Work Text:
I. Глупость.
Мастер собирается в МАССОЛИТ. Его пьесу сегодня читает последняя комиссия — всего одна печать и семь подписей отделяют «Пилата» от постановки. Последний шаг перед главной премьерой сезона, как бормочет ему восхищённый Берлиоз, торопливо перебирающий маленькими ножками по доскам тротуара.
Берлиоз весь — круглый, маленький и глупый. Он вечно врёт: Мастеру — чтобы успокоить, комиссиям — чтобы задобрить, начальству — чтобы умаслить. Вся его жизнь пропитана ложью, от мысков натёртых ботинок до дужек очков, но от этой лжи зависит целая паутина людей, и с ней приходится смиряться.
До слушанья его не допускают: хоть и автор, но его слово не имеет ни веса, ни смысла — и Берлиоз, улыбающийся в попытке поддержать, уходит в зал один.
По коридору туда-обратно, гудящей переговорной машиной, движутся служащие. Толстые коты в полосатых костюмах — начальники и их почтенные замы, тонкие, волнующиеся молодые люди — помощники от мала до велика, звонкие цапельки — секретарши высоких мастей, грузные утки — низких. Всё посчитано и измерено.
Всё будет двигаться ровно так же, даже когда Мастер умрёт, а до Второго пришествия будет рукой подать.
Мастер улыбается сам себе и воскрешает по памяти хлёсткие строки популярного нынче поэта.
«Взъяренный,
на заседание
врываюсь лавиной,
дикие проклятья доро́гой изрыгая.
И вижу:
сидят людей половины.
О дьявольщина!
Где же половина другая?» [Владимир Маяковский «Прозаседавшиеся» (1922 г.)]
Всё происходящее вокруг отдаёт какой-то странной потусторонней жутью, стелящейся по полу и стенам и ускользающей от прямого взгляда. Мастер качает головой и хочет закурить.
Как жаль, что курить ему сейчас нечего.
Мастер представляет, как колонна римских легионеров проламывает стену и марширует, распугивая местных клерикальных зверушек, и улыбается сам себе. Торопящаяся с донесением девочка-тростиночка, по иронии судьбы оказавшаяся с ним лицом к лицу, пугается и чуть не роняет листы на пол. Злая улыбка уж слишком напоминает ей оскал.
О дьявольщина!
Наконец Берлиоз покидает душные совещательные залы, держа в трясущихся ручонках бумажку, где семью смертными грехами — прямым прокатом от похоти до чревоугодия, хула и хвала способностям его редактора на угождение высшим чинам — горят разрешательные подписи.
И как приговор на ней и на них на всех — кроваво-красная печать с серпом и молотом.
Мастер поднимается и жмёт руку разом подобревшему и округлившемуся Берлиозу. Его контракт с бюрократическим дьяволом наконец-то заключён.
II. Непостоянство.
Мастер поднимает рюмку сам для себя, опрокидывает, чувствуя, как жгучие капли беленькой стекают по горлу, и хлопает о стойку. То, что эта фуфыречная стекляшка остаётся цела, шестое доказательство бытия божьего.
«Пилата» сняли с постановки за сутки до премьеры, окончательно и бесповоротно, и даже Берлиоз не смог ничего сделать. Их бы посадили обоих, а так отделались только отменённым спектаклем.
Стоило бы поблагодарить стерву-судьбу, да не за что.
Мастер наблюдает, как парень в заляпанном фартуке наполняет ему рюмку, и благосклонно кивает. Как будто он наследный принц в дворце влиятельного папаши, родившийся со всем столовым серебром этого мира в крошечном гукающем рту. Как будто у него есть деньги и нет дыры в подкладе пиджака. Как будто не его завтра будут публично четвертовать пред всем МАССОЛИТОМ, демонстративно вскрывая ему грудину в попытке добраться до пошлого сердца, невесть с чего решившего написать пьесу на тему, положившую начало почти всей дореволюционной культуре.
…он ведь историк, ей-богу, просто историк. Он ведь даже не верил во всё это.
