Archive of Our Own

Писательство было моей страстью с десяти лет. Я помню почему и как я начала писать, но это нерадостное воспоминание, это крест, что я вынуждена нести с рождения.

Я одарённая, но правдивее сказать – проклятая. Моя способность управляет мной: она пробудила единственную сильнейшую страсть в моей душе, и я живу ради этого.

Моя способность опасна, но я не использую её. Мой дар вредит только мне. Если я не буду писать - я умру. Первым делом моя душа покинет тело, потом я потеряю рассудок и наконец-то отчаяние станет настолько невыносимым, что я покончу с собой. У меня уже была попытка.

Я вынуждена писать для того, чтобы жить, в перерывах между двумя работами я чувствую так, как будто я в аду, созданным специально для таких же ненормальных, как я. После того, как в тринадцать лет я убила человека способностью. Это был последний раз, когда я использовала способность.

Она была моей лучшей подругой. Она восхищалась моим прогрессом в писательстве, видела, как я становилась все лучше и лучше. Я ничем не увлекалась, кроме чтения, моя жизнь стала сплошным написанием историй. Я была счастлива, ведь я думала, что могу сравняться с авторами тех книг чьи я держала в руках. Моя подруга по несчастью верила, что, если Бог одарил меня таким талантом, использовав его на ней, она могла бы лучше рисовать.

Я тщетно повторяла, что это так не работает. Для меня писательство – дело всей моей жизни, моя страсть, а она предполагала, что моя способность сделает её сильнее. Я не могла знать, да и навряд ли бы могла предположить её истинные желания.

Моя подруга ушла из жизни два месяца назад. Она повесилась на ремне в шкафу, её руки были в карманах брюк, даже в момент смерти.

Я не знала много об этом тогда, все взрослые пытались отрицать и спрятать следы сексуального насилия. Моя подруга не хотела умереть. В погоне за удовольствием она засунула голову в петлю и случайно оказалась подвешенной к двери шкафа. Девушка была доведена до смерти её не подавляемым, всегда не до конца удовлетворённым сексуальным желанием, которое во время совместного времяпровождения подавлялось моей способностью.

Никто не верил, что я сделала с ней такое. Сама я не могла жить, зная это. Я убила её, потому что использовала свой дар на ней. Это был момент полного облегчения, поделившись своей не утешаемой одержимостью с кем-то, будто груз пал с моих плеч на время, как хороший отрывок книги. Впрочем, она так же мучилась в тревожной агонии из-за удовлетворения этого срочного внутреннего импульса: моя подруга стала отстранённой и депрессивной, редко покидающей собственную комнату, в последние дни перед смертью, как я видела её.

Мы были тринадцатилетними девочками. Я думаю, я не смогла заплакать, когда она умерла, но я всё еще что-то помню.

Четыре года прошло с того момента, и я живу так, будто у меня нет прошлого. Единственная вещь, оставшаяся с детства это моя способность – наказание, ведущее к беде. Моя душа так часто сжималась от боли, что мне кажется я написала миллион слов за свою короткую жизнь. Было бы лучше, если бы я и не начинала, а просто бы умерла от той невыносимой боли принуждения писать, что преследует меня по сей день.

Каждый новый день я должна писать что-нибудь несмотря на то, что я понизила свои стандарты, что были достаточно высокими все эти годы. После завершения новеллы и написания трёх коротких историй, тем самым продлив своё существование на три или четыре месяца, я переключилась на поэзию, хотя я и не умела сочинять стихи. Этот период не длился дольше нескольких хайку низкого качества, но это было достаточно чтобы не сойти с ума. Я везде ходила с ручкой в руке, чтобы не упустить ни одной мысли, что приходила в мою голову.

Это то, как я провела своё юношество в Алексеевке - маленький посёлок рядом с Кузнецком. Здесь, в конце лета я повстречала Фёдора Достоевского в первый раз, - человека, что вернул мне желание жить.

Фёдор мало знал о моей способности, но достаточно для того, чтобы заинтересоваться. Он отправился из центральной части России, сам не ведая куда – в город Кузнецк и ещё несколько километров на юг.

Он провёл два дня там, изучая местность. Фёдор пытался найти местоположение эспера, но поскольку одарённая несовершеннолетняя и не совершала преступлений, то объём информации был ограничен. Он знал только то, что нужный ему обладатель способность возможно жил где-то рядом с Кузнецком, был моложе двадцати лет, и возможно был женского пола. Остальную информацию добыть оказалось сложным и долгим процессом.

Фёдор удивился, когда увидел меня впервые: низкая и худая, длинноволосая девушка переходила дорогу, направляясь к скамейкам в парке с бумагой в руках, ветер дул наперекор.

Достоевский, проводив взглядом уходящую фигуру, внезапно заметив одну из её бумаг на дороге пока он шёл за ней. Подобрав бумажку, он увидел треть письма с несколькими кривыми строчками. Фёдор, пробежавшись глазами по тексту, поменялся в лице и сложил бумагу напополам. Он подошёл ко мне, когда я уже сидела на скамейке, разложив стопку бумаг на своих коленях.

-Извините, вы уронили, - сказал мужчина, загораживая ослепляющий солнечный свет. Он передал мне листок, но я не сразу взяла его, рассматривая свет, подсвечивающий контор волос и худые пальцы. -Девушка, это ваше? – он улыбнулся мне, заскучав от моей медлительности.

-Да, спасибо Вам, - в конце концов я ответила ему, забирая бумажку и бросая её в стопку других, даже не взглянув.

Я ждала, пока отвлекающий меня человек уйдет, но мужчина не сдвинулся с места, что напрягло меня. Мой взгляд перешёл с его лица на его руки, затем к пустой дороге за спиной незнакомца.

Я хотела выбросить стопку бумаг. Я остановилась лишь для того, чтобы завязать шнурки, ноя не хотела убирать бумагу с колен и класть ногу на ногу, пока мужчина смотрел на меня. Это было бы невежливо, в любом случае, я не хотела раскрывать о себе больше необходимого, когда взгляд прожигающих душу глаз наблюдала за мной.

Я редко контактировала с людьми, так что я не знаю как с ними себя вести. Он выглядел молодо, приблизительно на пару лет старше меня, но его осунувшееся лицо, морщины под его уставшими глазами и бледная кожа, выдавали в нём студента. Я бы могла предположить, что возраст парня от двадцати до тридцати лет, но он вел себя с такой безоговорочной вежливостью, будто мы были одного возраста и статуса. Никто из соседей не относился ко мне так.

Он сильно отличался от других людей и чем-то был похож на меня. Мой взгляд возвратился к его необычным фиолетовым глазам, в них виднелось любопытство.

Парень был красивым и в то же время пугающим. Я бы ушла. Я бы осталась, и он, увидев моё сомнение, улыбнулся мне. Его улыбка не была недружелюбной или подозрительной, но она не была теплой. Он вздрогнул от дуновения осеннего ветра, мои волосы закрыли часть лица.

Его безмолвие действовало мне на нервы. С внезапным приливом сил я откинула мешающие волосы, под воздействием ветра бумаги взмыли в воздух, но незнакомец успел поймать их.

-Спасибо, - я собрала страницы, в ответ он кивнул. -Вы что-то хотите?

Фёдор по-настоящему заинтересовался девушкой в тяжёлых ботинках и в юбке с оборками, и её слегка подрагивающим, уверенным голосом. Очередная страница со стишком, грозила выпасть из моих рук.

-Мне нравится поэзия, - сказал он. Незнакомец взглянул на меня вопрошающим взглядом, спрашивая разрешение сесть рядом. Я подвинулась к краю скамьи, освобождая место для него без лишних слов. Опустившись рядом, края его чёрного пальто соприкасались с оборками моей юбки.

-Мне интересно, все ли твои работы похожи на ту, в которой так красиво написана о разрушении, - он указал на бумаги в моих руках.

-Всё что ты увидел – мусор, - отрезала я резко. -Я не поэтесса, но я рада, что Вам понравилось одно из моих стихотворений.

Я проигнорировала его комментарий о поэзии. Я знала свои способности, мои стишки даже рядом не стояли с настоящими поэтами хайку и другими классическими писателями.

-Не выбрасывай их, это было бы жалко, - он сказал, приблизившись. -Если Вы хотите избавиться от собственных трудов, то можете отдать их мне. Я бы с радостью прочёл.

-Вы говорите так, будто ничего не знайте о литературе, - мои губы расплылись в улыбке, диалог с незнакомцем постепенно затмевал мой страх. -Повторяюсь, это всего лишь мусор. Мне было бы стыдно, если кто-то увидел это, пожалуйста, не читайте это. Я писатель, - мне стало смешно от собственной честности, -Если бы кто-то вроде меня, мог бы называться так. Судите меня по тем произведениям, которыми я горжусь, но лучше обратите внимание к настоящим шедеврам искусства, написанные реальными авторами, не то, что я. Я не заслуживаю потраченного времени.

-Подождите, девушка, - вкрадчиво ответил незнакомец, -Если бы Вы не заслуживали внимания, если быть честным, я бы не остался с тобой. Я как раз искал Вас, мне нужно поговорить с Вами. Твои стихотворения подарили возможность связаться с тобой. Я знаю, что я не вызываю доверия у молодой девушки. Пожалуйста, - он кивнул, скрестив руки.

Незнакомец закончил речь, давая мне шанс ответить. Возможно, он позволил мне встать и покинуть его, не говоря не слова, но мужчина понимал, что его слова заставили задуматься меня.

-Кто Вы? – прошептав, я наблюдала за ним с широко раскрытыми глазами. Улыбнувшись шире, он преставился:

-Фёдор Михайлович Достоевский.

Больше он ничего не сказал, но я съёжилась, Фёдор оказывал невероятное влияние на меня. У него было красивое и редкое имя, он привлекал к себе внимания: необычный цвет глаз, даже малейшие движения его пальцев. Мой взгляд часто фокусировался на его руках, что сейчас лежали сомкнутыми на его коленях, всем своим видом мужчина демонстрировал спокойную уверенность.

Фёдор заметил, как я была впечатлена им. Это не было нормально для двух людей разговаривать так открыто, будучи не знакомцами друг другу. Но я больше не была незнакомцем для него: знания обо мне ещё до нашей встречи были в очередной раз подтверждены.

Фёдор не ожидал увидеть такого ребёнка, как я. Он с трудом пытался угадать мой возраст, также и как я его, но никто из нас не смел спрашивать об этом. Достоевский поместил меня на первую треть шкалы наказуемого, но уже здорового влечения, однако мужчина не чувствовал обычное влечение ко мне; им двигал интеллектуальный и рациональный интерес, когда он пытался контактировать со мной.

Ни его телосложение, ни его цель не позволила бы навредить мне. Фёдор был выше этого, он способен быть убедительным с помощью слов и жестов. Чем мужчина и пользовался, хоть мы обменялись всего парой слов. Фёдор решил быть честным, ведь он и так потерял много времени и поскорее хотел вернуться в безопасный большой город, как можно дальше от моей маленькой Алексеевки.

-Вы та самая Д.И.В.? – он обратился с вопросом, с тем, что он смог найти обо мне. Его ожидающий вид, пока даже не вселял страх, но моё дыхание слегка сбилось. -Вы можете, пожалуйста, сказать Вашу фамилию, чтобы легче было продолжать диалог?

-Венгерская, -сказала я сухо. Мне даже не получилось соврать, хотя я могла придумать что угодно. Фёдор, скорее всего, бы заметил ложь, а я даже не пыталась защитить себя. -Доминика Ивановна Венгерская, - представившись, я глубоко вдохнула, -Теперь, пожалуйста, скажите мне, что Вы хотите от меня и где Вы узнали моё имя.

Вид Фёдора становился всё более тревожным, но я не чувствовала себя испуганной. Я думала, что смогу вспомнить всех по именам и лицам. Но безрезультатно, Фёдор Достоевский был полным незнакомцем для меня. До этого момента.

-Венгерка, - он сказал в удивлении, первая эмоция на его лице, помимо особенного интереса. Неважно сколько раз я произносила своё имя, я вновь видела это.

Я покачала головой.

-Возможно, кто-то из моих предков был венгром, но не я. Забудь моё имя. Вы весьма умны в игнорировании моих вопросов, Фёдор Михайлович, - я собрал в стопку все свои бумаги, отдавая ему трудоёмкую ручную работу.

Фёдор не ожидал этого от меня, но был доволен: он не любил глупых людей и явно не считал меня таковой до этого момента. Мужчина покорно прикрыл глаза, но его улыбка не ушла. Вновь, посмотрев на меня, он изучал мой взгляд, пытаясь смягчить мой мрачный вид своей тёплой улыбкой.

Сначала я позволяла ему многое, затем отдалялась. Фёдор переступил баррикаду защиты от людей, строившейся все эти долгие годы. Мы сидели рядом друг с другом, между нами, расстояние всего лишь было около полуметра. Он уже был ближе. Чем кто-либо был за долгое время, но его присутствие не беспокоило меня.

Мой страх исчез, когда я поняла, что я не в опасности. На протяжении всего времени мы находились рядом с дорогой, поблизости не было места, куда бы он мог затащить меня. Фёдор даже не казался мне агрессивным человеком. Я не совсем могу создать точное представление о нём, ведь Фёдор путал меня, вызывая смешанные чувства. Я была наглой, но в остальном я была осторожной и вдумчивой, так легко подавшись его давлению. Он анализировал изменения, всматриваясь в каждую ворсинку свитера на мне, его взгляд затерялся среди них.

Фёдор заметил, что холодный ветер стал дуть с большей силой. Мои длинные волосы развивались перед моим лицом, несколько прядей коснулись его плеча. Он тронул мои волосы, впервые прикасаясь ко мне. Фёдор перебирал их, затем внимательно посмотрев на моё лицо.

-Я хочу узнать тебя получше, - собравшись, он сложил руки на коленях. Хоть и пытаясь показаться невозмутимым, Фёдор также считал эту ситуацию странной, также как и я.

Он первый, кто отнесся ко мне серьёзно. Фёдор напоминал мне учителя, однако мужчина не был настолько равнодушен, будто бы вызывал меня к доске.

-Доминика Ивановна, - Фёдор улыбнулся, он знал, что меня долго так никто не называл. -Я предлагаю тебе работу. Мне бы хотелось бы, чтобы ты оставалась рядом со мной в будущем, для последующего анализа твоей способности.

