Work Text:
1.
Все собачники *немного* помешанные.
— Не сможешь, — в сотый раз сказал Джеймс.
— Смогу, — в сто первый ответил Сириус.
— Нет, не сможешь.
— Смогу, еще как смогу.
— Нет.
— Да.
— Не-а.
— Ага.
— Не сможешь.
— Смогу.
— Нет.
— Да.
Железные двери гаража открылись с тяжелым скрипом. Запах металла и моторного масла густел от клубящейся в воздухе пыли и знакомым, раскрепощающим образом бил в легкие — скоро начнется веселье.
Сириус, ловкими, грациозными движениями маневрируя между ящиками с причудливыми запчастями и хитроумными инструментами магглов, добрался до своей “красотки” — Kawasaki Z1000 (ну, или вернее того, что когда-то было Kawasaki Z1000, пока Сириус и Джеймс не взялись за ремонт) — и одним рывком стянул с нее защитный чехол. Мотоцикл, казалось, засветился: черное начищенное покрытие блестело так ярко, что было больно смотреть.
— Запрыгивай, — указал Сириус на боковой прицеп, который они умудрились установить к не предназначенному для подобных ухищрений мотоциклу. Впрочем, справедливости ради, они умудрились установить много, очень много чего… Например, индикатор невидимости, подогрев сидений, бесконечный бардачок, неограниченный скоростной двигатель, само пополняющееся топливо, кнопку “диско” (фары мигают любыми цветами), опустошающуюся пепельницу, кофеварку и подставку для кофе, режим “автопилота” (на случай, если захочется поспать в дороге), рычаг “проклятий” (спускает шины у другого автомобиля), эффект сжатия (позволяет протиснуться между рядами), магнитофон с какой угодно музыкой, навигатор по звездам, экстренную смену номера (на случай преследования маггловской полицией или отделом магического правопорядка), часы и календарь, а еще принтер, холодильник, микроволновку, стационарный телефон, будильник, стиральную машинку, рацию, электрический чайник, фотоаппарат, микрофон, и, конечно же, клавишу полета (“а то передвигаться по земле как-то странно”, — заметил в день покупки Джеймс).
— Но ведь не сможешь же.
— Кто сказал?
— Я.
— А ты пробовал?
— Я и не могу попробовать.
— Ну вот именно. Значит, я смогу, — отрезал Сириус, с громким щелчком застегивая на шлеме ремешок.
— Не сможешь. Никто такого не может, — упрямо твердил Джеймс и тем не менее послушно устраивался в пассажирском кресле.
Сириус самодовольно выгнул брови, плавным движением взбираясь на водительское сиденье, искривил губы в наглой, очаровательной ухмылке и с вызовом бросил:
— Смотри.
——————
Совершенно буднично заступив на смену и дежурно обменявшись парой слов с коллегами, полицейский констебль Смитт не ожидал от очередного рабочего дня ровным счетом никакого подвоха и скучающе патрулировал порядком поднадоевшую улицу.
Вот знак, запрещающий превышение скорости, вот автобусная остановка, вот изобилие магазинчиков (“туристическое барахло”, — с презрением подумал Смитт), вот мост, фонтан, вход в парк, фонари, разметка, разъезд, пустота, скука, скука, скука, бордюр, мотоцикл, трещина на асфальте… Так. Стоп. Мотоцикл. Мотоцикл, проехавший со скоростью… Нет, такого попросту не может быть. Прибор, видимо, барахлит.
Тем не менее превышение на лицо. Констебль свистнул, махнул рукой, поспешил перекрыть проезжую часть и… протер глаза. Сначала один раз. Потом второй. В третий раз он протер их уже скорее по инерции, нежели чем по необходимости. Мотоцикл и так остановился прямо перед ним.
За рулем данного мотоцикла (если констебля, конечно, не подводит сегодня еще и зрение) сидела (“и как только она смогла… да еще в такой позе?”) огромная черная собака в шлеме, солнцезащитных очках и (“нет, ну это ни в какие ворота!”) с сигаретой во рту.
— Ваш пес к-кха-курит?! — вскричал Смитт, чуть не поперхнувшись слюной от возмущения, — И вы ему позволяете?!
— Бродяга-то? Он просто очень хочет казаться крутым, — как ни в чем не бывало ответил хозяин — молодой мужчина с безобразно торчащими волосами, — за что получил от питомца клубом дыма прямо в лицо.
Но хозяин ничуть не смутился, не обиделся и не растерялся. Ни в коем случае. Нет. Напротив. Хорошенько откашлявшись, да с таким надрывом, что можно бы было заподозрить чахотку, он вальяжно выбрался из бокового прицепа и спокойно, даже невозмутимо, но все-таки слегка злорадно выдернул сигарету у собаки из пасти.
Собака презрительно сморщилась, закатила глаза… открыла бардачок, достала упаковку сигарет и пачку спичек… У Смитта, молча наблюдавшего за телодвижениями собеседников… то есть, нарушителей… брови взметнулись вверх так высоко, что казалось вылезли далеко за пределы лба. Собака зажгла спичку… кончик сигареты задымился… Короче, она закурила снова. Констебль только и смог, что выдавить:
— Ого.
“И правда круто”.
— А я говорил, что он любит выпендриваться.
— Вы его так… ну, выдрессировали?
— О, что вы! Никакой дрессировки. Все сам.
— А что за порода такая… сообразительная?
Молодой человек задумался, оглядывая питомца. Питомец оглядывал хозяина в ответ и на его морде, казалось, было запечатлено чрезвычайно насмешливое выражение. Они словно обменялись словами не произнося ни одного вслух и оба сочли их крайне забавными.
— Грим, — коротко ответил хозяин.