По стойке катится мелкая монетка, и Мастер провожает её медный бок устало-осоловевшим взглядом.
Завтра его задушат, освежуют, выгонят, выкинут — и забудут. Сбросят с парохода истории, как всю когорту писателей отгоревшего девятнадцатого века. Стоило просто поверить в то, что иногда бывают совпадения, что даже ему может выпасть счастливый билетик в красивую жизнь, как ему вновь напомнили, где его место и кем ему положено быть.
Пережитком прошлого. Историком, до подкорки выучившим всё то, что за несколько кровавых дней стало неправильным и даже вредным.
Сбросить с корабля современности и забыть как страшный сон.
Мастер криво улыбается фуфыречной стекляшке в своих пальцах. Водка застилает его мысли, и даже страх исчезает в проспиртовавшемся сознании. Сейчас ему не хочется ни богатства, ни света, ни тени — Мастер готов отдать всю свою жизнь за покой.
Он уверен, под могильной плитой отлично спится.
Сидящий рядом мужик заливисто и пьяно, словно и правда сумел прочитать его мысли, хохочет, закидывая голову, и Мастер провожает взглядом тонкие прядки, скользящие по красивому высокому лбу. Случайный сосед вскидывает руку и удивительно трезво смотрит ему в глаза:
— Так выпьем же за исполнение желаний!
Мастер улыбается ему в ответ и стукается с ним рюмками, обливая беленькой пальцы.
Его непостоянство когда-нибудь выйдет ему боком, но не сейчас. Сейчас ему плевать на всё, кроме веселящихся искорок в глазах напротив.
III. Гнев.
Мастер раненым тигром меряет комнату шагами — его, автора и драматурга, которого всего неделю назад превозносили в газетах, и скинули с писательского Олимпа! Вытряхнули как мусор, как пыль, как последнего жалкого бумагомараку желтушного.
Вырезали, выбросили — и забыли. Показушно изгнали посреди торжественного ужина.
Будто и не было ничего. Он сам — годичной давности, ещё и правда историк, чуть менее пыльный и чуть более живой — кажется себе дурным сном. Странной картинкой из зазеркалья, где ещё есть мечты и свободы, и где полёт мысли не такой канцелярско-графичный.
Мастер шагает по комнате раненым тигром, выписывает круги, крутится на месте от злости и удушающего собственного бессилия. Бумажки, подкинутые в воздух, кружат незамысловатыми папирусовыми листьями. Мастер хочет дёрнуть на себе волосы, но остатки рассудка уверенно заявляют: безумный драматург с проплешиной хуже, чем без.
Густой, раскатистый смех проносится по комнате. Мастер вспоминает, что он не один.
Всё тот же мужчина, что и прошлой ночью, наблюдает за ним с постели. Небритый, неспящий и словно бы такой же безумный, как и сам Мастер, блестит глазами из полутьмы. И смеётся.
«Чему смеётесь? Над собой смеётесь!» [Крылатая цитата из «Ревизора» Н.В. Гоголя (действие 5, явление 13) (1835 г.)]
Виски прошибает ещё одной вспышкой — злоба всегда вызывала у него мигрень. Вчерашней ночью ничего не было: они всего лишь заливались горькой беленькой до самого рассвета, а после уснули на продавленной мастеровой тахте, но что-то глубинное, то, что не вытравить из подкорки ни спиртом, ни никотином, ни опиумом, не позволяет «никак» не относиться к человеку, с которым случай велел разделить постель.
Пусть и даже в самом невинном из смыслов. Чужие фантомные руки всё ещё обнимают его за талию, там, где-то под рубашкой, скальпелем впиваясь в давно одинокую плоть.
Мастер хочет себе когти и крылья, чтобы разорвать чужое умелое наваждение, метлу и рога, лишь бы покинуть тот пандемониум, где проклятый случай велит ему оставаться. Ночной знакомый облизывает бескровные губы — Мастер видит это в серебряном зеркале над очагом, видит только это и больше решительно ничего — и жестом фокусника достаёт из-за пазухи бутылку.