-Вы доктор? Или что-то вроде того? – мои глаза оглянули его, затем вокруг. Я съёжилась, якобы для того, чтобы защититься от холода, но на самом деле я дрожала от слов Фёдора.

Он покачал головой и продолжил улыбаться. Возможно, он хотел подбодрить меня, хоть он и ничего не делал плохого. Я тревожно стала озираться по сторонам, на наличие свидетелей нашей беседы.

-Ты можешь называть меня целителем, - объявил он, -И ты поможешь мне. Пожалуйста, - добавил Фёдор, будто бы у меня был выбор, -Прислушайся к моим словам. Я прошёл долгий путь, чтобы поговорить с тобой.

-Если наша беседа продолжиться также, это будет как в классической новелле. Вежливость — это хорошо, но пожалуйста, не сейчас, - я положила стопку бумагу на колени и выставила руку для рукопожатия. -Я Доми, - посмотрев ему в глаза, Фёдор взял мой руку в свою. Его рука была холодная и сухая на ощупь, но его прикосновения отдавали жаром. Низким голосом мужчина произнёс томно своё имя.

-Говори чётко, - я попросила, мучаясь от того, что не могла оторвать взгляд от его глаз. Безрезультатно, щеки горели. -Почему ты думаешь, что я эспер?

-Давай не будем лгать друг другу, - сказал Фёдор, теряя прежнюю любезность. -Я предполагаю, что твои родители не хотят знать или держат в секрете, но ты не была застрахована от этой беды. Я вижу в твоих глазах стыд, ты понимаешь это и пытаешься вырваться на свободу, - он продолжал, завораживая своей проницательностью. -Я освобожу тебя, если ты поможешь мне, Доминика, - я вздрогнула, услышав своё имя. Посмотрев на него, в горле пересохло. Жизнь пролетала перед глазами и всё из-за моей безответственности. -Было бы жаль, если бы ты уничтожила всё написанное, не только эти несколько бумажек.

Я знаю, что он думал моими мыслями, даже не спрашивая меня.

-Ты не знаешь меня, ты не можешь, - сказала я, - Я собираюсь покончить с собой.

-Почему, - он повернулся ко мне. Сузил глаза, его лицо помрачнело. -Твоя судьба предрешена, что заставляет тебя противиться ей? Ты земная копия Бога.

Его мягкий смех, не отразился на лице и слова мужчины были сомнительны. Я задала вопрос снова, который он понял, несмотря на моё шептание, и он ответил:

-Ты сказала, что ты писатель. Среди простых смертных, писатель ближе к Богу, ведь он имеет способность создавать целую жизнь из ничего. В твоих руках миры. Можешь ли ты не вынести бремя творений? Или тебе больно, что не можешь создавать мир на свой вкус?

Фёдор был честен. Мы оба знали, хоть он сам просил не лгать друг другу.

Мужчина был пугающе привлекателен, потому что его слова исходили их моих постыдных одиночных мечтаний. Я всегда думала о чём-то подобном, но больно, что первый встречный так легко и аккуратно изложил мои многолетние размышления.

Я не считала себя Богом, но Фёдору была угодна эта версия правды. В итоге, он уступил и продолжил, не ожидая моего ответа.

-Не дар созидания, а из-за проклятия ты обречена, да? Единственная святость, оставшаяся в нас двоих – это то, что мы смогли встретиться друг с другом, называть священным что-либо ещё бессмысленно.

-Скажи мне, Фёдор? – спросила я, с большим трудом заставив себя, -Что ещё ты можешь прочитать по моим глазам?

Фёдор не воспринял провокационный вопрос на свой счёт. Он заглянул в мои глубокие, ищущие ответы глаза, от чего я покраснела.

Это не могло продолжаться долго, его настойчивость разрушила мою. Я опустила глаза, но до этого, пока зрительный контакт сохранялся, его взгляд сокрушал мою душу. Я не чувствовала себя больше хозяйкой своего тела. Я позволила гениальному наблюдателю прочитать меня. Моя жизнь была в его руках, на несколько секунд он имел представление о всем том, что я знала за свои семнадцать лет.

Я не должна была предлагать ему свою помощь, но страх ушёл. Фёдор пересилил меня: он изучал меня так долго и незаметно, что я не знала об этом. Особой боли это не причинило, только его величие и осознание собственной малости давило на меня.

-Ты пуста, - сказал он, -Всё, что у тебя есть, сравнимо с мусором. Отдай мне свою душу, - он вытянул руку и без сопротивления я отдала всё, написанное мною.

Моя гордость и осознанность растворились в его фиолетовых глазах, которые так часто скользили по мне. Не имело значения больше то, что я избавилась от своих напрасных попыток остаться живой.

Фёдор положил стопку бумаг во внутренний карман пальто и повернулся ко мне, любуясь моими порозовевшими щеками, приоткрытыми губами и громким дыханием.

-Я позабочусь об этом, - сказал он тихо, -И о тебе тоже. Давай пройдёмся, Доминика, - он протянул свою руку, которую с сомнением, я взяла.

В итоге Фёдор взял меня под руку, я не осмеливалась взглянуть на него. У меня кружилась голова, мне было стыдно, слабость растеклась по всему моему телу так, что трудно было устоять на ногах.

В то же время, мне было жарко, но мои руки заледенели, поэтому я не могла дотронуться до рубашки Фёдора, хоть и мои пальцы впивались в его руку.

Идя под руку с мужчиной, мы забрели на тропинку через парк. На другой стороне, меньше чем в пятидесяти метрах находилась соседняя улица, машины, виднелась пробка к городу Кузнецк. Но это было совершенно не важно. Окружающее нас ощущалось далёким и недостижимым, словно в пространстве существовали только мы.

Словно мы находились в вакууме, я не слышала шума машин и людей, даже голос Фёдора, что не достигал до меня первые несколько метров. Позже откликнулась на своё имя, редко кто называл меня по полному имени.

Фёдор замедлился, ведя меня в кафе в противоположной стороне от парка. Неподалёку протекала длинная и узкая река. Он хотел спокойно обсудить со мной всё, для чего улица явно не подходила.

Посёлок был размером с небольшой жилой комплекс в центре Кузнецка. Где бы я не шла, среди десяти или двенадцати улиц вдоль реки, я везде натыкалась на знакомые мне здания. Это было действительно так для города, в котором я посещала старшую школу.

Фёдор, идя рядом со мной, создавал фурор, было легко связать его личность со мной. Тем не менее, он был вынужден поговорить со мной, где-нибудь, где нет лишних ушей. Навряд ли мужчина согласился отвести меня к себе. Он уже предугадал, что я бы отказалась от такого предложения, и Фёдор не пытался доказать чистоту своих намерений. Для мужчины было проще простого понять, о чем думает такая юная девушка, как я.

Это была неожиданно выгодно для него, что я взялась за его руку и у него не было нужды упрашивать меня пойти с ним. Моё плечо прижалось к его пальто, усиливая ощущение собственной падкости и наивности, ярко контрастируя с моей раннее показанной интеллигентностью и подозрительностью.

Я не доверяла ему, но мне очень хотелось! Меня привлекало его намерение защитить меня, потому что я не могла сделать этого сама. Я чувствовала, что умру, если меня оставит на минуту с собственными мыслями, поэтому мне было страшно думать о чём-либо. В голове калейдоскопом менялись фрагменты историй, стихотворений и книг, который были начаты и никогда не заканчиваются. В противовес мыслей об искусстве я думала о самоубийстве.

Я перескакивала от одного к другому, когда всё казалось бессмысленным. Я отрицала это, но чувство, что идеи закончились, и мне не о чём было рассказывать. Появление Фёдора принесло новую волну вдохновения, его голос, лицо и сам факт существования затронуло мою душу. Острые ощущения переполняли разум от чего кружилась голова, словно от алкогольного опьянения.

Я редко пила алкоголь, не выносила его на душу, но с ним я опьянела. Я неуверенно следовала за ним. Ноги не держали меня, поэтому я ещё сильнее сжала его руку.

Слова Фёдора о проклятии ощущались сильнее, чем собственный внутренний голос. Я верила им, ведь они действительно относились ко мне. Однако, сложно было понять: это действительно так или он придумал это, чтобы завоевать мое сочувствие?

Фёдор говорил правду, но он не хотел, чтобы я была слишком доверчивой. Ему было легче говорить прямо, но мужчина не ожидал, что я буду верить каждому его слову и помогать просто так.

Фёдор сказал, пока ветер срывал с деревьев листья:

-Живи, пока. И не смотри на меня так, будто ты не живая! Наполни свою душу тем, с чем ты не так легко расстанешься, как со своими стихотворениями.

-Что ты хочешь от меня?

-Живи и слушай меня, - сказал он, -И, если в конце ты не поймешь меня, клянись, что ты никому не расскажешь об этом дне.

— Это посёлок, - я усмехнулась не искренне. -Ни один из твоих секретов в безопасности, Фёдор.

-Я знаю, - ответил он, -Поэтому мы скоро покинем это место.

Только в кафе Фёдор объяснил, что он имел в виду. Его губы почти не двигались, я практически не слышала его голос с того момента, как мы пришли и нам принесли чай.

Фёдор взял чашку в руку, но так и не выпил из неё. Он посмотрел на моё лицо, любуясь эффектом сказанного им.

-Ответь мне на пару вопросов, - я закрыла глаза и откинулась назад, будучи не способной долго выдержать зрительный контакт так долго. -Что со мной будет? Мне семнадцать, и я всё еще учусь в школе. Что я скажу своим родителям?

-Я знаю, что они ничего для тебя не значат, - тихо ответил Фёдор, с полной уверенностью будто бы он был моим близким другом все эти годы. -Ты расцветаешь с такой чернотой, что даже твои глаза показывают это, хоть может и раньше они были яснее безоблачного летнего неба. Напоследок, несколько добрых дел вытащат тебя из болота твоего проклятия, моя очаровательная черноглазая Доминика, - он улыбнулся. Его голос резал насквозь: он не был таким тёплым и мягким, ему не хотелось возиться со мной.

Моя внутренняя тьма, о которой так много говорят, не просто оттолкнула его. Я поклялась, что больше не позволю ему называть себя черноглазой или чем-то в этом роде. Даже, если это была метафора, Фёдор, видящий мою душу насквозь, возможно действительно ничего не чувствовал от моих обычных, тусклых зеленых глаз.

То, как он произносил моё имя также раздражало меня. Это выглядело так, будто бы он пытается показать свою превосходящую силу надо мной. Я смущена и беспомощна, не хочу, чтобы он звал меня Доминикой. Не здесь и не так, что каждое слово заставляет мои ноги заплетаться.

-Скажи своим родителям, что ты собираешься сделать. Но будет проще, если бы ты собрала свои вещи и не вспоминала больше о родном доме. Ты не любишь их, - утвердил он, что больше было похоже на бестактный вопрос.

Я никогда не сталкивалась с этим. Для меня это было повседневным бытом, тот факт, что я не привязана к своим родителям, а они не обращали на меня должного внимания. Мы жили бок о бок, как чужие люди. Сколько я себя помню, я держала обиду на своего отца. Он проклял меня, поспособствовал развитию моего таланта.

Отец говорил мне практиковаться каждый день, и это наставление дало шанс развитию моего дара. Как только у меня появлялось желание попробовать что-либо другое, оно оканчивалось ненависть и безразличием к новому, под давлением взрослых. Но они не могли просто так отобрать написанное мной.

Родитель ни о чем не спрашивали меня, а я в свою очередь ничего не рассказывала. Я предпочитала одиночество, чем быть в кругу людей, с которыми я не согласна. С родителями было особенно много разногласий. Они не хотели слушать, когда я просила их о помощи, поэтому я закрыла рот на замок и больше не открывала его, когда доходило дело до моих способностей.

Вопрос мой был прям. Единственная достойная причина, что удерживала меня дома, заключалось в том, что я хотела огородится от Фёдора.

Возможно, я была наивна, ведь я серьёзно слушала его россказни о том, как эсперы вредят миру и как способность, словно болезнь отравляет жизнь.

В России быть одарённым вдвойне плохо. Называть себя таковым, как делают на западе – глупо, потому что, как социальный класс в жизни эсперы сталкиваются с множествами трудностей.

Немногие одарённые застенчивы. Я не зла никого из них лично и старалась скрыть способность насколько это возможно. Долгое время я была заложником собственной способности, но пока мне удавалось держать её в секрете, это было незаметно, позже и вовсе проявления дара стали похожи на депрессию.

Однако, насколько бы серьёзно это не было, мои родители не замечали этого. Часто я задумывалась, что если я умру, то они не будут переживать.

Я не была права тогда, но откровенно, мне всё равно, что происходит в их головах. Даже сейчас не думаю, что, если Фёдор врал мне всё время и являлся опасным человеком, что может продать, пытать, убить и обесчестить моё тело, это действительно не имело значения. Просто у меня не укладывалось в голове, как он, зная меня лишь двадцать минут, вёл себя так, будто мы знакомы очень давно.

Я не могла сказать, что я знаю столько же о нем. Он мало говорил о себе, но Фёдор сказал, что хочет взять меня с собой из-за моей способности для собственной безопасности, что значило, что мне придётся отказаться от семьи.

Мне не стоило слушать его, но уже нечего было терять. Я цеплялась за каждую возможность, но они не вели меня вперед. Моё желание жить угасло, борьба утомила меня, ничего больше не вдохновляло. Только лишь свежесть, пришедшая, когда Фёдор помог мне. Меня влекло к будущему, в котором я не буду заложником своей способности.

Я не хотела умереть, но мне не хотелось оставаться в живых. У меня нет друзей, мне было страшно, что утяну их за собой на дно. Моё желание творить не давало заботиться ни о ком, кроме себя и моих воображаемых миров, но и это не приносило счастье.

Я отрезана от реального мира, моих родителей, которые мало для меня значили. Только совесть и традиции сдерживали меня, которые я презирала. Я сопротивлялась везде, что позже сменилось на безразличие, а затем отвержение. Перестав верить в свои ожидания, я стала странной женщиной, с которой никто не хотел встречаться.

Хоть я и не женщина в конце концов, а всего лишь семнадцатилетняя девочка, всё ещё находящимся под влиянием родителей, и любой взрослый смог бы повлиять на меня, подобрав правильные слова.

Мягкий и вразумляющий голос Фёдора был приятен для моих ушей, его мысли схожи с моими.