— Кто, простите?
— Грим. Предвестник смерти. Порода такая.
— Но это же мифология.
— Уверены? — загадочно переспросил задержанный, — Тогда, может, он явился вам не случайно? А в качестве предупреждения?
— И какого же? — то ли со скепсисом, то ли с трепетом спросил констебль.
— А сами как думаете? — говоривший выдержал театральную паузу, за время которой у Смитта пронеслась перед глазами вся жизнь, — Поменьше курить, конечно! — жизнерадостно заключил он.
Собака насмешливо тявкнула и завиляла хвостом. Ее морда выглядела ну слишком уж снисходительно. Констебль, глядя на нее, неловко откашлялся и запихнул пачку сигарет поглубже в карман.
“Жена давно советовала бросить”.
Быть может, пора бы к ней и прислушаться.
“А то и не такое на дорогах (да и в собачьих мордах) привидится”.
— Ну так что? — вырвали констебля из размышлений, — Мы свободны? Можем ехать дальше? — спросил молодой человек с надеждой, но и некоторым недоумением в голосе.
Да. Точно. Нарушение.
— К сожалению, нет. Ваша собака превысила скорость на… — ну нет, ну никак не на 120 миль в час, — на… некоторое, скажем так, серьезное значение, — выкрутился он, — И потому я вынужден выписать штраф, — наконец сформулировал мысль констебль, и сформулированное прозвучало почти нормально. Но только почти.
Молодой человек вздохнул, протер краешком футболки очки и поделился в доверительной интонации:
— Знаете… мне очень неудобно и искренне жаль, но понимаете… сейчас у нас нет с собой маггловских денег. Вы, случаем, не принимаете волшебные?
— Чего-чего?
— Ну галлеоны, сикли, кнаты… — объяснил молодой человек, нетерпеливо размахивая рукой.
Констебль побагровел. Все вдруг стало ясно. Это какой-то глупый розыгрыш. Возможно, прямо сейчас его снимает скрытая камера.
— Я принимаю фунты. Фунты стерлинги. И не принимаю шуток. Вы знаете, что за издевательства над сотрудниками правопорядка граждане несут административную ответственность?
— Но я вас вовсе не разыгрываю. Вот, смотрите.
Молодой человек достал кошелек и высыпал на ладонь пару монет, выглядевших как товар “банка приколов”.
— Нет, вы все-таки изволите шутить со мной шутки! — погрозил констебль. — В таком случае я вынужден арестовать вас. И вашу собаку.
— Давайте не будем впадать в крайности! Выпишите мне… как вы там говорите… — он почесал лоб в раздумьях, — О! — щелчок пальцами, озарение. — Выпишите мне чек! А я его оплачу.
Только после того, как Смитт возмущенно хмыкнул и в самом деле принялся выписывать чек на кругленькую сумму (“чтобы неповадно было”), он осознал всю глубину своего идиотизма.
“С этого нужно было начинать!” — подумал он и чуть было не хлопнул себя по лбу прямо на глазах у этого чудака.
— А у вашей собаки, — зловеще произнес констебль, — имеются ли, смею поинтересоваться… водительские права?!
— Конечно, — ни чуть не смущаясь ответил молодой человек.
— Гав-гав, — подтвердила собака.
— Ну.
— Что ну?
— Покажите же их!
— Кому из нас? Мне или Бродяге? — спросил молодой человек, кивая головой на собаку, все еще сидевшую за рулем и все еще курившую сигарету. Ее морда, как показалось констеблю, выглядела уж слишком надменной для зверя, оштрафованного на целую сотню фунтов.
— Да какая разница?! Хоть кто-нибудь!
Собака издала звук подозрительно близкий к человеческому хихиканью. Молодой человек, не обратив на нее никакого внимания, принялся рыться с бардачке. Наконец, он выудил из, очевидно, огромных завалов какую-то смятую карточку и протянул ее Смитту. Смитт готов был поклясться, что еще секунду назад эта картонка была вовсе не водительским удостоверением, а рекламой доставки пиццы “Итальяно”. Тем не менее, на удостоверении, оказавшемся у него в руке, действительно была фотография пса Бродяги. Печать, номера… Даже подпись. Все как на обычных, человеческих документах. Не прикопаться. И срок не истек.
“Неужели собакам тоже нынче выдают? Может, этот пес — поводырь? Хотя с чего бы? Хозяин хоть и в очках, но явно не слепой”.
— Да, это мой пес-поводырь, — озвучил молодой человек его мысли.
— Что?
— Ну, мне показалось вы спросили. Вы что-то бормотали про собаку-поводыря.
— Ясно.
“Что не ясно ничего”.
Оснований для задержания нет. Получается. Но ситуация все равно подозрительная. В высшей степени. Подозрительная не то слово.
— Я не могу вас отпустить.
— Почему?
— Мне кажется, эти документы — подделка. Я должен позвонить в участок пробить номер.
— Что?! — оскорбленно вскричал молодой человек, а собака нетерпеливо завиляла хвостом, начиная раздраженно рычать. — Ваше недоверия оскорбительно! Я подам на вас жалобу. В суд.
— Но я не делаю ничего противозаконного! — вскричал в свою очередь констебль. — В конце концов, я имею полное право усомниться в достоверности предоставляемых вами сведений! Собаки не могут водить мотоцикл! Никогда такого не было, чтобы собаки водили мотоциклы!
Молодой человек рассмеялся и закивал головой.
— Понимаю. Я раньше тоже так думал. Но, как видите, могут! И вот вам пример! — он указал рукой на самодовольного Бродягу, — А теперь не могли бы вы нас отпустить. Мы уже, если честно, немного опаздываем, — он озабоченно посмотрел на часы, где вместо цифр на циферблате горящими красными буквами было выведено: “Все ждут только вас двоих!!!”