— Выпьем? За исполнение желаний?
Мастер соглашается. Внутри него всё клокочет и беснуется, а снаружи — тень постоянно меняет форму. Знакомый улыбается всё призывнее.
IV. Несправедливость.
Его не берут. Никуда. Никуда вообще. Ни в школы, ни в гимназии, ни даже в музеи — как будто бы изгнание из МАССОЛИТА обернулось вдруг ему волчьим билетом в один конец.
Мастер оббивает порог за порогом, стаптывает ноги в кровь и тратит последнюю мелочь на трамваи. «Аннушка» катит его, серого и пустого, по переполненному живому городу, где он один — лишний маленький человек. Литературный анализ проедает голову изнутри.
В полуголодном похмельном бреду душной «Аннушки» ему мерещатся уставшие ангелы, ждущие на остановках и группки чертят, спешащих с занятий, словно обычные человеческие дети. Смаргивать и возвращать себя в реальность оказывается слишком тяжело, и Мастер продолжает следить за всем тем, что видно только ему.
Где-то под ложечкой начинает зудеть: вон, даже у чертей есть дома и, наверняка, тёплый обед и мягкие постели, а у ангелов — приличная работа. Молодая ещё ведьма пробегает прямо перед трамваем, и её шаловливая улыбка солнечным бликом светит Мастеру прямо в мутные слезящиеся глаза.
«Не станет нас — а миру хоть бы что» [Одноимённый рубаи Омара Хайяма.].
Голос того знакомого, чьё имя Мастер всё никак не соберётся спросить — когда нет своего собственного, чужие слишком быстро выветриваются из памяти — искусителем шепчет прямо в ухо, опаляя холодную кожу. В «Аннушке» больше никого нет, и только за тонкими стенами танцуют и смеются все демонические твари до одной. И считают Мастера за своего.
На одной из остановок в трамвай лёгким движением заскакивает девушка — ведьма, видят его глаза, точно ведьма: статная, холёная, сильная. Заскакивает, магическим пассом превращая монеты в билет, и улыбается. Тянет белую ручку для поцелуя, улыбается тонкими накрашенными губами, а в глазах — винное море тоски и смерти плещется.
Мастер целует ей руку, признавая и восхищаясь, сам-то он уже успел отдаться своей скорби до конца, всем существом — а она ещё держится. И ей бы девушку, неважно, сестру ли, подругу или невесту, чтобы разделить это горе, но все они там, где не горят рукописи и не умирают до конца вечности, а, значит, не здесь.
Они с ведьмой плачут друг с другом без слов и слёз. Они просто сидят напротив и молчат. Оглушающая тишина выбивает все остальные звуки напрочь.
— Молодой человек? Просыпайтесь, это конечная, — тормошит Мастера пухлая контролёрша, раздражённая и уставшая, а потому злая ко всему миру.
Сказке приходит пора заканчиваться, хотя Мастер уверен — бесовское царство ему не привиделось.
V. Неверность [Скорее «Неверие», так как её противоположностью является «Вера».].
Веры в нём, если та хотя бы когда-то и вовсе была, всегда было ни на грош. Мастер тянет разбитые губы в ухмылке и повторяет:
— Не верю. В коммунизм — не верю.
А потом его бьют в глаз.
Мастер не знает, кто. Может, ГПУшники, может, особо рваные последователи идей, а может — просто прохожие. Кровь стекает по впалым бледным щекам, мажет губы — на вкус горько и солоно, ржаво.
Где-то внутри синим пламенем горят остатки человеколюбия.
— Идите к чёрту, — тянет он нараспев, и его пламя поджигает мосты здравого смысла. — Со своими матерями и вождями — прямиком в ад.
И у л ы б а е т с я.
Бьют его ещё долго, но Мастер, уже мало что чувствующий, видит в этом что-то очищающее. Бурая кровь заливает вином мостовую, когда бугаи всё же расходятся — его пиджак безнадёжно испорчен, а на теле — сплошное месиво. Как быстро: от известного автора до полуживого бродяги всего-то одна директива.