Моё краснеющее лицо подтверждало мысль мужчины. Мне стоило покинуть своих родителей. Только страх неизвестности убеждал, меня в том, что я не должна оставлять Алексеевку, но вскоре он был преодолен ненавистью к сельской жизни.

Окружающие мне люди не могли дать мне то, в чём я нуждаюсь. Из-за моего интереса я не могла найти подходящего собеседника, особенно среди своих сверстников, которых привлекали глупые детские вещи или подражание взрослой жизни.

Я одинока, хотелось, чтобы Фёдор освободил меня от этого и мне было больше не страшны его настоящие намерения. Моя бесцельность устроила бы, если он бы позаботился обо мне взамен на услуги. По его словам, я пуста без писательства, но Фёдор начал наполнять меня своим присутствием.

Мне было стыдно, что я видела в этом человеке свою музу, но меня интересовало познакомиться ближе, если бы я поехала с ним в Санкт-Петербург.

В итоге, я не ответила ему, а он и не заставлял. То, что я слушала его внушало уверенность, поэтому Фёдор продолжил, не позволяя мыслям поглотить меня:

-Встреть меня в десять завтрашним утром у озера, - он говорил о парке. -Я принесу документы и билет на поезд, затем мы встретимся без пятнадцати шесть на вокзале, - сказал он, как факт. Глотнув чай, он продолжил. -Не бери с собой много вещей.

-Как ты представляешь это? – я судорожно старалась спрятать моя трясущуюся рук под стол. Фёдор заметил это. -Хотя бы дай мне время на подумать!

-У тебя весь день, - ответил Фёдор, - здесь и не о чем думать. Ты можешь пойти со мной прямо сейчас, если ты готова, - он посмотрел мне в глаза, одним мигом стирая все несогласия с ним. — Это не имеет особой важности.

-Ты шутишь? – я пыталась успокоить себя этим, но Фёдор выглядел серьёзным. -Как долго ты готовился к этому?

-С того момента, как я узнал о тебе, - сказал он. Сделав ещё один глоток, мужчина положил её и перекрестил пальцы.

Фёдор начал смотреть на меня как на экспонат, представленный в музее: пытливыми и холодными глазами, как будто он уже знал всё, а действительность только подкрепляла это.

-Знаю, ты не доверяешь мне, но сейчас ты не можешь доверять никому. Я предлагаю тебе жить, хоть, и посмотрев на твои глаза, кажется я бы пощадил тебя, пообещав быструю и лёгкую смерть. Что из этого ты хочешь, Доминика, - прошептал он. -Я дам тебе это, когда всё закончится и мы будем одни.

-Этого не случится, - засмеялась я, покачав головой, его колкие слова разнеслись эхом в кафе. -Геноцид эсперов сотрёт нас с лица земли, -от моих слов он улыбнулся.

-Во время уничтожения грешников наступит момент, когда, в лице Бога, буду предоставлен себе самому в идеальном белоснежном мире. Каждая частичка тебя будет молить о перерождении, и я позволю тебе это, но ты сама можешь решить, когда он произойдет. Помоги мне, -попросил он, так будто приказал. Я находилась под его влиянием, бросая вызов здравому смыслу. -Ты сказала, что все люди вроде тебя прокляты и ты не хочешь, чтобы кто-то также страдал. Ты можешь спасти себя, если все способности исчезнут.

-Я поняла, и я помогу тебе. Но взамен, ты поможешь мне, Фёдор. Помоги остаться в живых!

У меня не было идей, что сказать, когда это само собой вышло из моих уст. Я не знала сколько бы ещё я могла молить о смерти или свободе, но помимо этого у меня было сильно желание – жить. Я хотела бы успокоится, всё то время, когда импульсивность одержала вверх надо мной: позволить Фёдору рассказать истории, дать мне время.

-Ты писатель, пиши, - сказал он. Фёдор вытащил салфетку, разложив передо мной, и дал ручку.

-Что ты ожидаешь от меня? – я напряженно таращилась на бумажку и ручку.

-Пиши, - повторился он, - О том, о чём ты хочешь. Пиши о нас двоих, пока в тебе ничего не останется, это поможет оставаться в уме. Мне не нравится эта мертвецкая чернота в твоих глазах, Доминика, потому что это о том, что ты потеряешь себя вскоре, как ты останешься наедине на минуту. Я не могу быть рядом всё время, поэтому мне нужно быть уверенным, что в моё отсутствие ты не навредишь себе. Если твоя способность требует жертв, измеряемых в словах, то ты можешь преподнести мне её. Я образом для тебя. Не стесняйся, - он улыбнулся, -Что-то же привлекло твоё внимание, раз ты так долго смотрела на меня.

Фёдор заметил мой взгляд, хоть я и пыталась отрицать. Во всём его облике действительно есть что-то привлекательное, что захватывало дыхание. Я взяла ручку трясущиеся рукой и снова взглянула на лицо Фёдора. Я запечатлела его образ в памяти, словно видела его в последний раз и написала несколько слов, что крутились в голове уже полчаса.

Прикуйте меня
Золотом вместо слов
Вес их сладок.

Я чувствовала себя связанной с ним. Я тянулась к нему, словно маленькая планета к своему спутнику. Мне не хотелось принимать этого, даже написав эти три строчки, в которых я отдала большую часть себя.

Это не имело значения, после дюжины таких же спрятанных в его пальто, ведь дело было в нём самом. Это было интимнее чем поцелуй, потому что я предложила ему себя, что он бы и так заставил сделать. Мне было легче подчинится, особенно когда Фёдор успокоил меня.

Я передала ручку и бумажку обратно, его глаза забегали по строкам. Я не знала о чём он думает, лицо мужчины было безэмоциональным. Фёдор положил ручку и салфетку в карман пальто.

-Как тебе? – спросила я. Мои губы дрожали, дышать становилось тяжелее. Руки покрылись холодным потом, но спокойствие заполняло меня, и я поняла, что мой страх был накручен мною. Хоть и мне было не хорошо, силы возвращались. Трудно было вести себя также, как обычно, но мне хотелось узнать:

-Фёдор, а что, если я скажу, что я пойду с тобой прямо сейчас?

-Я был бы рад, - сказал он, -Но я думаю, тебе бы стоило взять с собой хотя бы сменную одежду.

Не раздумывая, по законам здравого смысла я совершила большую глупость, доверив судьбу и своё будущее незнакомцу. Мы договорились встретиться через полтора часа на Кузнецком вокзале и расстались сразу же, как вышли из кафе.

Фёдор вернулся в город, а я домой, чтобы собрать всё необходимое и уйти незамеченной. Моих родителей не было, что давало мне возможность сбежать.

Я не написала даже записки, оставив телефон в своей комнате на случай, если они будут искать его.

Кроме одежды и косметики я взяла немного денег, две книги и чистый блокнот с двумя ручками. Мне необходимо было писать, читать и одеваться, но оглянув свою комнату я отказалась от вещей, которые я так ценила. Собираясь, я руководствовалась практичностью и необходимостью, не дав воспоминаниям взять надо мной вверх.

Но мне даже и не хотелось, моя новая жизнь не место для прошлых страданий и неудач. Я откинула всё, что сделало меня собой, оставив только имя, но Фёдор мог забрать и его.

Он ждал меня на вокзале с аккуратно подделанным удостоверением до самых мельчайших деталей. Фёдор отдал мне его взамен на мои собственные документы, даже фотография на удостоверение личности была, неизвестно откуда и когда она была сделана. Без сомнения, лицо было моим, но слегка улучшенном в цифровом варианте.

Моё имя, дата рождения и остальное были ненастоящими. В удостоверение к моему возрасту добавили два года, чему моя внешность не соответствовала.

По неизвестной причине, в моих документах Фёдор выбрал мне новое имя – Петрова Анастасия Богдановна.

-Я не хочу, чтобы ты называл меня Настей, - прошептала я, чтобы не привлечь лишнего внимания. -Я Доми.

Фёдор покачал головой. У него не было багажа с собой и был одет в ту же одежду, как при первой встрече. Но и я накинула лишь лёгкую куртку. Она из моих сумок висела за спиной, а вторая стояла у ног, пока мы ждали поезд.

-Не сейчас, - так же тихо сказал он. Фёдор взял одну из моих сумок и помог донести её вверх по этажам. Пальцы наших рук крепко переплетены, от чего становится жарче несмотря на прохладность. -Ты можешь быть Доминикой только тогда, когда мы отправимся в Санкт-Петербург, помимо тебе придётся отказаться от всего, - прошептал он над моей головой.

Он отпустил мою руку, направляя меня к нужному вагону. Купе оказалось шестиместным, но там были только мы вдвоем: Фёдор специально выкупил шесть мест, чтобы никто не беспокоил нас.

Поездка длилась лишь четверть часа, но в течении этого времени Фёдор, как по методичке, осматривал мой багаж, довольный тем, что я не взяла ни телефона, ни ноутбука и другой техники, по которой меня могли отыскать. Он положил мои бесполезные документы в пакет и выкинул их в один из мусорных корзин на вокзале, выбрав тот, к которому вскоре подъехал мусоровоз, чтобы избавиться от них навсегда вместе с остатками еды и пустыми бутылками.

До встречи со мной в Кузнецке Фёдор ничем не занимался. Он был зол из-за того, что не мог узнать моё имя, но все нынешние документы ему удалось сделать на основе имеющихся у него информации, что была доступна в некоторых базах данных.

Он использовал моё школьное фото для документов, изменяя его достаточно, чтобы его сложно было сопоставить с прошлой Доминикой Ивановной, а имя было выбрано случайно.

Фёдор дал мне обычное, не вызывающее подозрения имя, чтобы легко можно было затеряться в большом городе, хоть он и не хотел часто выпускать из апартаментов, но имя Анастасия было взвешенным выбором. Оно значит возрождение, и Фёдор верил, что мог возродиться ещё перед тем, как его взгляд пал на меня.

Однако, имена ничего не значили для него, так же, как и человека, названного им. Фёдор заинтересован только в неизвестной способности Д.И.В. с помощью которой он мог взять контроль над человеческой сущностью.

Позволение кому-то овладеть его самым откровенным, самым тайным желанием значит многого для Фёдора, ведь он бы узнал уязвимость, которую четно пытался найти. Если бы возникли препятствия при удовлетворении этого внутреннего желания, а он был бы единственным, кто мог устранить их, то у него не было бы врагов, но ему хотелось чего-то попроще.

Он хотел застраховать свою жизнь от ожидаемых угроз и вовремя предотвратить неудачи. Если способность Д.И.В. могла проклинать любого из ненадежных или опасных союзников, то даже если Д.И.В. будет ранена, то противнику будет ещё хуже - обреченность и уязвимость накроет его, затем его жизнь и будущее, хоть и неочевидно, в руках Фёдора.

Фёдор не доверял нынешнему союзу. Он никогда не держался близко к людям, но он изменился, когда решился взять меня в его укрытие в Санкт-Петербурге, оставаясь незамеченным. Он любил планировать наперед и продумывать несколько путей отступления, если всё пойдет не по плану. На уровне подсознания Фёдор понимал, что его могут предать, но пока он не мог назвать имя предполагаемого предателя. Я или же моя способность были запасным планом для него.

Фёдор всё больше и больше довольствовался как под влияние способности заставляло меня писать. Ему требовался писатель, чтобы получить Книгу быстрее чем остальные, оставив все союзы позади. Со мной он мог реализовать свою цель в реальность – избавить мир от одарённых.

Фёдор мало говорил о предстоящей работе. И я это понимаю, он не доверял мне и не считал ситуацию достойной объяснения, но с этой малости было ясно, что наши мышления схожи, только если бы не схожие желания и существование способностей, мы были бы счастливее.

Я не имела представления о том, как много несчастных людей, как мы, было в России, и я даже не смела думать об этом в мировом масштабе. Я слишком мало знала и не могла вообразить столицу и настоящую цель – Санкт-Петербург, это место я могла видеть только в книжках.

Город находился в двадцати минутах от Кузнецка, но дальше посёлка я нигде не была: не было причины и куда пойти. Рядом с Фёдором в поезде в моих венах курсировал страх, смешанный с волнением. Моя злость от выбранного им имени утихла, не было смысла в споре.

Он не возражал моему молчанию. Пройдясь по купе, Фёдор закрыл дверь и опустил затхлую шторку перед окном.

Невидимая подсветка освещала вагон, создавая тени на щеках Фёдора. Он положил мою сумку вниз, и я также отложила рюкзак и повесила куртку на крючок, но мужчина не сразу снял свою жилетку. Фёдор накинул её на плечи, будто бы ему холодно, и наконец-то сел напротив меня, что его протянутые ноги упирались в края моих ботинок.

Он был высоким и худым, моя макушка была на уровне его плеч. Но его телосложение скрывалось под темным пальто, казалось, что под ним были только кожа и кости.

-Слушай, - мягко сказал он, -Когда мы одни, я не возражаю называть тебя Доминикой, но сейчас постарайся запомнить своё новое имя и жизнь. Ты моя племянница, и я сопровождаю тебя домой в Москву от наших бабушки и дедушки. Ты живёшь в Москве, а я в Твери, - холодно улыбнулся он, перечисляя вслух, -Никто не спросит тебя об этом, но придерживайся этого и твоя жизнь станет легче для восприятия. Когда мы будем в Санкт-Петербурге я оставлю это на твое усмотрение, ведь больше никто ничего не услышит о тебе. Ты будешь в безопасном месте, получишь всё, в чем нуждаешься. Я прошу тебя будь собой следующие двадцать четыре часа.

-Под «будь собой» ты подразумеваешь быть Анастасией Богдановной? -Фёдор слегка кивнул, уголки моих губ скривились. -Ты серьёзно не мог придумать ничего получше?

-Может ты хочешь бы Аграфеной Александровной? – он улыбнулся в ответ, бессмысленность ситуации вызвала у него короткий, но искренний смешок.

-Если мне придётся, то что угодно, - я смахнула слезы с глаз, -Просто, позволь мне выбрать фамилию позже.

-Какие пожелания? – Фёдор откинулся назад. Он с интересом смотрел на то, как я пыталась собраться после нервного смеха, но я была поглощена разглаживанием складок на юбке, не желая посмотреть ему в глаза.

— Это не имеет значения, - сказала я, закрываясь от него впервые за долгое время.

Я стыдилась того, что могло выйти из моего рта – трудно объяснить. Фёдор был единственным с кем я одним внезапным решением не оборвала всякую связь, и хоть аллитерация отталкивала меня, но Доминика Достоевская звучало красиво.