— Нет, не мог бы! Вам придется подождать, пока я все проверю.
— И сколько займет эта ваша проверка?
— Около… часа.
— Но мы не можем столько ждать.
Молодой человек обменялся взглядом с собакой и между ними снова произошел безмолвный диалог, в результате которого Бродяга спрыгнул с мотоцикла, выплюнул сигарету из пасти, вмял тлеющий окурок в землю задней лапой и скрылся за ближайшим деревом. Констебль молча проследил за псом глазами. В следующую секунду из-за дерева показался высокий молодой человек с черными волосами в черной кожаной куртке и его лицо, или походка, или просто общее впечатление подозрительно напоминало исчезнувшего пса.
— Бродяга, может не надо? — почему-то взмолился молодой человек в очках и почему-то обратился к незнакомцу по собачьей кличке, — Помнишь, что было в прошлый раз?
Высокий мужчина раздраженно тряхнул волосами.
— Ла-адно, — протянул он, сдаваясь, — Я сотру ему память сразу.
И так, последним, что увидел полицейский констебль Смитт, принявший дежурство на 107 участке Лондонского городского округа, был наконечник какой-то тонкой деревянной палки и надменное лицо незнакомца в крутой кожаной куртке.
——————
Они мчались на мотоцикле прочь (на этот раз, кстати, по воздуху) и ржали как сумасшедшие.
— Обязательно на патрулируемые улицы заезжать? — жаловался Джеймс.
— Откуда я мог знать, что этот идиот там! — защищался Сириус.
— А обязательно вырубать его о капот?
— Если вдруг что запомнит, пусть спишет это на шишку на башке… — без тени сострадания отмахнулся Сириус, — И да! Не надейся отвлечь меня своим притворным ворчанием! — хитро улыбнулся он, словно только что вспомнил, — Я выиграл спор! И мне причитается награда.
Джеймсу стало немного не по себе. Он ничего не боялся, и уж тем более не боялся Сириуса, но слово “награда” прозвучало слишком уж торжествующе.
— Мы опаздываем вообще-то, — попытался выкрутится он, но Сириус уже припарковался на какой-то крыше в не-пойми-каком-месте-Лондона и снял шлем, размахивая густыми черными волосами, словно принцесса.
Джеймс непроизвольно засмотрелся. Таков уж его инстинкт — любоваться всем, что делает Сириус Блэк. Даже если вместо нейтрального “делает” уместнее употребить “вытворяет полную херотень”.
— Иди сюда, — позвал Сириус, и Джеймс, разумеется, пошел.
Они стояли почти на самом краю. Внизу гудели машины, рядом ревел двигатель мотоцикла, свежий ветер трепал их волосы и куртки, а от мира раздавался освобождающий, беззаботный аромат. Так пахнет молодость, идиотские приключения, беспечность, а еще безудержный смех и нездоровая порция адреналина… ну и, так уж и быть, амортенция, куда ж без нее. Так определенно точно пахнет амортенция — Джеймс выучил этот запах наизусть. Он сопровождал его всюду куда бы тот не пошел.
— Ну? Что попросишь? — спросил Джеймс, храбрясь. Отчего-то казалось, что наградой Сириуса станет его свободное падение вниз. Они, бывало, так делали — толкали кого-то одного лететь с высоты, чтобы в самый последний момент поймать с помощью заклинания.
“Тест на доверие от мира волшебников”, — сглотнул Джеймс, оценивая высоту в… этажей девяносто, наверное. — “Это, мягко говоря, дохуя!”
— Джейми-Джейми-Джейми, — издевательски покачал головой Сириус, — скажи, с каких пор мне нужно об этом просить? — нагло заявил он и одним рывком притянул лучшего друга к себе за рубашку, выбивая из него вдох (то ли удовольствия, то ли облегчения).
2.
Все собачники *определенно точно* помешанные.
Через час должен был состояться званый ужин талантливых выпускников Горация Слизнорта. И Джеймса почему-то пригласили.
Они с Сириусом лежали, лениво обнявшись, на кровати в их старой комнате в Годриковой впадине и болтали ни о чем, пока Питер и Ремус готовили на кухне ужин. Пятница вечер, все-таки. Еда. Просмотр фильмов… Короче, традиция.
— Не, ну почему он меня НЕ позвал я хотя бы догадываюсь, — заметил Сириус. Тот самый Сириус, который еще в Хогвартсе предложил профессору “подтереть зад своим приглашением”, назвал всех его любимчиков “жопоподтирателями” и в завершение сего далеко не лестного отказа чуть не разбомбил подземелье, кинув в кипящий котел слишком большую связку аконита и пафосно сказав перед самым взрывом невинное “упс”.
Друзья посмеялись над воспоминанием, и смех вибрацией прошелся по их переплетенным телам: от одного к другому и обратно.
— А вот каким образом я оказался в списке приглашенных большой сюрприз, — заметил Джеймс. Тот самый Джеймс, который столько раз подсыпал в зелье Северусу чесоточный порошок, вызывавший у вдыхающего жуткие приступы щекотки, что за это одно другого давно бы отчислили.
— Короче говоря, загадка, — зевая, подытожил Сириус, — Но ты же не пойдешь, верно?
Джеймс демонстративно отвел взгляд в сторону.
— Что? Неужели пойдешь?! — возмутился Сириус, приподнимаясь на локтях, чтобы видеть лицо друга, — К этим чистопородным снобам?!
— Там не только аристократия и ты это знаешь.
— Ну Эванс повезло просочиться! И все.
Этот аргумент Джеймсу крыть было нечем.
— Не иди, Сохатый. Не позорься.