Мастер вспоминает бумажку, разрешающую постановку «Пилата» — семь подписей, печать — дьявольский контракт, не иначе — и смеётся. Сначала тихо, а потом градацией по нарастающей, что смех засыпает бордюрные камни так же, как заливает из кровь и вода. К вечеру начинает накрапывать мелкий противный дождь.
«Дощщь». Как удар хлыста по спине. Смех не стихает.
Время незримым потоком утекает сквозь пальцы, капля за каплей вытекая из тела. Тьма, наступающая на Москву, укутывает его своим пологом, и впервые за долгие годы Мастер не чувствует ни страха, ни холода. Редкие прохожие на него уже даже не косятся — словно и правда не замечают его, укутанного в темноту и серость.
Мастеру всё ещё смешно и больно, но пепел невидимых в городе звёзд кошачьим мехом трётся о пальцы и лечит — словно и правда огромный кот горячим шаром сворачивается вокруг.
В тишине пустого переулка снова раздаются шаги, но Мастер даже не смотрит в их сторону, словно нутром чуя их инаковость. Вместо двух — вальсирующее три, шаг-шаг-удар трости, вместо равнодушия — пламенное горячее внимание, вместо поджатых губ — сладкая манящая улыбка.
Мужчина в костюме перед ним, холёный, богатый, стоящий, чуть пригибает колени и тянет обтянутую перчаткой ладонь вперёд — приглашая подняться с мостовой. Мастер не решается заглянуть ему в глаза — и принимает руку.
Знакомый смех впереди пьянит ещё больше истерики. Перед глазами встают печальные моря зрачков недавно увиденной ведьмы. В глазах напротив, Мастер уверен, горит вечный адский огонь. Он покоряется.
VI. Зависть.
Мастер смотрит через витрину кафе на светлую улицу и чувствует глухую тоску. Напротив — старый знакомый, рогатый Дьявол, искуситель, пивший с ним на брудершафт, а сейчас — помешивающий крепкий кофе тонкой ложечкой. Девочка-официантка сладко цокает каблучками по плитке, почти как делали это массолитские цапельки высоких начальств.
Самый высокий из греховских начальств сидит перед ним и никуда не торопится. Потягивает свой кофе, бросает взгляды на улицу — Москва прекрасна в это время года, как урчал им на прощание большой чёрный кот, — а иногда и на самого Мастера.
Сам Мастер старается не ёжиться от чужого желания себя сожрать, не отводит взгляда от стекла и даже не притрагивается ни к своему чаю, ни к заманчиво блестящему эклеру на блюдечке.
Дьявол, лакавший горькую как воду, щурится от вкусного кофе и сахарного печенья. Мастер старается не замечать его даже боковым зрением. Ему кажется, что он сошёл с ума, но только сейчас это понял.
Одежда на нём новая и целая, сам он — сытый и даже немного отдохнувший, но всё вокруг сумбурное как после морфия, и этот сон хочется как можно скорее сбросить.
Но вот беда — собственное безумие не выкинешь из головы. Дьявол напротив всё-таки ловит чужой неловкий взгляд и тянет губы в угловатой пародии на улыбку. Мастер не вздрагивает только из уважения.
Чайная чашка под пальцами должна быть совсем холодной, но она на удивление горяча. Он делает первый глоток, и в чужих зрачках загорается удовлетворение.
— Есть одно дело, с которым мне можете помочь лишь вы, мой милый Мастер, — Дьявол отставляет свой кофе и игриво клонит голову к плечу. Мастеру мерещатся укрытые тенями рога. — Могу же я так вас называть?
«Сон или смертный грех —
Быть как шёлк, как пух, как мех» [Марина Цветаева «Счастье или грусть…» (1916 г.)].
Мастер прячется за чайной чашкой, бессмысленно пытается выиграть мгновения, но толку от этого чуть — делать хорошую мину перед тем, кто буквально видит тебя насквозь, более чем бессмысленно, и ему ещё хватает ума это признать. Как и тот факт — что отвертеться у него навряд ли получится.
