Work Text:
капля мажет по щеке — где-то собирается дождь, но хиджиката не спешит прятаться. ему надо дождаться сого с его ночного дежурства — металл грозы может целовать его снова и снова — хиджиката удивительно верен в этот горячий летний вечер.
эдо, впрочем, может кокетливо спрятаться за веером с похабным каламбуром от всех небес, и дождь не коснётся раскалённого за день асфальта.
хиджиката тушит сигарету. сого ждать не просит — тоши и не обещает — просто они снова и снова встречаются сначала здесь, во внутреннем дворе, а потом неспешно уходят делить одну комнату, словно так всё и задумывалось.
где-то мироздание заходилось кашлем от жары и щурилось на отблеск солнца, танцующего по лезвию катан, и стоило ему отвлечься, как нити сого и хиджикаты так переплелились, что даже боги не силах их ни распутать, ни разрезать — остаётся ткать человеческую трагикомедию поверх этой ошибочной связи.
«надо сводить сого в театр», — отречённо думает хиджиката, потому что оките пойдёт завороженно смотреть на чужую драму, щурится от забарахлившей дыммашины и вздрагивать от резких ударов цудзуми.
сого возвращается почти бесшумно, устало; находит тоши мгновенно — словно фокусируется на нём, сужая мир до одного человека, — садится рядом, выдерживая кошачью дистанцию в три ладони.
хиджикате достаточно быстрого взгляда, чтобы заметить, что никаких повреждений нет. он и не беспокоится сильно: доверяет и мастерству сого, и безумству, с которым он вцепился в эту жизнь, — но всё же иногда чуть-чуть переживает, когда вечер так тих и жарок, и кажется, что где-то кипит пролившаяся кровь.
и всё же — дистанция.
хиджиката щурится, полужестом приказывает — говори.
и сого говорит:
— я только что убил человека.
хиджиката ждёт: убил плохого человека, преступника, убил ради защиты кого-то.
хиджиката ждёт: убил во сне — и опять тебя, дурачок, перестань мне сниться и перестань умирать у меня на руках.
хиджиката ждёт: я убил себя — и сого рассмётся, обязательно рассмётся, а потом пропадёт дымом и лепестками, начинающимся дождём и солнечной пылью — окажется кошмарным сном.
но сого не делает ничего из этого и, кажется, не хочет ничего объяснять.
— сого, — зовёт тоши, словно чувствует, что дистанция между ними становится больше и больше, хотя никто не двигается. — мне нужно знать больше.
окита словно выходит из какого-то транса.
— так вот, я убил человека, и завтра утром кто-то сердобольный обнаружит труп и сообщит в полицию. а нам бы было так хорошо во время расследования не выйти на самих себя… — он кокетливо потягивается и двигается к тоши чуть ближе.
— ты ничего не сделал с трупом? — хмурится тоши.
на сого не похожа такая беспечность — как и убийство в летнюю полночь, конечно, но хиджиката здесь всё-таки надеется, что у убийства будет контекст — витиевато написанная трагедия, в которой всем всё прощаешь, а в конце непременно на слезу пробивает хор.
— не-а, — окита улыбается краешком губ.
— покажи.
сого как-то резво встаёт.
— ага. пойдём.
хиджикате остаётся только следовать за ним — волком по следам чужой раны — и сдерживать странный смешок, что такого приглашения на свидания у них ещё не было. какой им театр, боже мой, у них тут у самих такие сцены — не хватает только тревожной музыки на фоне.
ночь светла, где-то слышится смех, доносящийся из подворотни, чуть дальше — тихая музыка круглосуточного ресторанчика, и хиджикате хочется, чтобы они все-все-все ушли спать. у них с сого дело: они будут прятать труп!
не проболтаться бы по пьяни гинтоки.
и сказать потом сого, что у него брызги на левой штанине.
и ущипнуть себя за то, что его самого волнует только это.