— Но я ни разу там не был. Глупо отказываться.
Сириус закатил глаза.
— Да чего ты там не видел! Старое доброе собрание заклятых консерваторов и ярых фашистов. “Ах, мы такие пиздатые! Ах, эти маглы нам и в оборки для трусов не годятся! Ха-ха-ха!”, — изобразил Сириус великосветскую даму, помахивая ладонью, словно веером. — Нечего и проверять.
— Ну не знаю, — уклончиво ответил Джеймс, любопытство которого (как и желание пошутить на ужине какую-нибудь шутку) вместо того, чтобы упасть, разгорелось только сильнее.
— Просто забей, — посоветовал Сириус. — Напиши остроумный отказ.
“О, послать профессора в жопу теперь так называется,” — улыбаясь, подумал Джеймс.
— Лучше останься смотреть с нами фильмы. Пятница же.
И Сириус навалился на Джеймса (“тяжелый и длинный, как строительная балка”) обхватил руками и ногами, а в завершение требовательно впился в губы, пресекая возможность протеста. Джеймс, не ожидавший такого напора, прежде чем подчиниться издал удивленный звук.
— Я понял… понял, что ты… хочешь сказать, — смеясь, пытался вставить он между поцелуями, — Так что… можешь… не стараться, — но Сириус словно не слышал, переключившись на шею и, судя по всему, с благородным намерением поставить на самом видном месте засос.
— Останься со мной, — приказывал Сириус, касаясь губами шеи, челюсти, щек. — Оста-а-анься, — выдыхал он в ухо, вызывая щекотку. — Останься-останься-останься, — шептал, прикусывая в игривом жесте мочку.
— Но я хочу пойти, — сопротивлялся Джеймс. — Загляну на часок, пролью кому-нибудь пунш на вечернее платье и вернусь. Я мигом! Ты и не заметишь.
— Что за глупость. Конечно же замечу, — журчанием разлилось по зацелованной коже.
“О нет”.
Это значило только одно.
“Тяжелая, мать его, артиллерия”.
Сириус переключился на самые соблазнительные интонации, какими располагал и которые неизменно вызывали у Джеймса волну мурашек по телу. Да, те самые “интонации”, которые постороннему напоминали скорее звериный рык или злое шипение, чем сексуальный шепот.
“Попался!” — говорят таким голосом ликующие охотники.
— Останься, — говорил таким голосом Сириус, зависнув над Джеймсом, расположив руки по обе стороны от него и тем самым заключив как бы в клетку.
— Не могу.
— Останься.
— Я быстро.
— Останься.
— Буквально туда и обратно.
— Останься.
— Я мигом.
— Нет. Ты останешься
— Нет. Я уйду.
— Останешься.
— Уйду.
— Ос-та-нешь-ся.
— Уй-ду.
— Нет.
— Да.
— Не-е-ет, — сказал Сириус, и их губы столкнулись в поцелуе.
Как сопротивляться? Резкие, почти грубые касания — в них есть что-то ревностное и строгое, но вместе с тем преданное и верное — без которых невозможно нормально дышать и которые в то же время сбивают дыхание до рваных вдохов. Они твердят: “мой, мой, мой, ты сделаешь, как я скажу”, — но твердят с обеих сторон, совершенно синхронно, как зеркальные отражения.
— Я так опоздаю, — выдохнул Джеймс, целуя Сириуса в щеку.
— Я думал, приходить на такие вечера вовремя — признак дурного вкуса.
— А кто сказал, что у меня он хороший?
— О Джейми, — цокнул Сириус, подразнивая, — насчет светских вечеров он у тебя определенно отвратительный, зато в парнях просто замечательный.
Джеймс хмыкнул, уперся руками в плечи “замечательного парня”, пытаясь повалить его в сторону.
— Слезь с меня.
— Хочешь, чтобы слез, тогда спихни, — с вызовом бросил он и зловещий огонь в глазах, увы, не предвещал ничего хорошего.
“И уж тем более простого”.
Но когда Джеймс боялся трудностей?
“Не может же Бродяга меня в заложниках тут держать”.
Оказалось: может и еще как.
— Ладно, спрошу чисто для протокола: возможен ли какой-то мирный вариант, где ты спокойно отпускаешь меня на этот гребаный ужин?
Сириус насмешливо выгнул бровь, не удостоив вербальным ответом.
“Ясно. Блеск”.
Что ж, тогда… тогда остается что остается.
Джеймс решил взять неожиданностью: промямлил “ну ладно, не очень-то и хотелось”, расслабил мышцы, зарылся носом в длинные волосы и затаился. Если Сириус и готовился к подвоху, то вида не подал и просто растекся сверху, словно ватное одеяло.
“Пора”.
Удар пришелся в подмышку. Джеймс резко подхватил Сириуса и перевернул на спину. Но не учел ширину кровати… а точнее, ее узость… и поэтому вскоре они оба свалились на пол, стягивая за собой подушки и простыню.
— Ай, Джеймс, бля! — ругался Сириус, крутясь как волчок и только сильнее запутывая их двоих в простыне.
— Что ты делаешь?!
— А я ебу?!
— Перестань вертеться
— Ага! А еще что сделать? Дать тебе выбраться?
— Было бы идеально, да.
— Черта с два!
Они пыхтели и толкались, ожесточенно пинали друг друга коленями и локтями и так до тех пор пока… пока не услышали треск. Ткань порвалась.
— Поздравляю, теперь у тебя две простынки, — рассмеялся Сириус.
Джеймс вскочил, осмотрел неровно разодранные куски, покрутил их в воздухе с выражением глубочайшего удивления и проворчал:
— Вот что ты наделал?!
— Я?!
— А кто?!