Беседа с Фёдором зашла в тупик. Возможно, ему действительно не было дела, может он сам понял мою мысль. Последнее было плохой перспективой, но посмотрев на Достоевского, я могла быть уверенна, что в его глазах промелькнуло понимание.

Фёдор мог бы использовать с пользой двадцать три часа, в которые мы добирались от Кузнецка до Санкт-Петербурга. Однако, он выбрал безопасность вместо скорости, поэтому нам предстоял ещё одна поездка в Москва после стольких часов, мы оказались в хорошо выбранном вагоне. Фёдор не хотел оставлять ни следа. Достоевский желал посетить столько мест сколько будет возможно со мной, поэтому он остался на два часа дольше в поезде, только чтобы мы не пропустили нужную станцию.

Он прошёл тот же путь несколько дней до этого. Потом Фёдор действовал скрытно, никто не знал его местонахождение, лишь следуя некоторым слухам он покинул Россию очень давно.

Я не знала его, поэтому ничего не ведала в этих делах и Фёдор не хотел делиться ими. Всё, что он сказал это – наша следующая остановка Москва и то, что мне нельзя покидать вагон без него.

Он приглядывал за мной, но его надзор не был пристальным. Когда мы уже далеко отъехали далеко от Кузнецка и последние пейзаже знакомые мне были оставлены позади, Фёдор вынул мешок из куртки и положил на сидение рядом со мной.

-Пожалуйста, еда. Поедим нормально на вокзале, —сказал он, когда я оторвалась от чтения книги.

После нашего первого разговора я не могла продолжить, ведь я не могла говорить, хоть и было о чем. Я тщетно приводила мысли в порядок во время чтения, но мне едва удавалось сконцентрироваться на словах, я смотрела на одну и ту же страницу пятнадцать или двадцать минут.

Фёдор видел, как тяжело мне даётся чтение, но он дал побыть мне одной тишина не угнетала его. Никто из нас не чувствовал нужду в разговоре, был слышен лишь звук стука колес поезда и шелест бумаги. Фёдор изучал мелькающие изображения деревьев, домов и равнин за окном и обложку книги, что я держала в руках.

Я отложила книгу и открыла мешок. Внутри были маленькие сладкие пирожные, которые можно купить в любой булочной города. Это обычное лакомство, но запах напоминал о пропущенном обеде.

Я не взяла еды с собой, даже не думая о том, что мы будем ехать весь день до Санкт-Петербурга. В моей сумке была лишь бутылка минералки.

Мне стало стыдно за свою забывчивость, но я была благодарна Фёдору. Он не должен заботиться обо мне, но Достоевский делал это от чего тепло расплылось в груди.

-Спасибо большое, - я взглянула на него, вытаскивая печенье после чего передавая мешок ему. Фёдор удивился, когда я спросила его: -Будешь?

-Я могу долгое время прожить без еды, - сказал он уклончиво. От его необычного ответа моя улыбка застыла и брови свелись к переносице.

-Что это значит? – я, не опуская руки, придвинулась ближе. Мешок лежал меж нами, мои волосы касались вытянутых ног Фёдора. -Если у тебя больше нет еды, то съешь это! Это минимум за то, что ты позаботился обо мне!

-Но я купил это тебе, - снисходительно улыбнулся он так, будто говорил с непонятливым ребенком. Видя мою настойчивость, Фёдор всё же взял печенье. Он потянулся ко мне в попытке успокоить меня, и я отклонилась назад, отказываясь от близости, что петлей затягивалась вокруг шеи.

Он удивился моей самоотверженности. Фёдор ничего не подразумевал под этим жестом, всего лишь дал еды, чтобы позаботиться о моих базовых потребностях и доставить меня невредимой в Санкт-Петербург. Тот факт, что я воспринимала его доброту и отвечала тем же был неожиданно полезен.

Мы закрылись в купе до следующего утра, спокойствие положительно влияло на нас. Фёдор поужинал со мной и позже мы сидели в тишине. Вечерело, и освещение стало ярче солнечных лучей. Лицо Фёдора отражалось в стекле, я видела его всякий раз как хотела посмотреть в окно. Наконец-таки я задернула шторку, чтобы е видеть его бледное лицо рядом с моим, ведь мне сложно расслабиться рядом с ним.

Мы провели ночь в поезде, хоть и купе было предназначено для сна – это не обещало ничего хорошего. Фёдор отказался отпускать меня в уборную одной, будто бы у меня был шанс сбежать. Я не думаю, что он боялся за мою безопасность, но было больно от того, что Достоевский не доверял мне, когда я готова отдать всю свою жизнь ему. Фёдор не показывал ни малейшего признака недоверия, когда вел меня к уборной.

Он ждал меня за дверью, и я вернулась к нему выглядя ещё меньше, чем я есть. Я стёрла макияж и умыла лицо, ведь я не хотела беспокоить его такими мелочами.

Мне не хотелось показываться в таком виде перед ним, но Фёдор не удивился. Наоборот, он счёл меня ещё красивее, чем в первую встречу. Он разглядывал меня ещё чаще, находя новые интересные детали.

Я не могла вести себя обычно рядом с ним. Всё-таки я была не в своей комнате, где я могла снять обувь, подвернуть под себя ноги, и не беспокоиться о небрежности пучка на голове или родимых пятнах.

Я думала, что не усну от волнения, но после того, как мы не разговаривали я сразу же уснула. Первое время меня угнетало то, что я не смогу попить утром чая и то, что больше ничего, как прежде в родительском доме, но я старалась не думать об этом.

Фёдор теперь стал моим всеми заботился обо мне, будто я была его жизнью. Он аккуратно подошёл ко мне, отложив книгу, что лежала у меня в ногах. Поправил рюкзак, что валялся в углу сидения и положил его мне под голову. Я заснула в полночь, поезд укачал меня.

Он не будил меня, усталость одержала вверх надо мной. Фёдор рассматривал моё лицо, волосы и сжатые кулаки, в которых я держала сумку.

Фёдор снял мою куртку с крючка и положил её меня в качестве одеяла. Я лежала на неудобном жёстком сидении, но мой сон был приятным – покинутый мною дом не преследовал меня.

Я долгое время не двигалась, а Фёдор в это время осматривался, пока не станет скучно. Он не хотел спать, хоть и нас не поджидала опасность в поезде. Всё еще смотря перед собой, вглядываясь в каждую деталь вагона Фёдор приглядывал за мной. Мы были в безопасности, следующие девять часов, но потом придётся переждать некоторое время в Москве или даже в Санкт-Петербурге.

Ожидаемо для Фёдора, что они уже начали искать меня. Вокзалы и тому подобное находятся под видеонаблюдением, поэтому нам было нельзя долго находится там без дела.

Он не хотел брать меня в большой город, но там было наиболее безопасно, чем где-либо. Фёдор не так защищён, как ему хотелось, но для его люди понимали, что если он им понадобится, то они могут найти его в Москве.

Фёдор хотел выбраться из большого города как можно быстрее. Мы могли бы жить на окраине, но он не хотел рисковать. Ему хотелось забрать меня в тихое удобное место, где он мог уделять внимание мне, даже если я не была рядом, и портовый город казался наиболее подходящим вариантом. Фёдор не был готов к моему появлению, но он позаботился о моих базовых потребностях.

Я мало помню о нашей выматывающей поездке, время и события забывались. Фёдор оставил меня одну, разбудив за час до приезда. Он тихо объяснил, что наш поезд задержался, но мы были не далеко от Москвы.

По его совету я купила свитер, и когда он поклялся, что не будет смотреть я сменила узорчатую юбку на штаны. Я закола волосы и спрятала их под тонкий шарф, который сняла с талии. Он был в качестве ремня, но это также неплохо смотрелся на моей шее. Этот стиль вызвал впечатление классической девушки, намного взрослее чем я.

Фёдор не выпустил меня из купе, поэтому, наклонившись, я нанесла макияж трясущимися руками, одновременно из-за поезда и нервозности. Он был наложен толстым слоем, чтобы подходить под возраст Анастасии Богдановны. Закончив, я ожидала услышать мнение Фёдора, но ни следа его одобрения не было.

-Не могу дождаться увидеть твоё лицо без маски, - вздохнул он. Я сжала губы, чтобы было не видно, как они дрожат, ожидая хотя бы комплимент после выполнения его требования. -Хорошая работа, - добавил он, заметив моё беспокойство. -Ты вызываешь чувство уважения, маленькая леди, - кивнул он. -Иди с высоко поднятой головой и никому не смотри в глаза. Такой девушке нет необходимости глазеть на других.

-Ты говоришь не обо мне, - я покачала головой. Фёдор придвинулся и поправил прядь за ухо, что выбилась из-под шарфа. Его холодные пальцы, как всегда, обжигали кожу.

-Да, - сказал он. Фёдор сложил руки на коленях снова, будто ничего не случилось. Прикосновения не действовали на него так сильно, но они были приятны. Он мог смотреть вечно, как мой пучок распадается и всё больше и больше прядей падает на моё лицо, которые Фёдор считал довольно привлекательными.

Фёдор не мог смириться с видом моего лица. С густым макияжем оно было как подделка лица другой женщины, но чем меньше я напоминала себе об этом, тем лучше становилось. Как минимум, полицейские не сразу узнают меня.

Не беда, если кто-то увидит его с девушкой, у него не много приятельниц. Потом, ищущие меня не найдут: Фёдор убедится, чтобы я не показывалась в одном месте дважды.

-Я видел, тебя никто не преследует, - сказал Фёдор, смотря мне в глаза всё время. Это обездвиживало, иссушая мои накрашенные губы, прямо как дома. -Не беги, просто иди. Пока ты со мной – никто не навредит тебе.

-Будешь ли ты всегда со мной? – я наблюдала за ним, не моргая, моё тело и голос не подчинялись мне. Мне стало стыдно от такого детского вопроса, но Фёдор улыбнулся.

-Пока что, - сказал он. Фёдор не хотел тешить меня ложью. -Я никогда не оставлю тебя одну.

-Пообещай мне, - попросила я, не разрывая зрительный контакт. Фёдор медленно выдохнул, закрыв глаза. Я пожалела о своей просьбе, но мне нужно удостовериться в том, что единственный человек в моей жизни не покинет меня.

Если бы я передумала, то у меня был шанс попасть домой. Если бы я пошла в полицию и рассказала им, то они вернули бы меня домой. Но это значило предательство Фёдора, хоть я даже не знала его, но он не навредил мне, и мне не хочется этого.

Как только была такая возможность это не пришло мне в голову. Я надеялась, что он не оставит меня, что не сильно мучался ради моего будущего жилья в Москве, по крайней мере, это не было видно.

Я чувствовала инстинктивное доверие и симпатию, что увеличивались с каждым малейшим поступком Фёдора. Я благодарна ему, что он уложил спать и накрыл меня одеялом ночью, но пока не было возможности отблагодарить его.

Фёдор удивился моим желанием. Я выглядела как женщина, но напротив была ребенком. Он думал, что мои надежды были чисты, и не имел намерения разрушить их.

-Я обещаю, - сказал он, -Я сдержу слово. Ты никогда не будешь одна, - повторился он. -Я позабочусь о твоём здоровье и безопасности.

-Почему я так важна тебе? – я покраснела, что заметно даже через пудру.

Фёдор уже говорил, что заинтересован моей способностью и отметил свои планы о чистом, свободном от одаренных мире, но мне трудно было понять это, хоть я и обещала помочь ему. Должно быть дело в другом, но на лице Фёдора не было и намека. Контрастируя с приятным теплом, в его глазах не было блеска и лицо выглядело уставшим. Мне в первые пришло в голову: спал ли он или всю ночь охранял мой сон?

-Если я скажу, что заинтересован только в твоей истории ты мне поверишь? – он улыбнулся, показывая зубы. Я покачала головой, и Фёдор кивнул. -Мне нравится твой ум, - сказал он, -Но не думай много – это сведет с ума. Просто пиши и живи, - приказал он, не давая определённого ответа.

Мне не понравилось, что Фёдор не обратил на меня внимание, поэтому я повторила:

-Почему моя жизнь так важна тебе, Фёдор?

-Потому что это служит моему эгоизму, от которого я не могу избавиться. Мне нравится азарт, - сказал он, — и у тебя великий потенциал. Я хочу видеть, чувствовать и наслаждаться его последствиями или причиной, - он улыбнулся, в этот раз мягче, но этого было достаточно для того, чтобы моё горло сжалось. -Помимо, я прошу немногого – живи, и когда я говорю, используй способность.

-Ты не знаешь, чего я хочу. Никто не может знать, что в сердцах других и, что может из этого получится!

— Вот почему, - ответил Фёдор. -В твоих силах раскрывать сокровенные секреты души и взять под контроль их обладателя. Вот, что мне нужно, - прошептал он. -Но это зависит от обстоятельств. Ты можешь никогда не пользоваться способностью, но я думаю – придется.

— Это послужило причиной беспокоить меня ради ничего? – поезд приближался к станции, громкоговоритель объявил о скорой остановке. Я придвинулась вперёд, пропустив мимо ушей сообщение – Фёдор заполонил мой мир. — Это действительно так важно? Ты приехал в эту глушь, забрал меня, и после этого говоришь, что ни на что не годна, но всё еще хочешь удержать меня?

-Ты говоришь о себе как о животном, но это не так, - Фёдору не понравилось услышанное. Его брови сведены к переносице, выражение лица угрюмо. — Это нормально, если ты не до конца понимаешь почему я вожусь с тобой, просто прими это и поверь – это не просто так. Если бы ты была никчемным животным, то я относился к тебе соответствующе, но это отныне не относится к тебе, и я не слеп, чтобы увидеть твои преимущества. Знаешь, я мог бы похитить тебя, - серьёзно сказал он. Я мог бы запереть тебя в подвале в городе, у которого даже нет названия, и ты бы никогда не узнала, где ты и кто ты и что от тебя хотят. Это судьба достойна бесполезных созданий. Но это не случилось и не случится, жаль, что ты выглядишь настолько напуганной. Извиняй, если думала, что я хороший человек, - мягко сказал он, прожигая взглядом. -Я не являюсь таковым, но я буду хорошим для тебя так долго насколько это возможно, Настя, - он прошептал моё прозвище, от чего внутренности сжались. Я не знала было ли это от удивления, страха или от отвращения чужого мне имени.