сого приводит его к скверу за улочкой, на которой ютятся бары — о, как же хиджикате хорошо знакомы и бары, и скверы рядом, и как же теперь это надо будет вычеркнуть из своей жизни, потому что и правда — гинтоки, прикинь, мы тут с сого прятали труп… — и размахивать под это дело купленным пивом — трагично.
хотя он уверен, что гинтоки разочаруется только в том, что узнал об этом не первый.
труп находится почти сразу: мужчина неопрятного вида, от которого весьма несёт алкоголем, валяется у скамейки. хиджикате хватает доли секунды, чтобы отогнать мысли о другом пьянице, да и вообще — у них с сого свидание, не время думать про всяких гинток.
— ну вот.
сого указывает в сторону мужчины.
хиджиката подходит ближе, но его полицейское нутро не чует смерти. наклоняется — теплота чужого тела ощущается под пальцами.
— уверен, что ты его прям убил? — недоверчиво шепчет хиджиката.
брезгливо тянется к чужому запястью: пульс слабый, но чувствуется.
— он жив, — несколько недоумевающе тянет тоши. — сого, что происходит? очередная проверка, куда я смогу за тобой пойти?
— жив?.. — сого тоже выглядит растерянно. — жаль…
хиджиката поднимается от человека и теперь смотрит прямо на окиту, закуривая и по-волчьи заглядывая в душу — либо исповедь, либо смерть.
сого покорно выбирает первое.
— я уже собирался домой, — в этом слове — горечь, привычная для людей, у которых дома-то и нет, — как увидел сильно шатающегося пьяницу, — он кивает на лежащего мужчину. — понаблюдал за ним. он шёл-шёл, его сильно шатнуло, он упал, мне показалось, ударился головой о скамейку. и знаешь, что я, патрульный, сделал? спокойно пошёл домой, оставив его умирать.
хиджиката склоняется над ним снова: действительно, на голове виднеется рана, а на скамейке — кровь.
— я вызову врачей, — тяжело вздыхает он и отправляет сообщение знакомому дежурному доктору.
— а должен был я, — в тон ему вздыхает сого. — а я просто… прошёл мимо.
воздух становится горячее, хиджиката делает вдох осторожно, словно кислород ограничен.
— пойдём отсюда. его заберут.
сого снова покорен — в этом есть своя притягательность, но хиджиката знает, что это — затаённая опасность. они летят в пропасть уже некоторое время, а он огляделся только сейчас.
они уходят с ещё живых ночных улиц совсем в темноту, где хочется говорить шёпотом и на всякий случай приготовить нож.
— ну, теперь рассказывай.
— да просто вот… — сого неопределённо мотает головой.
хиджикате хочется прострелить ему между глаз — просто так, профилактики ради, потом он соберёт разможжённую голову по частям и аккуратно зашьёт, никто и не заметит, — и по-своему делает это — осторожно берёт его за руку.
— сого, честное слово, мне до этой секунды было по-пьяному смешно, а теперь во мне столько гнева — это лето его не выдержит.
окита судорожно вздыхает, понижает голос до шёпота:
— прижми меня потом к какой-нибудь тёмной стене, а?
— расскажи сначала всё.
грозовой металл весь собирается здесь — в его голосе, и сого повинуется, всем нутром своим чувствует — вот это оно, ради чего он — вся эта дурость, все эти ментальные пропасти, весь этот смех, перемолотый пополам со смертью и кровью, — ради натянутого поводка у своей чертовщины.
— я смотрел на него и думал — я вот таких опустившихся уродов тоже должен защищать? — сого переминается с ноги на ногу. — ну то есть он прям урод ведь, я слышал, как он обругал щенка, который просто сидел у одной из палаток с едой, он выкинул бутылки просто в кусты, наверняка нассал на какой-нибудь исторически важный арт-объект, ну в общем, вёл себя как свинья, не заслуживающая жизни. клянусь, я даже представил, как практикую на нём какой-нибудь приём с перерезанием шеи, да больно уж не хотелось оставлять после себя столько грязи. кондо-сану бы пришлось столько бумаг оформлять, да и ты бы смотрел строго и чуть разочарованно — я такое в последнее время не переношу. в общем, ночь решила всё за меня, он споткнулся и ударился головой, остался там умирать, а я… — сого поджимает губы. — не захотел исполнять свой профессиональный долг.