— Это ты нас на пол свалил, гений!
— А ты елозил по нему как ужаленный. Зашивать сам будешь!
— Да кому эта тряпка нужна?!
— Мне! Меня в ней из роддома принесли! — драматично вскричал Джеймс, охваченный праведным гневом. — Это семейная реликвия!
— Не сочиняй! Я помню как это постельное белье тебе на Рождество подарили, — ответил Сириус, ни капли не растроганный выдуманной историей. — Я куплю тебе новый комплект, если хочешь.
— Хочу.
— Значит заметано.
— Жду.
— Жди.
— Превосходно.
— Замечательно.
— Супер.
— Отлично.
— Заебись.
Повисло молчание. Воздух загустел. Время, казалось, замедлило ход. Сириус неподвижно сидел напротив и выглядел безупречно спокойным. Как море в штиль. Идеальный момент. Лучшего может и не представиться.
Джеймс не стал раздумывать: он быстро дернулся в сторону двери, в надежде что успеет выскочить. Но стоило схватиться за ручку, как цепкие пальцы обхватили левую голень и потянули вниз, за собой.
“Да бля-я-я-ять”.
Джеймс снова растянулся на животе. На полу.
— Пусти!
— Нихера!
— Мне еще праздничную робу натягивать!
— Вообще пофиг, — произнес Сириус, заламывая руки Джеймса за спиной.
— Это, ну, насилие над ближним! Это против нашего кодекса!
— Насилие над ближним (и над самим собой) — идти на эту вечеринку ебаную. Я твой спаситель вообще-то. Где благодарность, Сохатый?
— Хочешь моей благодарности?
Сириус несколько раз покивал. Его роскошные кудри подпрыгивали, приземляясь Джеймсу на лицо.
— О-о, как мило! Ну тогда получай!
Джеймс развернулся, лязгнул ногами вверх, скидывая Сириуса и высвобождая руки из захвата. Но только он сел и собрался встать на ноги, как Сириус обхватил его спину, наклонил вниз, задирая рубашку, и заставил перекувырнуться через голову. Джеймс растянулся на нем наискосок — туловищем на полу, но ногами на животе. Их лица были так близко, что носы соприкасались, очки одного давно съехали на бок, футболка другого задралась так, что оголился торс, а волосы обоих растрепались настолько, что казалось они несколько часов гнались друг за другом на скоростных метлах.
— Перемирие? — тяжело дыша спросил Джеймс.
— Временное, — уточнил Сириус.
И пропустив одно сердцебиение (“тук-тук”), они ударились губами, как другие ударяются кулаками в драке. Зубы столкнулись, поцелуй был мокрым и рваным, но им было все равно. Они кусались, бодались, как дети, потом целовались с отчаянием утопающих, затем щекотали друг друга, смеясь точно умалишенные, и для постороннего представляли бы странное, жутковатое зрелище — катающийся по полу комок с двумя головами.
Устав, они закончили нежной, неторопливой лаской, в которой Джеймс мог бы забыться на целые сутки (как, впрочем, частенько и делал), но не в этот вечер. Нет. В этот вечер он (во что бы то ни стало) попадет на скучный светский ужин занудного профессора.
— Люблю тебя, — начал Джеймс издалека.
Сириус издал довольный победный звук, мягко углубив поцелуй.
— А ты? Любишь меня?
Сириус отстранился, окинув его прищуренным знающим взглядом.
“Догадался, к чему веду. Какой же, сука, умный!”
— Ох, Сохатый. Манипуляции не прокатят.
— Согласись, я должен был попытаться.
— Ну да, ну да… Чего ты вообще рвешься к ним? Надоели мои поцелуи?
“Надоели”, — мысленно фыркнул Джеймс.
Как будто такое когда-нибудь могло случиться! Но вредность (или чувство собственного достоинства, как предпочитал думать Джеймс) требовала хранить молчание.
— Молчишь? Значит, надоели? Ну ничего, — сказал Сириус хитрым голосом, который никогда, (слышите?) НИКОГДА не предвещал ничего хорошего, — Я знаю, чьи поцелуи тебе понравятся точно.
— Нет, Бродяга, нет!!! Не надо, пожалуйста! Нет! ПОМОГИТЕ! РЕМУС! ПИТЕР! НА ПОМОЩЬ! СОС!!!
——————
— НА ПОМОЩЬ!!! РЕМУС! — доносился ор Джеймса с верхнего этажа. — УБИВАЮТ!!! НАСИЛУЮТ!!! РЕЖУТ!!!
Сначала Ремус только усмехнулся. В конце концов, он провел с ними семь долгих (лучших) школьных лет. Ему ли не знать, какими могут быть эти двое? Но после пяти минут непрерывных мольб о спасении он не на шутку забеспокоился, что подумают соседи, и даже чуть было не убедил себя, что помощь и вправду нужна.
Поднявшись по лестнице и услышав веселый смех, он понял, что, как всегда, ошибался. Но ошибся он и еще кое в чем — открыв в комнату дверь и спросив: “что случилось?”
— О боже. Нет. Нет и нет, —запричитал Ремус, отворачиваясь и поспешно закрывая руками глаза, — Беру свои слова назад. Я знать не хочу, чем вы тут занимаетесь. Просто будьте потише, а то Батильда вызовет авроров.
— Ремус, это не то о чем ты подумал, — оправдывался Джеймс.
Джеймс, который лежал на полу. Джеймс, который лежал на полу, сверху на котором лежала собака. Джеймс, который лежал на полу, сверху на котором лежала собака, морда которой лежала подозрительно близко к его паху.
“Нет, нет, нет! Не развивай эту мысль!”
И так, неразвитой, эта мысль отправилась прямиком в папочку “не вспоминать ни при каких обстоятельствах”.