Сумасшедшим же нельзя отказывать, верно?
Мастер кивает, одним движением соглашаясь и на работу, и на обращение, и есть в этом что-то от жертвенного ангца, ведомого на закланье. Кажется, Дьявол подмечает эту иронию тоже.
— Тогда пейте свой чай, мой милый Мастер. Ночь обещает быть особенно лунной.
Мастер завидует сам себе, когда он сидел в МАССОЛИТЕ. Там по крайней мере контракт с бесом был всего лишь паршивой шуткой.
VII. Отчаянье.
«Только и ходу, что из ворот да в воду» — приходит ему на ум. Мастер смотрит на себя в серебряном зеркале собственной квартиры. Вокруг пыль, прах, пепел — всё вокруг горит, не в реальности, нет, где-то на задворках сознания, где ведьмы танцуют на рыжую луну, мировая фигура восхваления — всего лишь бродячий учёный, оказавшийся в политической распре, а сам он — не безумнее всех прочих.
В беседке у входа Мастера ждёт его личный дьявол, давший ему немного времени, чтобы собрать всё самое нужное.
У Мастера ничего нет, кроме его идей, а потому собирать ему, по факту, и нечего. Но побыть дома ещё немного всё-таки хочется.
«Остановить мгновение, ты прекрасно» [Гёте «Фауст» (1790 г.)].
Пылинки кружат в солнечных лучах, ложатся снегом на бумаги, смятую постель, паркет и стёкла. Мастер гладит книжные корешки, особенно вольфовского ГоголяМаврикий Осипович Вольф — крупный российский дореволюционный издатель. Его книги отличались богатым оформлением. Полное собрание Гоголя было издано им в 1910 г., присаживается на кровать, гладит простыни, пахнущие кошмарами и дьяволовым одеколоном. Капли вина на них — точно кровь.
Мастер не знает, но чувствует — в свой подвальчик он никогда уже не вернётся.
Дьявол не отпустит его, забавную человеческую игрушку, как не отпустил плохо пошутившего рыцаря и вечного мальчишку-шута, прибившуюся к ним вампиршу и уставшего прокуратора. Мастер чувствует себя ещё одной редкой птичкой в золотой мессировской клетке.
Променял МАССОЛИТ на Мессира, смешно. До истерики, на которую уже давно нет сил.
На лестнице слышны шаги, и большой чёрный кот, не скрываясь, зашагивает в комнату на задних лапах. Времени почти не остаётся.
Мастер ещё раз смотрит на себя в зеркало. Старая амальгама темнеет и откалывается, превращая магическое стекло в обычное, а заношенную одежду — в сотканный из тьмы и порока драгоценный наряд.
Ну точно в грехах как в шелкахИскажённое выражение «в долгах как в шелках»..
Весь подвальчик тонет в сумраке из-за его нового мрачного пиджака и чёрных камней в запонках. Ну точно краше в гроб кладут, литераторов нынче так и хоронят! Мастер всё же тянет на себя один из томиков Гоголя, выбранный наугад, в качестве сувенира. Кот приглашает его на выход.
Разлитый керосин почему-то красит пламя в серый пыльный цвет, пока Мастера встречает в беседке, увитой сиренью, обворожительный Дьявол.
— Вы такое лицо сейчас делаете, что хоть святых выноси. [Снова «Ревизор» Н.В. Гоголя.] Неужто я вам так противен, милый мой Мастер?
Сам Мастер поднимает на него взгляд, серый и пыльный, уставший и своею усталостью бесконечно измотанный — человеку с таким взглядом нечего терять. Он вспоминает ту ведьму из трамвая и говорит:
— Что вы, мессир. Я просто прощаюсь со старой жизнью.
На грани отчаяния чужие глаза играют всеми цветами грехов. Нарекают Мастеру новые вехи истории, обрекая на негу и мучения. И в кои-то веки обещают ему покой.
Серебряное зеркало трескается и бьётся.