хиджиката переплетает их пальцы.
— мы не раз с тобой спасали всяких уродов.
— мы, — соглашается сого. — мне легко это делать, когда рядом маяк. ты крушишь врагов — я влюбляюсь и делаю то же самое. одиночество заставляет меня думать. ты поэтому бываешь таким грустным, — это даже не вопрос, просто неожиданный вывод о человеке, который иногда куда-то уходит один с сигаретами и печалью. — я не люблю так много думать. выясняется, что я плохой человек.
— это не новость, — ворчит хиджиката. — ты ужасный человек.
окита наигранно прикрывает рот ладошкой.
— ты всё это время знал и молчал?
— немножко занят был другими делами в отношении тебя, — соглашается хиджиката. — ты же замечаешь, что нам обоим немножко всё равно, что ты злодей, а я ничем не лучше, раз прощаю тебе всё это.
сого улыбается.
хиджиката дёргает его резко и прижимает к тёмной стене — до боли в лопатках, сого шикает от неожиданности и боли, хватает тоши за воротник.
— ты сам просил, — с каким-то чуть насмешливым холодом напоминает тоши.
эмоциональные качели — я тебе прощаю всё, я так хочу выбить из тебя эту дурь, — вылюбить в тебе всё это твоё чёртово, что пришло к тебе от меня же, — у тоши чуть-чуть кружится голова, у сого перед глазами и вовсе — расплывается темнота.
— и что теперь, напомнил, что в эдо полно всяких дурачков, и теперь уволишься?
— да, пойду работать в бар, чтобы следить за тобой, таким же пьянчугой, — усмехается сого. — или к гейшам уйду. снимешь меня на ночь?
— моей зарплаты не хватит.
— я возьму с тебя не деньги.
— да, всю душу опять выешь, — шёпот становится горячее и ближе.
поцелуй смешивается с укусами — чья-то кровь — чьё-то лето гибнет прямо сейчас — как же всё равно — и отзвук сирен наконец-то приехавшей скорой, и открывающиеся окна где-то над головой, и смех в этих окнах, и гром вдали, — всё погибнет тоже. останутся только они — с искусанными губами и царапинами на запястьях — слишком цепляются друг за друга в бесконечном падении, а пропасть всё никак не обернётся рекой, что поглотит их без остатка.
— мне нужна… — сого тяжело дышит, но ему надо, так отчаянно надо сказать тоши что-то важное сейчас, потому что потом — жара расплавит кожу, дышать можно будет раз через два, а сердце наконец-то забьётся снова, — мотива… нет, мне нужно… нужно, чтобы кто-то опять объяснил, почему мы решили всех их защищать.
— потому что иначе кондо расстроится, — хиджиката пожимает плечами. никакого благородства сегодня — сплошное — мы плохие, малыш, получай от этого удовольствие, что ли. — эдо — странный и страшный город — такой и положен ему ангел-хранитель. получается, это мы. город заслужил только нас.
сого смеётся ему в плечо.
— я старею, если думаю о том, что у меня странная работа?
— мы все через это проходим. хочешь об этом поговорить?
— нет, хочу, чтобы ты вжал меня в эту стену сильнее. поговорить… — сого жмурится. — после.
он тянется за поцелуем снова — хиджиката сдерживает всё, что мог бы сказать, — пусть лето ещё проживёт, так уж и быть, и под свежий ветер и мороженое они снова поговорят о том, как плохо устроен мир — и как хорошо в нём устроились они. а сейчас — кровь по крови — и обязательно свести сого с ума, и сдуреть самому.
лето в эдо горячеет и красит пламенем небо.