— Вы всегда так говорите, — укоризненно заметил Ремус, — и правда оказывается еще хуже, чем я мог предположить, так что давайте не будем! Просто не кричите так громко! Или наложите чары. Я пошел. Оставлю вас заниматься… чем бы вы не занимались.
— Нет, Ремус, нет! Ты должен помочь! Бродяга не отпускает меня! — и Джеймс пополз к двери на манер зомби, выбирающегося из свежевырытой могилы.
— Если ты не можешь от него спастись, то как смогу я? — удивился Ремус.
— Просто… держи дверь… открытой, — пыхтел Джеймс, уклоняясь от зубов огромной черной собаки. — И помоги… мне… встать!
Ремус схватил Джеймса за руку и потянул. Но потянул не его одного. Сириус волочился вслед, вцепившись в брюки.
— Ты еще их мне порви! Отпусти, прошу!
Сириус зарычал, оголив клыки.
— Ясно. Развлекайтесь, — Ремус в очередной раз предпринял попытку капитулировать.
— Не так быстро, нет! Сначала помоги мне стянуть штаны.
Джеймс всерьез принялся расстегивать ремень.
— Что?! Нет! — замахал головой Ремус.
Впрочем, снимать штаны уже было бессмысленно. Сириус переключился на рубашку.
— Помоги расстегнуть!
Команды Джеймса менялись стремительно.
— Я не буду тебя раздевать, — сообщил Ремус.
— Придется. Если хочешь, чтобы я выжил.
— Ты и так не умрешь.
— Уверен? — спросил Джеймс, плечи которого оседлали одним мощным прыжком и (так уж вышло) столкнули по лестнице вниз. — Ай-ай-ай!
Крики “ай” считали ступени. И количество подергиваний бровей Ремуса.
Они приземлились точно между гостиной и кухней и лежали друг на друге, не издавая ни звука.
— Вы… живы? — неуверенно спросил Ремус.
Джеймс поднял вверх большой палец:
— Нас так просто не убить!
“Ну да. Вы живучие как тараканы”.
— А что стряслось-то? — поинтересовался выглянувший Питер. Как всегда с опозданием.
— Бродяга не пускает меня на званый ужин! — объяснял Джеймс, пока тянул за брючину, в которую опять вцепился Сириус.
— А, понятно, — скучающе отозвался Питер, запихивая в рот огромную порцию чипсов. — Там уже начался сериал, если что.
— Как?! — удивился Ремус, быстро спускаясь по лестнице. — И что? Показали кого она выбрала?
Прежде чем Питер успел что-либо ответить, вмешался Джеймс:
— Только не говорите, что опять включили ту мыльную оперу!
Черная собака возмущенно гавкнула, как бы разделяя негодование, и не теряя ни секунды ринулась к пульту. Ремус и Питер среагировали синхронно: побежали следом.
Конечно, обогнать Сириуса не так-то просто. Он победно схватил пульт и переключил канал.
— Не-е-ет! — крикнул Ремус, — Я должен знать кого она выбрала!
— Альфонсо, — ответил Питер, и Ремус застонал, словно от боли.
— Не-е-ет! — повторил он. — Это было ошибкой! Как она… он же шарлатан!!! Он обманет ее! разобьет сердце!
Сириус (собака-Сириус) хохотал, виляя хвостом.
— Смешно тебе?
Собака кивнула.
— Ничего смешно, — отчитал Ремус своим фирменным учительским голосом.
— Да, Бродяга, ничего смешного! — подхватил Джеймс, издеваясь, — Эта мелодрама очень-очень серьезная. Все герои очень-очень умные и коммуникабельные, а любовный треугольник очень-очень реалистичный и жизненный!
Бродяга смерил его одобряющим взглядом, потом вальяжно подошел, обнюхал и опять (снова!) повалил на пол, сводя способность к перемещениям на нет.
— Так! Все! — возмутился Джеймс, беспомощно извиваясь под мохнатой тушей. — Ладно. Сдаюсь. Окей. Ладно. Уговорил. Можешь пойти со мной.
Сириус радостно взвизгнул, завилял хвостом и слез с него, позволяя встать и отряхнуться.
— Он пойдет… в качестве твоего пса? — переспросил Ремус. На случай если чего-то не понял. Просто на всякий случай. Не может же быть, чтобы…
— Да.
— Гав! — кивнул пес головой.
— Это… для какого-то пранка?
Джеймс окинул его неверящим взглядом.
— Лунатик, ты еще спрашиваешь? Что с тобой сделали эти сопливые сериалы?
“Ясно. Понятно. Сегодня про них напишут в новостях”, — обреченно подумал Ремус, но не смог с собой ничего поделать: по-хорошему он должен бы был их отговорить, но вместо этого лишь скромно улыбнулся и спросил:
— Каков план?
——————
ГРИМ НА ПРАЗДНИЧНОМ ВЕЧЕРЕ: ГОРАЦИЙ СЛИЗНОРТ СКОРО УМРЕТ?!
Сегодня на ежегодном вечере встречи талантливых выпускников Горация Слизнорта, профессора зельеварения в школе чародейства и волшебства Хогвартс, произошел странный случай, повергший всех присутствующих в шок. В зал, прямо во время того, как многоуважаемый Гораций Слизнорт зачитывал торжественную речь, вбежал огромный черный зверь — “вылитый Грим”, как утверждают присутствовавшие на вечере зоологи — и напал на профессора. В результате нападения тело профессора не пострадало, но изрядно пострадало достоинство: зверь прокатил мистера Слизнорта на спине по всему залу. Неизвестно, чем бы закончилось данное происшествие, если бы не вовремя подоспевшая помощь в лице бесстрашного Джеймса Флимонта Поттера, достойного выпускника факультета Гриффиндор. Он собственноручно, пока большая часть гостей пребывала в благоговейном ступоре, снял профессора со взбесившегося Грима и укротил последнего с помощью пары магических фраз, из присутствовавших неизвестных никому.