Впервые Фёдор позволил себе быть настоящим, что вызвало смешанные чувства. Его отвратительность была привлекательной и угрожающей одновременно. Мои руки холодные и онемевшие бесчувственно лежали на коленях.

-Я никогда не обижу тебя, - сказал он, -Мне не нравится ужас в твоих глазах. Не смотри на меня так, - вздохнув, я опустила взгляд, не в силах контролировать эмоции. -Собирайся, - предупредил Фёдор, меняя тему, -Мы скоро приедем.

Я кивнула, подчинившись и тихо собрав вещи, после этого снова взглянув на него. Ощущения были схожи, но ни его темные глаза, ни странная улыбка не беспокоили меня. Мне стало стыдно за своё поведение и спрашивание его намерений. Было лучше, когда я считала его своим принцем на белом коне, который вытащил меня из ямы саморазрушения, вызванного безразличием окружения. Однако, я не видела в себе достойного товарища на долгое время, как бы любой персонаж романа того заслуживал.

Фёдор заполнял мои мысли много раз и даже его предупреждающие слова не пугали меня. Я знаю, я нездорова. Я не могу быть нормальной, в общем понимании этого слова, поэтому меня тянуло к нему, но Фёдор огорчал меня. Каждый раз, как я искала правильные слова, то всегда он корил угрюмое лицо.

От Фёдора у меня гудела голова, от чего я будто пьянела. То ли это были мысли о поэзии или о прозе, или о текущих событий, его облик замещал их.

Я не могла и не хотела отпускать вдохновение и не важно, как опасно и глупо это казалось. До этого мне было холодно, но он согрел меня, и я хотела сгореть вместе с ним. Его фиолетовые глаза напоминающие сумерки сначала поджигали лицо, уши, шею и затем всё мое существо в огне. Не важно, как сильно я мучалась я перестала сопротивляться.

Его должно было это спугнуть, но Фёдор сказал все возможные плохие исходы как факт, хоть скорее он не собирается воплощать их в реальность. Здоровый не человек не разговаривал так, но по его признанию Достоевский им не являлся. В этом мы схожи, всю жизнь я наблюдала за людьми и не могла считать себя тем же самым. Создание не способное влиться в коллектив, безразличное и несчастное в своём окружении не может являться человеком, потому что оно найдет что-то общее с одним из таких же, поэтому, когда я познакомилась с ним я сразу же привязалась. Фёдор понимал меня и мне было не сложно понять его. Он мыслит шире, чем я, даже если мои мысли выражались красивее.

Если кто-то и искал нас, они бы ни за что не узнали, что нам нравится в друг друге. Однако, когда я и Фёдор стояли на московском вокзале, двигаюсь к краю толпы, мир разделился на две части – мы, идущие в пальто, не смотря глаза друг друга и они, все остальные, спешащие по делам, что разговаривают, едят и просто живут своей жизнью, что никогда не переплетётся с нашей.

Фёдор помог с переносом моего багажа, который он закрыл на замок, положив кошелёк и мои новые документы в карман моего пальто. Когда я спросила, что он собирается делать, Фёдор ответил, что мы идем обедать.

Спустя пятнадцать минут мы сидели в привокзальном фаст-фуде с подносами для еды на столе. Я ела гамбургер, а Фёдор вяло смотрел на упаковку с картошкой фри, даже не думая её открыть. Мне противны все безалкогольные напитки. Я медленно допивала апельсиновый сок, а лицо Фёдора с каждым глотком латте становилось таким, будто он откусывал лимон.

— Это настолько плохо? – спросила я, когда он отложил бумажный стаканчик.

— Это даже не кофе, - сказал он, -Но это лучше, чем ничего.

Я отодвинула картошку фри, заметив, что своё он почти доел и продолжила пить свой напиток.

-Как ты это пьёшь? – взглянула я на него, -Я могу сделать получше у тебя дома.

-Прекрасно, что ты можешь назвать мои апартаменты, которые ты никогда не видела – своим домом, - Фёдор заставил почувствовать меня настолько стыдно, что я стала проклинать шарф, который не давал мне спрятаться за волосами. -Маленький объём, с пеной, один кубик сахара, но я предпочитаю чай, - сказал он и я забыла, что хотела спросить.

Я отметила это у себя в голове и порадовалась, потому что наше первое чаепитие даёт надежду на большое. Должно быть дома — это приятно, в неизвестных апартаментах в Санкт-Петербурге пить горячий чай из кружки и разговаривать с Фёдором, когда снаружи голые стволы деревьев и серое небо обрамляет ещё более серые дороги. Это то, как я представляла наше будущее, основавшись на образе в моей голове. Этот искренний Фёдор, улыбающийся мне тогда, хорошие отношения, взаимная симпатия, но не нынешняя реальность.

Я поджала губы и вытерла смазанную помаду салфеткой. Фёдор смотрел на вишнёвый отпечаток помады на смятой салфетке – это напоминало ему о крови, что была на моих губах до этого. Марки помады были и на бумажном стаканчике, и на другой салфетке, которой я промакивала губы. Фёдор был очарован этими отпечатками. Редко замечаемая и привлекательная вещь, которая была незнакома нам двоим, но также как и любую частичку меня он хотел знать это.

Фёдор избегал таких женщин и никогда не получал подобные поцелуи в губы, щеки или воротник рубашки. Он не считал меня красивой, исключительно сильной, но сила превращала даже уродливого человека в золото, поэтому он не мог оторвать внимание от этого.

Милейшим зрелищем он посчитал меня спящую. Фёдор не мог объяснить, что он нашел красивого, бесценного или привлекательного во мне, но его заполняло приятное чувство и в планах у него убрать все следы мое ненастоящей жизни после поездки.

Пока что мы двигались вперед. Мы ждали часами остановки поезда в Москве, меняя места несколько раз. Фёдор был со мной всё время, чтобы и дальше остаться незамеченными и не нарваться на проблемы.

Мы пережидаем в очередном магазине и пили чай. По совету Фёдора я перекусила печеньем, а он вяло пил чай, даже не дотрогаясь до еды. Достоевский устал, но ничего не мог с этим поделать.

Я умоляла его отдохнуть в поезде. Он пообещал сделать это, когда мы будем в безопасности. Что-то было в его улыбке странное и я поняла это только потом: нам предстояла пятичасовая поездка на поезде в Санкт-Петербург.

Прежнее чувство родства между пассажирами угасло. Я боялась, что меня обнаружат, поэтому почти не разговаривала с Фёдором. Мы сидели рядом – у окна я и он слева. Вместо наблюдения за небосводом я часто поглядывала на него, пока мы не встретились взглядами. Свои видом он напомнил мне, что на моих коленях лежала открытая книга и хотя бы для приличия можно притвориться, что я читаю её.

Вместо чтения, вскоре я стала писать, ведь вдохновение Фёдором не давало мне покоя. Достоевский откинул голову назад. Передо мной открывался вид на его одежду, безупречную белую кожу, изгиб его шеи, подбородок, сжатые губы и слова сами появились на бумаге.

«Мое каждое слово – его слово. Я загнана.»

Я покраснела и отложила ручку, когда Фёдор, открыв глаза посмотрел в мою сторону. Мы встретились взглядами, он улыбнулся и ничего не сказал.

Мое сердце забилось чаще. Я сразу отвернулась и продолжила писать, запугивая саму себя до смерти ложными чувствами, пока мы приближались к Санкт-Петербургу.

Мы притворялись незнакомцами друг для друга, но прекратили, когда оказались в узком переулке старого четырёхэтажного здания в Санкт-Петербурге. На часах пробило шесть часов вечера, когда Фёдор закрыл за мной дверь.

Он провёл меня через темный переулок в здание времен рубежа веков, куда не мог проникнуть даже солнечный свет. Мы добрались до квартиры по крутой лестнице, которая была скрыта за двумя деревянными дверями.

Я удивилась длинным коридорам, что были похожи, но Фёдор не дал мне заблудиться. Он даже не включил свет, когда мы зашли в квартиру. Взяв меня под локоть, Фёдор предупредил меня о высоком пороге.

Я осмотрелась, но в квартире не было ничего особенного. От коридора открывался вид на три комнаты, в первые две комнаты двери были закрыты, а третью обрамляла арка. Как раз за ней находилась кухня, а в ней старый встроенный в стену умывальник и шкаф, освещенный светом лампы.

Фёдор снял ботинки перед тем, как зайти и я была вынуждена сделать тоже самое, но пол не был покрыт ковром от чего я быстро замерзла, идя по коридору к комнате напротив кухни.

Фёдор включил свет, но света лампочки едва хватало. В комнате было мало мебели и самой броским были темные шторы, закрывающие окно. Ребристая парча выглядела мягкой и устарелой одновременно. Под ней виднелся край кружевной тюли, но даже так солнечный свет не проникал в комнату и закрывал вид на город.

В когда-то белой стене комнаты в нескольких местах были видны красные кирпичи, которыми этот дом был построен.

Очередная дверь была открыта в другой стороне рядом с диваном. Ближе к нам стоял большой стол, два стула, небольшие полки над выключенным компьютером, что стоял на столе. Полки были заполнены книгами.

Комната и квартира в целом казалась заброшенной. Я даже не говорю про батареи под окном, боюсь представить, насколько они холодные и как долго квартира не отапливается.

Здесь прохладнее чем на улице, я даже не снимала куртку.

Я аккуратно осматривалась, следуя за Фёдором в комнату. Мой багаж стоял в узком коридоре, закрываю проход к двери уборной, которую он даже не удосужился мне показать.

Фёдор привык к этому месту, которое не было создано для постоянного житья только на пару часов, максимум на несколько дней. Он удивился моему изумлению, хоть и ожидал подобной реакции.

Квартире было за сто лет и за это время она практически не изменилась. Фёдор никогда нигде не жил долго, поэтому его не заботило состояние кухни, поломанная плитка во многих местах. Он редко готовил и убирался поверхностно.

Фёдор убирался недавно, но несмотря на его старания тонкий слой пыль покрывал мебель и постельное белье, покрывающее диван не пахло свежестью. Большего он бы не смог сделать – радостью было и то, что Фёдор нашел это жилье.

Квартира была защищена не только замком на цепи, но электрической системой безопасности, с которой постороннему было невозможно проникнуть. Окна были сделаны и непробиваемого стекла, и Фёдор не открывал шторы. Он привык работать под светом лампы и не хотел подавать признаки нашего присутствия в квартире.

-Добро пожаловать, Доминика, - сказал он. Взяв меня за талию, Фёдор повел меня к стульям в углу комнаты. Пододвинув один от стены и другой рядом с столом, он предложил мне сесть. Я выбрала тот, что ближе к стене.

Фёдор сел напротив меня, скрестив ноги. Его жесты отдавали гостеприимством, но только его доброта не могла согреть меня. Было холодно, мои руки замерзли. Я сложила их вместе, пытаясь согреться и только моё лицо стало горячим, когда я услышала его голос:

— Это твой новый дом, постарайся подружиться с ним. Мы поживем здесь, пока что, - он подбадривал меня, как делал это во время поездки, - но эта квартира слишком маленькая для нас двоих, поэтому мы не останемся здесь надолго.

Я только хотела снять шарф, но голос Фёдора был таким всепоглощающим, что я забыла развязать узел под подбородком. Шарф выпал из моих и оказался на полу, но он поднял его и положил его мне на колени. Прикосновение было не прямым, но легкое касание материала к моим ногам напомнило о пальцах Фёдора, от чего сердцебиение ускорилось.

-Куда ты пойдешь? Что случится со мной? – я спросила его, когда он убрал руку. Наклонившись вперёд к нему, моя голова закружилась и стук сердца слышался в ушах, от чего я не слышала даже собственный голос.

Фёдор не убирал свою руку с моей, мой вопрос его насторожил. Я схватила его за запястье и сомкнула его холодные, также как и мои, пальцы в ладони.

-Ты была одинока до этого времени, не так ли? Как-то ты жила без меня, не стоит ставить мне условия. Я никогда не оставлю тебя одну, Доминика, - Фёдор отодвинул руку и теперь мои пальцы были в его ладони, -Пойми, будет лучше если мы будем мало контактировать друг с другом, чтобы никто не знал о нас. Ты дорога мне, - Фёдор придвинулся ближе и оставил поцелуй на моих пальцах. Он взглянул на меня, ища мой взгляд. Его губы всё еще касались моих пальцев. -Ты самое дорогое, что у меня есть. Ты понимаешь почему я хочу позаботиться о тебе?

-Ты ничем не поможешь мне, если замкнёшься и отстранишься от меня, - прошептала я, стараясь контролировать дрожащий голос. -Фёдор, ты знаешь, какие бы опасности не поджидали, я всегда была и буду своим злейшим врагом? Если ты бросишь меня, то и жизнь моя меня бросит, потому что я зачахну в одиночестве, как только мне станет не о чем писать! Моё прошлое и будущее утрачено, и теперь ты говоришь, что со временем моя надежда навсегда покинет меня.

-Я надежда для тебя, Доминика? – прошептал он, не отпуская мою руку.

Фёдор был готов сорваться, чего он не испытывал раньше при моих слабых протестах. Я была покорна и верна его слову, но поездка изрядно утомила меня. Множество новых вещей сделало меня чувствительной к любым изменениям. Меня пугала возможность остаться одной в незнакомом мире. Фёдор, как моя единственная опора, в любой момент мог уйти.

Фёдор ожидал слёзы, но не был рад, когда они заблестели в моих краешках глаз. Слеза покатилась быстрее, чем кто-либо мог её стереть.

-Какая, к черту, надежда? Будет лучше, если бы ты превратила свои ожидания в уверенность в настоящем. К примеру, я знаю, что ты способна продолжать жить без своего никчемного прошлого, самостоятельно, но я возложил слишком большие надежды на тебя. Твои красивые глаза говорят о том, что если я продолжу, то ты заболеешь. Я не забрал у тебя всё. Не волнуйся о документах! Как я и обещал, я буду звать тебя по имени, даже если тысячи других подходят тебе лучше, Доминика. Если тебя это устраивает – дерзай, если нет, то я могу придумать что-нибудь другое.

-Фёдор, о чём ты говоришь? – он говорил много и быстро, хоть я и понимала его слова, но я не могла распознать их значение. Фёдор делал это так, будто мы долго не виделись.

Я скучала по его прикосновениям, но дистанция между нами росла. Он откинулся назад, вдруг его взгляд стал слишком холодным и рациональным.

