Work Text:
он головой понимал, что ничего хорошего из этого точно не выйдет.
ровным счётом, как-то было до этого в прошлый раз, в позапрошлый раз — и так до вертящейся бесконечности, что убаюкивала всё больше и больше с каждой прошедшей секундой инстинкт самосохранения.
а этот, бля, инстинкт вообще присутствует?
едва ли.
не рождается ни крупицы глупой, бессмысленной веры в эту чушь даже тогда, когда вдруг хочется смеяться и улыбаться или когда вдруг хочется заткнуться и исчезнуть из прошлого, настоящего и будущего разом.
нет, не под травой, под чем-то сильнее, из-за неправильно рассчитанной дозировки которого можно легко отбросить ласты и, разложившись, верой и правдой служить милым удобрением для растений на ближайшей лесополосе.
он не знает, что с ним в такие моменты происходит — просто принимает безотказно всё, что ему протягивают с тихой ухмылкой и со словами, что ему обязательно станет лучше и что это от вечного плохого настроения.
взрослые знают лучше.
но, к сожалению, лучше никогда не становилось — только сильнее хотелось стать рыбой и выброситься на берег из солёных глубоких вод.
он давно сбился с мысленного счёта, хотя с математикой был на «ты»; родители раньше гордились: мама называла дитём науки, а отец жаждал увидеть светлое будущее своего единственного сына.
здесь так темно.
когда всё, как в простоте душевной казалось, заканчивалось, на самом деле оно начиналось заново.
время циклично.
сбрасывалось с шестого дня до первого: умирали земные гады и человек, тускли светила на небесной тверди, мокла суша, сушились моря, гнили растения, и свет смешивался с тьмой неотделимо.
потому что бог передумал.
не лезь, если жжётся.
нет, полез всё равно — напоролся и на огонь, и на спицы, воткнутые в нежные слои кожи до предела, до слоновых косточек, и на потерю самосознания, себя — всего в целом.
и ради чего?
остатки здравомыслия тлели в его пустых глазах, как тлел фильтр в чужих руках, от которых никогда не получить ничего иного, кроме боли.
но одна своя мысль всё-таки осталась:
когда-нибудь эти руки его убьют.
жаль, что не осталось никаких сил для того, чтобы элементарно испытывать страх.