“Это было настоящим чудом!” — восклицал потерпевший, — “Еще секунду назад я думал, что проживаю свои последние дни, и вот он — мой знак, что смерть где-то близко. Но мистер Поттер, ничуть не смущаясь и не опасаясь за жизнь, спас меня и отныне я перед ним в неоплатном долгу!”
Мисс Лили Эванс, выпускница того же факультета, что и герой сегодняшнего вечера, была настроена куда более скептически: “Всем известно, что Гримов не существует. Это пустые, необоснованные россказни, созданные чтобы пугать верящих в предсказания. Думаю, настоящая причина весьма прозаична: кто-то подстроил несмешную, глупую шутку и наш многоуважаемый суеверный профессор в нее поверил”.
На закономерный вопрос, кто, по ее мнению, мог так жестоко пошутить, мисс Эванс, поджав губы и прожигая глазами бывшего однокурсника, лишь покачала головой.
Всеобщий же спаситель, Мистер Поттер, не выглядел удивленным и от обвинений отмахнулся. “Грим или не Грим — дело третье. Главное: профессор не пострадал,” — прокомментировал он, поглаживая свирепого зверя между ушей, словно обыкновенного котенка.
3.
Все собачники ебанутые. Точка.
— Давненько мы тут не были, — заметил Джеймс, стоило им с Сириусом зайти в чащу Запретного Леса.
Все как в воспоминаниях: извилистые тропы и высокие стволы деревьев, зловещая тишина и подозрительные шорохи, а самое главное — неповторимый, густой запах магии, пульсирующий в жилке каждого листика, в цветении каждого лепестка.
— Я скучал, — поделился Сириус. — Здесь опасность чувствуется острее чем где-либо.
Да. Джеймс понимал, что друг имеет в виду. Опасность это — оголенный страх, незащищенный нерв, предчувствие апокалипсиса. Это когда сердце стучит слишком бешено и чересчур гулко, вторя одному ему известному первобытному ритму. Это когда мысль плывет по течению инстинктов, теряет замысловатые человеческие черты, погружаясь в мир предчувствий и интуиции. Да и разве в такие минуты возможно о чем-то нормально думать? Ты мчишь сквозь заповедную чащу, навстречу волшебству, каким оно было когда-то — до волшебников, недружелюбное и предостерегающее, как лягушки со слишком ярким окрасом — и кто знает, что поджидает в конце. Кто, если не чудовище?
— Слушай, а ты уверен, что они тут вообще есть? — спросил Джеймс, вглядываясь вперед во мрак.
— Единороги-то?
— Ну да.
— Конечно. Мы же как-то видели одного.
— Я не помню.
— Как можно не помнить?! Стояла лошадь блестящая! В паре метров от нас. С лоснящейся кудрявой гривой. И в башке огромный рог, — изобразил Сириус.
— Я думал, мне приснилось.
— Нет, то не мог быть сон. Я уверен, единороги где-то тут.
Они их искали из незаконного, шкурного интереса.
— Сколько-сколько?! — переспросил Джеймс продавца ингредиентов для зелий. — Да проще самому волос единорога из хвоста выдернуть!
И вот они в Запретном Лесу. Та-дам!
Хотя нет, погодите, было и еще кое-что.
— Пойми, Ремус. Это не вопрос денег. Деньги у меня есть. Это вопрос справедливости. Нельзя столько драть за обыкновенный волос!
— Волос единорога какой угодно, но только не обыкновенный, — вставил Ремус с занудством энциклопедии.
— Ай, Лунатик, не нагнетай. Единорог — просто лошадь, — отмахнулся Сириус. — Мы и за бесплатно достанем. Не кровь же добываем. У них волос на голове миллиард. И часть еще по лесу просто так раскидывают.
— Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что это браконьерство?
— Браконьерство? Выдрать один волос из гривы? Расслабься, Лунатик. Ни одно волшебное существо не пострадает.
— Они-то может и нет. А вот вы…
— Эй! Все будет исполнено в лучшем виде!
И вот теперь они в Запретном Лесу.
— Говорят, единороги очень быстрые, — вспомнил Джеймс.
— И?
— Мы можем не угнаться.
— Что, даже в теле животного? — усомнился Сириус. — Хотя, пожалуй, ты прав. Сохатый может в своих конечностях запутаться.
Джеймс закатил глаза.
— Это было только один раз! Один, мать его, раз! И ты припоминаешь мне уже лет сколько?.. шесть?.. пять?
— Просто это дорогое воспоминание для моего прогнившего сердца.
— О, рад что хоть что-то может тебя растрогать. Например, мой позор.
— Почему сразу позор?! Всего лишь оленья неуклюжесть.
— Смейся-смейся. Но сейчас Сохатый не запутается. Сейчас он запросто тебя обгонит.
Сириус засмеялся громким лающим смехом.
— Даю последний шанс забрать слова обратно.
— А то что?
— А не то предложу пари.
— По рукам. На что спорим?
— На твою спортивную куртку.
— Я ее тебе не отдам! — запротестовал Джеймс, сильнее в нее укутываясь, будто ее пытались отобрать прямо сейчас. — Хватит просить.
Сириус презрительно цокнул.
— Во-первых, я и не прошу. Много чести. Во-вторых, ты и не будешь ее отдавать. Ты ее мне проиграешь.
— Это все равно что играть на твою кожанку. Или мотоцикл.
