктор пожал плечами, – попробуем что-нибудь ещё.
– Что ещё можно попробовать? – с опаской поинтересовалась Эри.
Доктор уткнулся в тетрадь, зашуршал страницами.
– Мы могли бы, – сообщил нехотя, – взять чужую кровь и перелить тебе. Но это совсем новый метод. Часто даёт осложнения. Не хотелось бы прибегать к нему без крайней нужды.
Эри задумалась. Доктор навис рядом, листая тетрадь.
– Я не знаю, – дала ответ, – получится у меня или нет.
– Уверен, Эри Хвиррер, – доктор положил ей на плечо руку, – у тебя всё получится.
Через несколько минут в бокс зашла сестра.
– Собирайся, девочка.
* * *
Утро выдалось холодным. По земле стелился туман. Казалось, дорога пролегала по колено в молочной пене. Сестра – на пару шагов впереди – из-за халата выглядела такой же зыбкой как всё вокруг: налетит ветер сильнее, унесёт прочь. Порой чужое тепло проявлялось в туманной пелене. Через мгновение в белой дымке всплывало темное пятно, с которым сестра нелюбезно здоровалась. Шагала она быстро, и, чтобы не остаться одной в мутной белизне, приходилось поторапливаться.
– Не отставай, девочка, потеряешься, – повторяла сестра, ускоряя шаг. Они достигли больничной ограды. Звякнул ключ. Скрипнула железная дверца. Эри с сестрой покинули лечебницу.
Изо рта выходил, мешаясь с туманом, пар. Мысль о том, что туман вокруг собрался в том числе из-за неё, грела Эри, пока она гналась за спутницей по узкой тропе. Размытые чудовища впереди строили рожи и, становясь чётче, превращались в кусты и деревья. Эри равнодушно скользила по ним взглядом. Не знай она, что поблизости нет никого живого, кроме них двоих, туман, пожалуй, мог бы её испугать. Одно из пятен выросло, потемнело, и обратилось сложенной из камня стеной. Они подошли к скотобойне.
Эри представляла бойню мрачным местом с решётками и запорами. Думала, там звучат крики и стоны. Но кругом повисла тишина, только журчала поблизости речка. Следуя за сестрой, Эри миновала несколько дощатых сараев. Внутри ощущалось звериное тепло. «Коровы? – предположила Эри. – Быки?»
Поднявшись на крыльцо, сестра постучала в дверь. Из тёмного дерева росла бронзовая бычья голова с продетым через нос кольцом. Этим-то кольцом сестра нетерпеливо и ударяла по двери. Холод внутри разредился, послышались шаркающие шаги.
– Кто здесь? – спросили скрипуче с той стороны.
Пока сестра разговаривала с мясником, Эри стояла поодаль. Легко касалась пальцами брусчатой стены, слушала речку и ветер.
– Девочка, – окликнула сестра, – пойди сюда.
Эри взошла по ступеням и увидела мясника. Воображение рисовало его огромным и свирепым, с ножами на поясе, топором в руках.
– Мастер Хаккаль, старший здесь, – указала сестра на старичка в дверях.
– Эри Хвиррер, седьмое отделение, – ткнула пальцем в девочку.
Старичок осмотрел её и вздохнул:
– Какая козявка.
Махнув Эри рукой, пошёл внутрь.
– Я не козявка, – пробормотала Эри ему в спину.
Сестра позади крикнула:
– Я подожду тут.
Обернувшись, Эри увидела, как та, став под яблоней на берегу, запаливает тусклым огнём папиросу, затягивается и выдыхает дым в курящийся над рекой туман.