-Я повторяюсь, чтобы ты поняла, - сказал он, переплетая пальцы и кладя их себе на колени, будто вспоминая наше первое рукопожатие, -Я никогда не покину тебя, и я не хочу, чтобы ты причиняла себе вред в моё отсутствие. Я останусь на пару дней, позволю наполнить себя тем, что может вдохновить тебя. И я хочу дать тебе этого достаточно, чтобы ты смогла пережить самые длинные и тёмные ночи. Ответь мне, я тебя вдохновил?

Его взгляд был настойчив, я не могла соврать.

-Да, - прошептала я, -Но как ты себя чувствуешь, что твоя аура настолько впечатляющая? Я никогда не встречала такого человека, как ты.

-Ты писала обо мне в поезде? – спросил он, не обращая внимание на моё слезливое лицо. До того момента, как я по-настоящему не заплачу, Фёдор не начнёт меня успокаивать. Мои плечи не опустились и губы почти не дрожали, поэтому я позволила ему разговаривать со мной пока я была на это способна. Если бы он обнял меня или начал приводить в чувства словами, то Фёдор уничтожил бы всю близость, что существовала, между нами.

Казалось более привычным для Фёдора успокаивать кого-либо нежно, нежели иным путем. Он не был ни с кем так близок, как со мной и поэтому осторожно выбирал слова. Я мыслила старше, чем он рассчитывал и то, чему соответствовал мой возраст, но я не была взрослой. Фёдор не мог упомянуть меня на одной странице с собой, напрасно вытаскивая меня из детства побегом.

Подробности того, что я убивала прежде и это мешало мне оставаться ребенком были секретом для него, но он знал, не смотря на то, как я выглядела я оставалась самой невинностью. Чистота моего тела и разума неполноценны, однако Достоевский старался защитить их. Он подчинил мою способность, чтобы дать мне ещё пожить и был готов принять меня на работу, вдохновлял лишь взмахом руки или просто своим присутствием.

Фёдор заметил энтузиазм, с которым я пишу, и то, как часто я смотрю на него. Достоевский, читая мои стихи, которые до сих пор держал при себе, размышлял, то, как я вижу его: обманула ли я его, открыла что-то новое в нём, и также ему было интересно, что живёт в душе девушки, которая не смотря на всю свою прекрасность, думает о смерти.

Он думал, что довело её до грани самоубийства. Фёдор не хотел, чтобы я пересекла эту черту. Он чувствовал в каком неустойчивом положении оказался: моё безразличие к себе, безоговорочное доверие к нему говорило о моём плохом состоянии, с того момента я могла видеть его только как ангела, единственную надежду.

Фёдор также был одинок. Он сдался в поиске достойного партнёра, и был удивлён, что хоть мы и не были одинаковы, но в многих вещах я была похоже на него. Тем не менее у меня была одна слабость, которую он мог с лёгкостью распознать. Я жаждала чувств, в особенности заботы и понимания и чем больше я получала этого, тем больше я обожествляла его. Обычный человек назвал бы это любовью.

Фёдор верил, что мог легко контролировать меня этой любовью. Он понимал какие сложности это могло принести позже и то, как сильно мог навредить мне ведя себя обнадеживающе, в итоге не отвечая взаимностью, однако до этого Достоевский и не хотел держать меня рядом, пока наша ситуация не превратилась в трагедию. Балансируя на тонкой линии, видимой только ему, он отдавал себя достаточно, чтобы продолжать доверять ему и успокоиться, но моё подсознание не хотело этого делать.

Он держал мою руку, как прежде. Фёдор всё ещё скучал по прикосновениям, хоть я и согрелась.

Я кивнула, и отвернулась, чтобы он не увидел то, как мне стыдно.

-Да, - добавила я, сжимая шарф, что лежал у меня на коленях. Он напоминал мне о Фёдоре. -Пару стихов, но они все – мусор, - я не знала почему и кому они нужны и не хотела показывать их ему.

-Они красивые, - вздохнул он, нарушая тишину комнаты короткими аплодисментами, -Но не сколько стихов недостаточно, чтобы занять тебя на несколько месяцев. Пиши больше, может даже новеллу, если тебе это нравится, - он взглянул на меня, я неуверенно подняла взгляд, -Если это не сработает, может одна из моих книг поможет тебе в этом. Коллекция небольшая, но каждая заслуживает прочтения, - он махнул в сторону книжной полки на стене позади меня. -Тебе нравится читать, не так ли? – спросил он и я кивнула, -Считай, они все твои.

-Ты очень добрый, - ответила я с пересохшим ртом. Я не могла даже обернуться посмотреть на книги, не важно сколько я пыталась. С того момента как Фёдор захватил моё внимание, я не могла спустить глаз с него. -Всё еще этого недостаточно. Я благодарна тебе за всё, что ты сделал и делаешь для меня, но когда дело доходит до письма, то я могу доверять только судьбе и никакая доброта не может повлиять на это.

-Не бывает совпадений, - сказал Фёдор. Достоевский нахмурил брови, его лицо стало более грозным, но он не звучал угрожающе. -Твоя сообразительность привела тебя сюда, и это же поможет тебе оставаться в безопасности. Больше нет никаких помех для тебя, Доминика, - он так мягко произнёс моё имя, что мои коленки затряслись. Мои ноги, что были зажаты до этого обмякли, и каблуки опустились на пол. -Эта квартира не сильно дружелюбная, но она подойдёт на это время. Постарайся подружиться с ней, потому что это твой дом. Просто живи, - он вздохнул, будто бы повторял одно и тоже, что было за гранью его сил, -Тебе не стоит переживать о чём-либо.

-Пугает, то, как сильно ты хочешь мою жизнь, Фёдор. Будто я действительно полезна. Мне было бы стыдно.

-Продолжай, - улыбнулся он, -Тебе бы подошло, если твоё лицо приобрело цвет. Ты такая бледная, милая леди, - Фёдор не смотрел на меня. Его взгляд был направлен в дальний угол комнаты и наконец-то он встал, скрип стула нарушил тишину. -Есть кое-что ещё и это важно.

Он встал передо мной, и наша разница в росте снова вскружила мне голову. Фёдор был слишком близко, и я не могла встать рядом, и Достоевский этим воспользовался. Он преградил собой вид обшарпанных стен и дверь, ведущую в коридор, так что я могла смотреть только на него.

-Я благодарен, что ты сама оставила свой телефон дома, - начал он, -Скоро я дам тебе другой на всякий случай. Теперь ты не сможешь пользоваться какими-либо услугами. Не будет электронной почты, социальных сетей, ничего того, где ты можешь зарегистрироваться под своим ником или настоящим именем. В квартире проведен интернет, но мы не можем рисковать, не так ли? Ты больше не сможешь соприкоснуться со своей старой жизнью, и я рекомендую скрыть свой онлайн, чтобы никто не нашёл тебя.

-Ты так боишься полиции?

Фёдор качнул головой.

-Я не хочу, чтобы кто-то узнал о тебе, - настоял он, не давая определённого ответа.

Фёдор устал, и я тоже, несмотря на, то, что я спала в поездке. Он отступил и подал мне руку:

— Всё это потом, - добавил он, когда я взяла его руку и встала со стула, -Сейчас у нас другие дела.

Он повёл меня по длинному коридору к моему багажу в конце коридора. Фёдор включил свет и меня поприветствовала крохотная уборная.

Рядом с раковиной находилась дверца, что была своего рода кладовой и оттуда Фёдор достал полотенце и положил его на край раковины.

-Прими ванну, - сказал он, -Пока я буду готовить ужин. Я понапрасну нагружаю тебя информацией, когда ты и так расстроена, - добавив, Фёдор увидел моё удивление. -У нас есть достаточно время, чтобы поговорить завтра.

Фёдор уже собирался уйти, но я последовала за ним. Он увидел то, как я вытащила несколько вещей из сумки и наконец-то вернулась обратно.

Я сидела на краю ванной, ожидая пока наберется вода с полотенцем, что дал мне Фёдор на моих коленях. Должно быть, оно лежало долго ненужным, ведь его свежий запах был смешан с запахом пыли.

К этому времени Фёдор пошёл на кухню. Он увидел то, как мало еды было в холодильнике и ничего по-настоящему сытного также не было.

Достоевский достал хлеб и масло, сделал тост пока закипала вода. Вскоре запах крепкого чёрного чая наполнил квартиру, что сделало его чуточку счастливее.

Фёдор никогда ни о ком не заботился. Он мало уделял внимание себе, если бы он был один, то пропустил бы ужин. Достоевский не был голоден, привыкший к беспорядочному режиму питания, но чашка тёплого чая всегда была к месту.

Было первое сентября. Центральное отопление не включали неделями, поэтому мы мёрзли вдвоём: он на кухне, а я в ванной пока стирала остатки макияжа.

Мы спали в одной кровати, и я ожидала, что от переживаний не смогу уснуть. Вместо кровати в квартире был только широкий диван. Он был антикварным, и мы лежали по разным сторонам. Пространства было слишком маленьким, чтобы не мешать друг другу, но иначе кто-то из нас свалился. Он положил руку на мою талию, его лицо было близко к моему затылку. Его дыхание задевало мои волосы и каждый его вздох сопровождался вдыханием моего запаха, к которому он медленно начал привыкать.

Мы не разговаривали, и я притворялась, что физический контакт абсолютно естественен, хоть и моё сердце бешено колотилось. Я свернулась под одеялом, отчасти из-за холода, а в остальном из-за Фёдора.

Я согласилась спать в одной кровати: не было другого выбора и его близость парализовала меня. Я не могла подвинуться, ведь он лежал рядом со мной. Его запах заполнял мои лёгкие несмотря на то, что я была повёрнута спиной к нему.

Он был первым мужчиной, с которым я так сблизилась, но Фёдор относился к этому так бесстрастно, будто это была его вынужденная необходимость. Стыдно было ожидать большего. Мысль застала меня врасплох, но я не могла забыть о его прикосновениях. Мы пролежали рядом всю ночь, преградой было лишь небольшое расстояние между нашими телами, напоминая о том, что я не его возлюбленная.

Фёдор слышал моё тихий шепот, его рука бездвижна лежала на мне. Пальцы Достоевского были близки к моей руке, и он мог взять её, если бы захотел. Однако для него было достаточно тепло, исходящее от моего тела, волосы, что щекотали его нос и уступчивость, с которой я легла в его руки.

Фёдор не мог находиться здесь долго. Его квартира не подходила для нас двоих, при таких условиях он мог прожить несколько дней перед тем, как нахождение станет действительно некомфортным. Достоевский размышлял как можно улучшить наше положение, у него уже был план к утру, как я проснусь.

Фёдор спал. Он восполнял всю ту энергию, что потратил в последние дни, до того момента как я не начала ворочаться. Пара фиолетовых глаз поприветствовала меня, его нос был близко к моему, и он не убирал руку с моей талии.

Я закрыла глаза, не двигаясь, чтобы посмотреть, что он сделает. Однако Фёдор не отпрянул, но и не приблизился. Его дыхание коснулось моих губ, от чего я вздрогнула и покраснела.

Фёдор всё-таки отодвинулся, убрав руку. Медленно, чтобы не стянуть с меня одеяло, он встал и моргая несколько раз.

Мы позавтракал, затем Фёдор быстро оделся и оставил меня одну. Он сказал, чтобы я позаботилась о себе, закрывая за собой дверь.

Я обещала подождать его, не имея других вариантов. Фёдор должен был вернуться через несколько часов, и я захотела осмотреть квартиру. Тёмная кладовая в ванной оказалась самым интересным местом. Сытная еда лежала на полках в шкафу на кухне и ванные принадлежности были расставлены на стиральной машине.

Сделав чай, я вернулась в спальню, где по сравнению со вчерашним я не нашла ничего интересного. Фёдор сказал мне не открывать занавески, поэтому я сидела под светом лампы.

Вид из окна выходил на внутренний двор. Мне не доводилось увидеть городскую жизнь, хоть мне и было любопытно.

Я сидела на диване и пила чай. Я осматривала книжные полки Фёдора, но ничего не брала в руки: моя голова гудела, и я не могла сконцентрироваться. Два предыдущих дня свалились на меня разом и наконец-то у меня появилось время подумать в одиночестве.

Меня пугало то, как легко я решилась на глобальные изменения. Я приняла это решение сама, Фёдор не заставлял меня пойти с ним, но меня ужасало то, как я равнодушна к этому. Я не скучала по прошлой жизни, не переживала о будущем, даже настоящее мне безразлично. Я не сочувствовала родителям, родственникам, брошенной школе.

Я никогда не знала, что делать со своей жизнью, будущее было недостижимым далёким для меня. Я хотела писать, не интересуясь ничем другим. Школа, дела, друзья – всё, что стояло за мой было лишь отвлекающим фактором, что не давали мне развиваться.

Мои силы были на исходе, когда я встретила Фёдора. После трёх месяцев работы я искала то, что сильно вдохновит меня на писательство. После сожжённых мною стихов, в которых не было смысла Фёдор вернул не только моё желание писать, но и положительные эмоции, которые я думала больше не будет в моей жизни.

Если даже Фёдор запер меня одну, хоть и всего на несколько часов, то я была не сильно огорчена, ведь я осознала, что его обшарпанная квартира – мой рай. Весь груз ответственности был снят с моих плеч. Я могла делать всё, что захочу и я не позволю своей чёртовой способности взять вверх.

Фёдор нашёл меня сгорбленной над столом с уже второй чашкой чая. Отложив телефон, я писала всё, что приходило в голову. В результате получилось девять исписанных страниц сложно читаемым почерком.

Фёдор остановился на пороге и смотрел на то, как я пишу. Не оборачиваясь, я дописывала конечное предложение. Слишком занята созданием другой жизни, чтобы справиться с этой.

Фёдор был здесь со мной, и я удивилась, увидев его на пороге. Я покраснела, положив ручку, встала из-за стола, выглядя будто нашкодивший ребёнок.

Фёдор, ожидавший подобного, зашёл. Он мельком глянул на стопку бумаг на диване и открытый блокнот. Его взгляд перешёл на моё лицо, подмечая эмоции.

-Моя Доминика, - сказал он, от чего тепло разлилось по всему моему телу, -Я принес тебе кое-что. Хочешь посмотреть?