— Мотоцикл и так общий. А кожанку можешь забрать хоть сейчас.
Джеймс покачал головой.
— Может сыграем на что-нибудь другое?
— Нет. Куртка. Иначе ты признаешь, что Сохатый — нерасторопный тормоз-олень.
— На слабо меня взять решил?
— Именно.
— И почему это всегда срабатывает?! — сокрушался Джеймс, пожимая ухмылявшемуся Сириусу руку.
——————
— Итак. Бежим на счет три. Раз. Два. Три.
Они перевоплотились и побежали вперед со всей дури. Ветки и корни деревьев мешали, затрудняя движение, но обострившиеся животные инстинкты и природная ловкость тела позволяли с легкостью огибать все препятствия.
Сохатый, увы, был впереди. Сириус рассчитывал на рога — эти огромные, витиеватые бандуры на голове у Сохатого. Но олень так мастерски поворачивал голову, что ни разу не обо что не ударился. И как бы Сириуса не раздражало это обстоятельство, он не мог не любоваться красотой этого сильного, грациозного тела, непринужденно мчавшегося вперед.
“Это точно Джеймс бежит?”
Обычно он — образец неуклюжести. Никогда не знает, куда поставить копыто, и вечно обо все спотыкается.
“Как же не хочет отдавать куртку”, — усмехнулся Сириус. — “И чего он в нее так вцепился?”
Как будто Бродяга — чертов злодей и как только получит куртку, то первым делом порвет ее или бросит в костер. А он всего-то хочет взять поносить. Покрасоваться надписью “Поттер” на спине. Может, разыграть кого-нибудь… В общем, ничего криминального. Лишь право пожить под чужой фамилией на денек. Для Сириуса это многое значит.
Финишной дистанцией договорились считать ближайшую к ним опушку, где они обычно останавливались под конец полнолуния, и Джеймс почти добежал. Сириус не успеет его обогнать… Ну что за подстава!
Сохатый разрывает невидимую ленточку, и стадион заливается громкими аплодисментами.
— Браво, — кричат воображаемые трибуны. — Вот ваш приз — истертая в локтях черная кожанка, купленная на барахолке за пару пенсов.
Джеймс перевоплотился обратно и засмеялся, победно поднимая вверх кулаки.
— Я первый! Первый! Что, не ожидал? Получи, Бродяга! Вот тебе! Вот тебе!
Где-то в параллельной вселенной Сириус порадовался за друга. Но в этой Джеймс решил дразнить его своей курткой, размахивая ею и прижимая к себе, словно родное дитя, а затем орать, точно первокурсник:
— Так-то, Бродяга! Выкуси! Съешь! Эта куртка МОЯ!!! ХА-ХА-ХА!!! — и изображать злодейский смех.
Возможно, кстати, именно он — идиотский злодейский смех — и выступил в роли последней капли.
Сириус снова разогнался, побежал прямо по направлению к Джеймсу, и тот, ослепленный триумфом, слишком поздно осознал, что происходит.
— О нет, опять?! — успел выговорить он, прежде чем Сириус наскочил на него, повалил на землю и принялся языком облизывать все лицо.
— Фу, Бродяга, слюняво ведь! — смеялся Джеймс. — Хватит.
Но Сириус знал, что на самом деле ему нравится. И даже очень. Так что пусть не строит из себя какого-то неженку. Он продолжил облизывать с удвоенной силой: пригладил торчащие волосы, смахнул очки в переносицы, залез в ухо языком.
— Ай! Щекотно-щекотно, — засмеялся Джеймс еще громче, и хвост Сириуса непроизвольно завилял быстрее. Ему нравилось слышать его смех. Будь Сириус поромантичнее, он бы даже признался, что это его самый любимый звук. Ну кроме разве что того самого звука, который он выбьет из Джеймса прямо сейчас. Уже совсем скоро. Осталось подождать буквально пару секунд.
— Ладно. Сдаюсь. Ты победил.
Вот он. Умильный ласковый вздох. Джеймс всегда так вздыхает, когда ему поддается.
Облизав его красивое, аппетитное лицо в последний раз, Бродяга превратился обратно в Сириуса и, не дав опомниться, страстно поцеловал Джеймса в губы.
Тут раздался его третий любимый звук — довольный стон. Тут началась его любимая часть — ласковые, но требовательные касания руками по спине и языком по языку. Часть, когда напряжение еще только нарастает, а желание разгорается, и наслаждение пока неторопливо, тягуче — больше предчувствие, чем горизонт.
Они целовались беспорядочно, хаотично, наскакивая губой на губу будто случайно. Они собирали нежные, удивленные вздохи и внимательно изучали друга друга: обводили контуры тел ладонями, пальцами, зарывались в волосы и забирались под складки одежды, не стесняясь совсем ничего.
Их любовь — стихия, поток, текущий без русла и правил. Так, как чувствуется прямо сейчас, в эту минуту, то единственное и окажется верным, а все остальное — неважно, все остальное может и подождать. Из по-настоящему важного есть только он — знакомый, любимый человек, похожий на тебя как похожи две капли воды, — такой же податливый, упертый, настойчивый. Только лучше. Лучше в тысячу раз.
— Гони куртку, — шепнул, смеясь, Сириус.
— А ты сначала сними, — ответил Джеймс, и карие глаза, влюбленные и дразнящие, смеялись, блестели на солнце, переливались сотней огней.
За это Сириус его и любил — за синхронность. Они вдвоем всегда на одной волне, пока остальной мир гудит вразнобой.
За это и еще кое-что… за смекалку, самоуверенность, смелость… за открытость, щедрость и дерзость… за заботливость, ум, красоту… и конечно же, (а может быть больше всего) за неумение выигрывать в спорах.