Work Text:
Арно быстро качает подбородком, указывая, и сжимает губы, сдерживая улыбку, когда на особенно пафосном пассаже лекции парик ментора сползает немного набок. Норберт, не столь деликатный, пинает Ричарда в лодыжку, тыкает Йоганна в бок. А Валентин… Валентин может не смеяться вместе с ними открыто, но он первый, на кого Ричард оборачивается в моменты веселья. И во все иные моменты.
Всякий раз, как Ричард поднимает глаза, Валентин смотрит на него.
Это продолжает изумлять, раз за разом, и в положенный час вечерами повторяя заученные слова молитвы, Ричард внове слышит их, впервые ощущает, что приближается к пониманию чудес, воспеваемых в гимнах Эсператии.
Валентин, Арно, братья Катершванцы… друзья. Друзья. Какое удивительное, терпко-сладкое, округлое на языке слово. С ними Ричард впервые чувствует себя не через опалу, не через обещанную месть, не через тень восставшего против Олларов отца. Равным среди равных. Своим. Ни в чём не уступающим им.
Эта, последняя мысль следом всегда омывает его горячим стыдом. Род Окделлов пострадал за правое дело, в этом нет бесчестья, и Ричард не имеет права чувствовать себя униженным этим. Чувствовать себя хуже других. Если бы мама узнала… Если бы отец мог об этом узнать…
Хуже всего то, что стыд всегда где-то рядом, внутри, близко к самому горлу. Иногда Ричарду кажется, что годами он не чувствовал ничего, кроме стыда. Самого разного, за всё - за восстание и за разгромный проигрыш восстания, за унижение, которому подвергла их корона, и за то, что унижение это не пошло до конца, оставив им жизни, как подачку, за бессильное горе матери и за тайное отвращение к тому, что это горе навязывает Ричарду, за слабость, не дающую выступить на смерть против всех этих олларских предателей, и за это жалкое не до конца задушенное желание походить на них, быть как они - блестящим кавалером, свободным в словах и делах, хозяином своей жизни и шпаги, уважаемым светом и внушающим страх врагам.
Кому может внушить страх опальный мальчишка-герцог, к тому же владеющий своим герцогством лишь на словах? Кому он внушит уважение? Ричард знает, что видят люди, глядя на него - гниющие в болотах трупы и ржавеющие брошенные орудия предателей. Воняющую тленом тысячи тел тяжесть поражения.
Ричард так сжился со стыдом за годы, что во многом перестал его замечать. Вес трупов и унижений рано или поздно становится привычным. Но Лаик словно отсекает этот вес, обнажает герцога Окделла до унара Ричарда. Обостряет и стыд, и все иные чувства, которых, как казалось Ричарду, он давно лишился. Гнев бессилия и ярость действия, упорство и горечь неудач, любопытство и головокружение ученических побед, пугливое доверие и пьянящую радость внезапной общности…
Стыд, как оказалось, смывается вином, и смехом, и похлопываниями по плечам, и глупыми песенками… и прямым, никогда не ускользающим прочь взглядом Валентина. Так, словно ни прошлое, ни тень отца, предателя без предательства, не может заслонить от него Ричарда.
И Ричард купается в этом взгляде, в этой надёжности, прежде совсем ему неизвестной. Словно Валентин обещает своими глазами - нет, я не исчезну, как исчезает материнская улыбка при смене настроения, как исчезает расположение Айри, если Ричард пытается быть тем, что от него ждут, как исчезла радость и безопасность с отъездом отца. Нет, говорят глаза Валентина, это не минутная благожелательность, не случайная доброта, не обмен выгод. Я буду здесь, когда бы ты ни поднял взгляд. Я буду здесь для тебя.
Ричард никогда не говорит об этом вслух, никогда не спрашивает напрямую, вполовину уверенный, что это всё его собственная глупая детская выдумка. Страх и надежда мешаются в нём в равных долях. Между рёбрами ухает каждый раз, когда они с Валентином встречаются взглядами, словно каждое новое подтверждение усиливает безмолвную клятву, существующую лишь в его воображении.
Иногда на Ричарда накатывает странная робость, и он не может заставить себя поднять глаза. Смотрит искоса, будто совершает преступление, когда Валентин занят беседой с другими или отвечает на уроке. Ни один ментор не может застать Валентина врасплох, он всегда помнит нужную строку и знает верную дату. В эти моменты Ричард может без помех изучать его лицо, полупрозрачное в сумраке классной комнаты, когда свет опустившегося к западу солнца уже едва просачивается сквозь высокие резные оконца. Последние лучи подсвечивают краешек уха, медь в кудрявых прядях, и такие же полупрозрачные веснушки на скуле и вдоль края челюсти. Веснушки эти так бледны, что их легко пропустить, но Ричард знает, что они там, и это согревает его странным образом.
Валентин вдруг перехватывает его взгляд, хотя ментор ещё не закончил распутывать колкую пряжу своих вопросов. Ричарду бы смутиться - ну зачем он таился, будто вор - но благодарность заставляет его усилием воли отринуть слабость и держать взгляд Валентина также прямо, как тот всегда удерживает взгляд Ричарда.
…Что Ричард может предложить ему в ответ на это несуществующее безмолвное обещание? Сын предателя и изгой за этими стенами, мишень для капитана Арамоны и его прихвостней внутри них. Что может дать Валентину его дружба, его преданность? Ричард не знает. Он чувствует себя на миг нищим просителем у чужих дверей, беспомощно ищущим, что ценного осталось при нём, в пустых ножнах и дырявом кошеле. Создатель. Моя честь, думает Ричард про себя с упорством отчаяния, а если понадобится, то и моя жизнь... Он не знает, как это донести, и надеется лишь, что Валентин сможет увидеть это в его глазах. Всё. Всё моё принадлежит отныне и тебе. Всё, что ты только пожелаешь.
Валентин не отводит взгляд, и грудь Ричарда пронизывает раскалённой иглой надежды и страха.
В лодыжку вновь тычется ботинок Норберта, а Арно на противоположной стороне стола незаметно дёргает Валентина за рукав. Валентин вздрагивает, будто очнувшись, и вновь поворачивается в сторону ментора. После нескольких мгновений тишины Валентин впервые просит повторить вопрос.
Впрочем, ментору всё равно не удаётся восторжествовать - отвечает Валентин, как всегда, безупречно.
Не решаясь вновь поднять глаза, Ричард прячет гордую улыбку в уголках губ.