Фёдор пододвинул стул и сел ближе ко мне, не ожидая ответа он положил два маленьких предмета на стол. Это был маленький телефон размером с ладонь и браслет, которые он положил на мой блокнот. Я не взяла подарок, и он стал подбадривать:

— Это всё твоё и я хочу, чтобы ты надела браслет, - всё-таки я взяла браслет. Он представлял собой золотое кольцо шириной в полсантиметра с небольшим чёрным экраном. Фёдор в предвкушении ожидал прицепить браслет к моему запястью, но я не дотрагивалась до него. -Твои золотые оковы, как ты и хотела, - он улыбнулся, ссылаясь на мой стих, написанный двумя днями раннее. -Позволишь?

-Что это такое? – я присела не в силах стоять.

-Самый обычный фитнесс браслет, - ответил он, беря мою руку, чтобы затянуть браслет. — Это ненастоящее золото, - саркастически улыбнулся он, -Тебе надо привыкнуть к этому. Данные о тебе будут поступать на мой телефон. Не снимай его!

Пока он подключал браслет моя кожа становилась всё горячее. Я чувствовала, что моё лицо горело и пряталась за волосами.

Фёдор схватил моё запястье и не выпускал, даже когда дела с браслетом были покончены. Он чувствовал мой пульс и тепло кожи, что стало греть и его пальцы тоже. Его нежное прикосновение отзывалось в нас двоих и наконец-то он заставил себя отпустить мою руку.

Фёдор посчитал мою мягкую кожу и стыд очень красивым. На мне не было макияжа сегодня и ему понравился свежий и чистый вид лица. Он рассматривал каждую веснушку и родимое пятно, что не ушло с наступлением осени, мои дрожащие губы и тусклые глаза, будто видел всё это впервые в жизни.

Фёдор видел меня настолько близко первый раз и обычно я всегда была в красивой одежде и с макияжем. Русские девушки всегда были требовательными к своей внешности с молодости, конечно, они никогда не выходили без тонального крема и румян на лице. Фёдор, видя их, подмечал идеальную фальшивость и был заинтересован только в честности с самого начала. Он удивляется, тем, что я не пытаюсь играть с ним.

Моё лицо было обычным, глаза красноречивы и страх быть пойманной пропал, только воспоминания собственного стиха и неоднозначные действия Фёдора заставляли стыдиться. Пока мы сидели лицом к лицу, он держал мою руку долгое время. Я желала, чтобы он продлил этот момент. Я не хотела отпускать его, и он меня тоже.

Наконец, вздохнув, Фёдор взял телефон, лежавший на моих коленях.

-Пароль — это дата двумя днями ранее, - сказал он, разблокировав экран. -Он готов к использованию, также я создал новую почту для тебя, - он продолжил в том же нейтральном тоне, в таком же когда рассказывал про браслет, -Название выбрано случайно. Извиняюсь, если он тебе не по вкусу. Ты можешь связаться со мной через Телеграмм, что я и советую. На нем единственный контакт – это я.

Фёдор не возражал тому, что я взяла телефон, вбив пароль – дату нашей встречи. Пустой экран почты, составленной из смеси букв и цифр, ожидал на моём аккаунте названным «Утренняя звезда». В Телеграмме номер Фёдора был единственным в списке.

Странно то, что он подготавливал мою новую жизнь без спроса, но я не хотела ругаться с ним. Продуманность Фёдора впечатляет меня: он мог разбираться в таких вещах, пока я бесполезно сидела в кровати.

В то же время, Фёдор, сложив руки на коленях терпеливо наблюдал за мной. Марка телефона отличалась от моего старого и был не таким современным, но парень настоял, что он понадобится только для экстренных случаев.

-Ты не уйдёшь? – спросила я, откладывая телефон, Фёдор был важнее.

Он покачал головой с уверяющей улыбкой, тема разговора, что затрагивалась тысячи раз не изводила его.

-Нет пока что, - сказал он. -Не этим днём. Я ожидаю мебель, - ответил Фёдор будничным тоном, что сделало его заявление ещё удивительнее. -Я поменяю это на кровать, - он указал на диван, -Я хочу быть здесь, если что-то произойдет. Я должен попросить тебя, Доминика, уйти, когда тут будут незнакомцы.

Его голос мягок, но взгляд настойчив, и я была вынуждена провести в холодной комнате без окон сорок минут, пока Фёдор разбирался с доставщиками мебели. Только звук передвижения тяжелой мебели, шаги обрывки разговоров доносились до меня из-за закрытой двери. Он закрыл кухню и ванную, перед тем как уйти. Фёдор был изолирован от внешнего миро настолько, насколько это было возможно, но, когда в его жизни появилась я, на лице парня мелькало выражение безмолвного извинения.

Этой ночью мы спали на двухспальной кровати, запах антикварного дерева и нового матраса смешался в пыльном воздухе. У нас было только одно большое одеяло и холод заставлял лечь ближе друг к другу. Широкий матрас позволял разлечься, но Фёдор не протестовал, когда я придвинулась. Вздохнул, когда моя рука случайно коснулась его груди. Я быстро отодвинулась, зная, куда это могло привести.

Я лежала в нескольких дюймах от него, когда Фёдор дотронулся до моей головы и погладил волосы. Я вздрогнула, но он успокоил меня и прикоснулся снова, перед тем как положить руку мне на талию.

Она лежала на одеяле, но не отнять – вес его руки был приятен.

Я выдохнула. Он глотнул, борясь с комком в горле. Фёдор хотел утешить меня за то, что мне пришлось просидеть пол дня в темноте, его удивляла моя выдержка и послушность.

Фёдор знал: он должен быть достойным для меня, и я буду верна до своего последнего вздоха. Парень привязался ко мне, привык к моей близости, что не испытывал раннее. Фёдор не доверял никому настолько, чтобы позволять быть рядом даже когда он уязвим. Однако, парень обнимал меня и готов просыпаться со мной в одной постели, зная, что не моё существование, не моя способность не могла навредить ему.

Фёдор уверен в том, что хорошо знает себя и может контролировать свои чувства. Его теплые чувства появились из-за моей послушности, внимательности и интеллигентности, простые вещи как тело или душа долгое время не входили в это список.

Фёдору нравились красивые, чистые, хорошие вещи, которых он видел так мало, а я, не безупречная, считала, что получаю больше, чем заслуживаю. Фёдор смотрел на меня другими глазами, в отличии от меня самой. Он заметил печаль в моём взгляде, бледность, схожая с его и горечь в моих словах. Однако, как будто в Алексеевке парень говорил с другим человеком, рядом с ним лежала девушка – нежная и яркая, для него.

Фёдор заметил перемену в течении поездки в поезде в Москву. Мой страх неизвестного растворился в веру в лучшее, что в итоге вылилось в воодушевлённость и желание творить. Фёдор узрел своенравную страсть, что двигала мною и не могла быть сдержанной его оковами.

Я отлучилась, чтобы утолить жажду. Прошло несколько часов как мысли о смерти не приходили в мою голову и это было то, чего добивался Фёдор – энтузиазм, овладевавший мной, вдохновляет меня и помогает ему жить.

Фёдору не угрожала опасность, но после того, как он покинул Санкт-Петербург его окружали те люди, коим парень не мог доверять. Угроза предательства нависла над ним. Сам Фёдор был предателем.

Он не хотел работать с организацией «Смерть необожителей», но так долго как это было в его интересах, парень надевал маску хорошего союзника. Он взял меня как гарантию того, если кто-то обернется против него, ему не надо будет пачкать руки.

Наслаждением было думать о полном разрушении организации, но после проведённых нескольких дней со мной, Фёдор не планировал всё в деталях. Он хотел защитить меня от них, от города и от разрушительной силы моей способности, и самое малое к чему парень стремился – убедиться в моём благополучии и счастье.

Он взял мою жизнь в свои руки и верил, что может дать мне ещё лучше.

Он чувствовал необъяснимую радость, когда заботился обо мне. Это было теплом, что заполняло его, когда мое тело тряслось от волнения в его руках.

-Всё хорошо, Доми, - мягко сказал он. Опустив голову, его подбородок касался моего лба.

Фёдору не нравилось моё имя, что было таким чужим для слуха. Он считал, что было глупо для моих родителей выбирать такое имя. На самом деле, это была ошибка моей мамы, что ярко запомнила свою семью из Западной Европы. Худшим добавлением к имени была фамилия моего отца, чья семья по неизвестным причинам носила фамилию Венгерский.

Фёдор не мог обращаться ко мне, кроме холодного «Доми», но у него не было выбора. Его голос, кличка было как поглаживание, сопровождающееся его мягкой рукой.

-Я не обижу тебя, - сказал он, -И сейчас, пожалуйста, поспи. Я буду здесь, когда ты проснёшься.

Федор не лгал, он действительно лежал рядом со мной, когда я пришла в себя в темноте. Из-за плотных штор я не знала, который час, они закрывали весь свет, превращая день в бесконечную ночь. Я высвободилась из объятий Федора и облизала пересохшие губы. Мне хотелось пить, пришлось сходить на кухню за стаканом воды, но сухость полости рта и боль в горле не прошли.
Моя голова была тяжелой, когда я села за маленький столик, который был встроен в стену. Я медленно выпила второй стакан воды, пока у меня не заурчало в животе, а затем вернулась к Федору, чтобы попытаться уснуть. Если кухонные часы показывали точно, то было, должно быть, только половина восьмого утра.
Федор проснулся, только когда я легла в постель, но, как только я проснулась, посмотрел на меня на удивление внимательным взглядом.
-Что не так? - он тихо спросил. Его рука исчезла под одеялом, которое я натянула до шеи, его пальцы коснулись моего живота. -Я просто хотела пить, я не хотела тебя будить, - извинилась я, закрыв глаза. Федор вздохнул, я тоже тяжело дышала, наконец он убрал руку.
Позже, когда я снова проснулась, все стало ясно. Сквозь высокое кухонное окно в занавешенную комнату проникал свет, и я не застала Федора в постели.
Мне было хуже, чем утром. Голова была не только тяжелой, но и болела, во рту было такое ощущение, будто в нём был песок. У меня заложило нос и это снова разбудило меня, и с каждым глотком я ощущал все усиливающуюся боль.
Переживания, внезапное ухудшение погоды и долгие часы, проведённые в неотапливаемой квартире без подходящей одежды, было достаточно, чтобы я простудилась. Возможно, я подхватила эту болезнь еще в Алексеевке, а сидение в кладовой способствовало её развитию. Что бы ни было причиной моей простуды, симптомы усиливались. Мне было стыдно стоять перед Федором в таком виде, но как бы я ни скрывала свою болезнь, он бы сам заметил. Я не хотела доставлять ему проблем из-за своего состояния и не желала, чтобы он заболел, но поскольку мы жили вместе, я не знала, что делать.
Федор сидел на кухне и читал за утренней чашкой чая, когда я наконец встала с постели и босиком направилась в ванную. Он услышал, какой бы легкой ни была моя походка. Он отставил чашку и выглянул из-за прохода, прежде чем дверь в конце коридора захлопнулась.
-Доброе утро, Доми, - поздоровался он. Его голос звучал дружелюбно, но на лице появилось задумчивое выражение. -Как ты себя чувствуешь?
-Хорошо, - солгала я. -Почему ты спрашиваешь?
Я взялась за дверную ручку, но не смогла войти. Оставить Федора, не сказав ни слова, было бы невежливо.
-Ты была беспокойна сегодня утром, - сказал он, - и теперь у тебя хриплый голос. У тебя нет температуры?

-С чего бы это? Мне так холодно! – Потом я поняла, как грубо это было сказано. Я отвернулась и закашлялась, прикрывая рот.

-Я не удивлен, - ответил Федор, сурово взглянув на мою футболку, покрытые гусиной кожей руки, тонкие пижамные штаны и босые ноги. -Надень что-нибудь и пойдем, - сказал он мне, - я приготовлю тебе чай, - он собирался вернуться на кухню, но мой голос остановил его.

-Может быть, уже слишком поздно, Федор. Мне жаль.
Я опустила голову, спрятала бледное лицо под растрепанными волосами, но это не помогло скрыться от его глаз.

Федор перестал заваривать чай, читать и выполнять все свои маленькие утренние обязанности. Он вышел из полутемной кухни и подошел ко мне как раз в тот момент, когда я слегка закашлялась и мне пришлось отпустить дверную ручку, чтобы прикрыть рот. На Федоре был темно-серый домашний халат, похожий на его меховое осеннее пальто. Он снял его и накинул мне на плечи: оно все еще хранило его тепло, которое вскоре передалось и мне.

Я позволила Федору помочь мне дойти до ванной, хотя я могла ходить. Он напрягся, но я никак не прокомментировала, почему он сидел на краю ванны на расстоянии вытянутой руки от меня, пока я мыла лицо и чистила зубы, и наблюдал, как я расчесываю волосы; увидев это, Федор почувствовал желание отобрать у меня щетку и начать распутывать мои длинные волосы, но наконец он приказал себе остановиться.

Когда я закончила свои дела, он проводил меня обратно в комнату и сурово уложил в постель, а через десять минут принес мне завтрак: несколько нарезанных фруктов и чашку дымящегося чая на серебряном подносе, переливающемся перламутром. Он положил его мне на колени и попросил поесть, а сам спокойно ждал, когда я отвечу на его вопросы. Убедившись, что я простудился, он также оставил мне свою куртку, которую снимал, ложась спать.
-Тебе действительно не нужно обращать на меня внимание, - тихо сказала я, глядя на наши руки и бледное, непроницаемое лицо Федора. -Береги себя, чтобы не заболеть, я позабочусь о тебе. Тебе не нужно беспокоиться обо мне.

-Я тебя не понимаю, Доми, - сказал он, - Но зачем ты это делаешь?

-Ты - мой мир, - рассмеялась я, и мой голос ужасно зазвенел. -Какое значение может иметь твое благополучие, когда в этой темной квартире ты для меня значишь свет, жизнь и счастье?

Почему? - повторил он. Федора поразила моя честность.

-На данный момент я не знаю ничего, что сделало бы меня счастливым, кроме тебя, потому что ты - источник вдохновения для моей новой работы. Я счастлива, когда пишу, потому что, когда я пишу, я получаю передышку, чтобы жить, независимо от обстоятельств, и сейчас мне так повезло, что рядом со мной бодрствует кто-то, кого в противном случае я вижу только во снах о других мирах. Как бы ты хотел, чтобы тебе было как можно лучше? Если это хорошо для тебя, Федя, то и для меня тоже, - я сжала взволнованно его руку. - Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за меня.

-Ты такая дурочка, - неожиданно рассмеялся он.
Я замерла. Я боялась, что зашла слишком далеко и Федор не поймет, и в конце концов он выдернет свою руку из моей, но он этого не сделал, вместо этого он сплел наши пальцы.

-Я ничего не делаю, потому что ожидаю чего-то взамен, я просто не хочу причинять никому страданий. Тебе все еще снятся такие хорошие сны обо мне? Как ты думаешь, я достоин этого, - он поднял наши вплетенные пальцы, - когда ты точно знаешь, что я просто хочу использовать тебя?

-А еще я знаю, что если ты им не воспользуешься, то и выбрасывать его не будешь, - сказал я, в то время искренне веря в это. Федор сбавил обороты и замолчал: он хотел сказать что-то еще, но слова замерли у него на губах. - На самом деле, моя способность не интересна, не могущественна и не полезна, это просто божий дар, который может убивать людей, и я наказан за это. Однако вот так, с тобой, переносить это не так уж и плохо, - улыбнулся я. - До сих пор я всегда был одинок в этом. Что бы ни привело меня к этому, я рад познакомиться с тобой, сказал я, просто глядя на наши вплетенные пальцы, потому что знаю, что половина других людей не поняла бы этого. Если я сейчас замолчу, ты узнаешь, что у меня на сердце?

-Давай попробуем, - прошептал Федор, пораженный моими словами. Ты чувствуешь благодарность, кто знает почему, потому что на самом деле я не сделал ничего такого, за что ты должен быть благодарен. Возможно, никто другой не испытал бы такого облегчения, оторвавшись от своего дома, но вы выглядите лучше с тех пор, как приехали из Алексеевки. Вот почему, просто из-за этого, тебе стыдно за себя, - продолжал он мягко и весело, беря меня за руку, - но у тебя нет причин стыдиться. Глупо ожидать, что ты будешь привязан к тому, что для тебя плохо, и отвергать то, что для тебя действительно хорошо. Кроме того, ты разволновалась, даже если ты закатила глаза, я уже увидел это по ним. Твои доводы также доказывают, - он погладил мое запястье большим пальцем, - что ситуация не оставила меня равнодушным. Не скрывай своих чувств, потому что ты должна знать, что у тебя нет от меня секретов. Я хорошо понимаю тебя, Доми, но только потому, что ты сама попросила, - вздохнул Федор. Он перестал дразнить, но наши пальцы все еще были переплетены. “Мне не обязательно продолжать, не так ли?
-Ты только что говорил обо мне или о себе?

Федор замолчал, я поискала его взглядом, но тут же опустила глаза. Я тоже опустила голову, оставив только свою руку лежать в его ладони на одеяле, между нами. Я сжала ее так сильно, что мои ногти, впившиеся в кожу Федора, причинили ему боль. - Попытайся разобраться в этом, - тихо сказал он, - я ничем не могу тебе помочь. Тебе тоже не стоит долго гадать о моих чувствах, сначала признайся в своих собственных.

-Я подарил тебе столько чувств и забрал их у тебя, но только на бумаге, - огрызнулся я в ответ. Я хочу знать, насколько хорошо я тебя видел и какой ты была бы в реальной жизни!

-Как именно? - поинтересовался он. -Когда, в какой ситуации? Неужели я глупец, полагая, что меня привел к тебе не просто интерес, а если бы и привел, то со временем твои намерения по отношению ко мне могли бы измениться.

-Изменения в моих намерениях очевидны, но хорошо это или плохо, можешь сказать только ты. Для романистов перемены почти всегда позитивны, но было бы стыдно и бессмысленно размывать свой роман и свою жизнь. Или, может быть, тебе так проще? - обратился он ко мне. Его голова покоилась на подушке рядом со мной, никто из нас больше не сидел, прислонившись спиной к стене. -Пока меня не было, Доми, ты создала свою идеальную, заполняющую пробелы реальность за несколько часов?

— Это было не несколько часов назад.

Федору больше ничего не было нужно. Он знал, о чем я думаю с тех пор, как увидел мое первое стихотворение о нем, написанное специально для него. С тех пор, как он впервые заговорил со мной, он, как и моя способность, держал мою душу в цепях, я не могла избавиться от его зубов, глаз и нежных белых рук. Он был неиссякаемым источником слов, которые поддерживали во мне жизнь, и счастливых мечтаний, которые были движущей силой нашего романа встреча и наша невероятная жизнь с тех пор.
Я никогда не считал себя особенным, только особо невезучим, избитым своим страстным благословением, которое иногда доводило меня до членовредительства и полностью уводило от реальности, но потом, хотя я и понимал, что плаваю в созданном для себя пузыре, я не хотел из него выбираться.

Федор сжал наши переплетенные пальцы, прежде чем выдернуть свою руку из моей ладони так же внезапно, как схватил мою. Он погладил меня по лицу, заправил волосы мне за ухо, чтобы видеть. Я покраснела и опустила глаза, но Федор заполнил мое поле зрения, вместо его фиалковых глаз я увидела его шею и выступающие ключицы.

-Продолжай, сколько сможешь, - сказал он, - твоя жизнь удлиняется с каждой минутой, которую ты проводишь, занимаясь этим. Поможет ли тебе, если я буду с тобой, или если я оставлю тебя в покое?
Его руки легли на мое лицо, он лишь медленно поглаживал его большим пальцем. Моя кожа стала горячей, и я едва могла дышать; это подействовало на меня гораздо сильнее, чем я думала. у меня не было подобных фантазий о Федоре. Как только это пришло мне в голову, я яростно оттолкнула его, и реальность захлестнула меня. Я забыла моргнуть, и только когда Федор сам тихо вздохнул, я пришла в себя, чтобы ответить.

-Будь рядом со мной, - попросила я, - я не хочу долго оставаться одна.

- Бедняжка, - вздохнул Федор, убирая руку с моего лица после последней ласки, которая коснулась и моих волос, - что с тобой будет, если я уеду из страны? Ты будешь плакать в подушку?

-Нет!

Именно этого и ждал Федор. Резким, саркастичным замечанием он хотел привести меня в чувство, пока я не ушел слишком глубоко в себя.

Напоминание о необходимости трезво оценить нашу ситуацию ему тоже не повредило. Мы не были равны. Я не была его возлюбленной, всего лишь его орудием, и все же он испытывал ко мне симпатию. Мое положение и падение, вызванное болезнью, вызвали у него жалость, и он не хотел, чтобы я страдала больше, чем необходимо, или причиняла себе вред.
Федор не привык делить свою жизнь с другими, но он не возражал против моего общества и не хотел преждевременно отказываться от него. Он хотел остаться в квартире, пока мне не станет лучше, он не хотел поручать заботу обо мне кому-то другому.

Члены организации не знали о моем существовании, и Федор старался держать это в секрете от других, но он все равно намеренно привез меня в Санкт-Петербург и надел мне браслет не просто так, а в ответ на мое стихотворение.

Федор был готов поручить это дело одному из своих незначительных людей, единственной обязанностью которого было обеспечивать мои нужды, когда его не было в городе. Он уже подготовил инструкции, ключ от почтового ящика без опознавательных знаков, принадлежащего квартире, установил камеры, которые могут следить за нашей дверью и лестничной клеткой, а также подобрал подходящего человека для этой работы. Потребовался бы телефонный звонок, чтобы снять большую часть бремени с его плеч и оставить его в покое, если бы я пообещал не выходить в город. Он мог бы легко сбить меня с толку, солгав, что за каждым моим шагом следят и докладывают о нем, но Федор, несмотря на свою убедительность, не стал привлекать больше людей, чем это было необходимо. Одной фразы, произнесенной в неподходящий момент, было бы достаточно, чтобы моя тщательная конспирация стала ненужной.
Федор тоже хорошо оценил мои желания. За все время нашего пребывания здесь несмотря на то, что он держал это в секрете, я ни разу не попросила его взять меня на прогулку или показать что-нибудь из Санкт-Петербурга, что было бы мне неизвестно. Во время наших предыдущих бесед я поняла, что Федор держал меня в секрете, что никому из нас не посчастливилось появиться вместе, а мне, как пропавшему ребенку, пришлось бродить одной по большому городу.

Я тоже боялась: я не хотела заблудиться, остаться одна, разлучиться с ним. Я была довольна темной, прохладной квартирой Федора, я даже не боролась с ним, чтобы он позволил мне хотя бы задернуть шторы.
Искусственный свет не наводил на меня грусть. Я не скучала по солнцу, которое все равно не проникло бы в комнату. Каждый новый раздражитель - мусорный двор, одинаковые двери квартир, выстроившиеся в ряд снаружи, - отвлекал меня от моего внутреннего мира, который, поскольку он снова наполнился жизнью, я не хотел покидать.

Федор разобрался в моих потребностях и страхах и сформировал мою жизнь в соответствии с ними таким образом, чтобы это пошло на пользу нам обоим. И все же, поправив на мне одеяло, он не оставил меня в покое. В ответ на наш разговор он попросил меня не плакать, затем встал рядом со мной и вышел из комнаты. Он оставил свою книгу рядом со мной, я вложила в нее салфетку в качестве закладки, прежде чем закрыть ее.

Федор не хотел заразиться моей болезнью. Его слабое телосложение, анемия, нерегулярное питание и сон все равно сделали его чувствительным, поэтому ему приходилось продолжать ухаживать за собой практичным способом, сводя к минимуму контакты между нами. Он остановился на кухне, размышляя. Он даже не помнил, когда готовил в последний раз, и не запасся в квартире свежими продуктами. Дома у него были только самые необходимые лекарства, а спиртного не было совсем, если не считать небольшого количества водки, которую он обычно использовал для дезинфекции. Федор не верил, что водка может что-то вылечить, да и пьянство ему не нравилось, поэтому он оставил бутылку нетронутой во время проверки запасов. Ему было бесполезно пить в качестве меры предосторожности, ему нужна была ясная голова, чтобы продолжать, тем более что он собирался оставить меня одну в квартире.
Он проверил связь между моим браслетом и своим телефоном, прежде чем принять решение. С небольшими изменениями он настроил браслет на спутниковую связь, чтобы можно было подключать его к телефону даже на большом расстоянии.
Пульс у меня был в норме. Прежнее волнение прошло, только температура была выше нормы.
Федора все это обнадеживало. Он мог бы проверить, вернувшись в комнату, но не захотел продолжать разговор. Ему нужно было побыть одному, чтобы разобраться в своих изменившихся чувствах ко мне.

У него возникло желание позаботиться о себе, поэтому он оделся и вышел из дома, не сказав ни слова. Он тихо прикрыл за собой дверь, но его поскуливание привлекло мое внимание. Хотя я хрипло звала Федора, он не отвечал, и, обойдя квартиру, я смогла убедиться, что его больше нет в квартире.
-Где ты? - написала я ему, пробуя свой новый телефон.
Я за покупками, он ответил почти сразу, я буду через полчаса. "Ложись", - попросил он, и что бы я ни говорила после этого, Федор не ответил, но я и не расстроилась из-за него.

Я сделала, как он просил, потому что была слишком слаба, чтобы сидеть на кухне и ждать. Я забралась в постель, натянула на себя одеяло и свернулась калачиком. К тому времени, как он вернулся домой, я уже заснула, и, видя, что я отдыхаю, Федор даже не стал меня беспокоить, а разбудил только вечером, чтобы накормить ужином.

Федор по памяти приготовил свекольник, которым в детстве сам лечил легкие простуды. Вот почему он отправился за покупками и вот почему провел несколько часов на кухне, наполненной приятными запахами, паром и воспоминаниями.
Федор постарался отбросить мысли обо мне. Он полностью исключил меня, потому что ситуация была более дружественной: он действовал ради благополучия дорогого ребенка, о котором ему говорили. Он улыбался, нарезая свеклу, и сок каплями, как кровь, покрывал его худые обнаженные руки.
Он лгал самому себе: на самом деле я не был ребенком, хотя и был на девять лет младше его. Разрыв не был таким непреодолимым, как это могло бы быть еще годом ранее, или, в случае разницы в идеях, Федор чувствовал себя достаточно близким и похожим на него.

Он заверил меня, что я рядом, что я завишу от него и что он может окружать меня своей заботой до тех пор, пока находит в этом удовольствие. Это было довольно нежно. Он принес мне на подносе горячий суп цвета крови и оставил его на прикроватном столике, пока не разбудил меня. Он гладил меня по волосам, звал по имени, но, хотя я смотрела на него, мне было трудно сосредоточиться на его лице.

У меня был жар, все тело болело, сидеть я мог только с помощью Федора. Он сел рядом со мной и потрогал мой лоб; ему даже градусник не понадобился, чтобы убедиться в жаре.

Я кое-как съела суп, от которого мне стало еще теплее; затем Федор уложил меня, укрыл до шеи и что-то сказал, возможно, попросил попытаться уснуть.
Я повиновалась, но мне снились беспокойные сны. Я проснулась от ужасающих сцен и долго ворочалась в одиночестве, только потом рука Федора легла на мою подушку, чтобы успокоить. Его прикосновение было нереальным, я едва помнила его утром. Моя болезнь достигла пика на следующий день и продолжалась еще четыре дня, я смутно ощущала, как Федор приходит и уходит. Он мало бывал со мной, если не считать тех ночей, которые мы проводили вместе, и старался не заразиться от меня. Я отчетливо помнила слабый запах алкоголя, который исходил от его волос и одежды, когда он лежал рядом со мной, но я никогда не видела Федора неорганизованным или пьяным.
Он действительно не верил, что водка творит чудеса, но он не заболел. Помогло также частое мытье рук и прекращение прямого контакта: Федор все равно не поцеловал меня в щеку, я не могла свалить на него свою болезнь, как поступила бы в другой, более тесно переплетенной жизни.

Поскольку я не могла ни двигаться, ни связно мыслить, мне пришлось на несколько дней отказаться от писательства, даже чтение и устная речь были для меня испытанием.

Я всегда подолгу находилась в ванной. Сидеть и мыться во влажной комнате было утомительно, но я не могла обратиться за помощью к Федору. Мы не в тех отношениях.Федор не был моим любовником, каким бы нежным он ни был по отношению ко мне и каким бы отчужденным он ни стал во время моей болезни, я с растущей обидой думала о том, что он никогда и не пытался им быть.

Как только мне стало немного лучше, мое безделье и бесполезность начали меня беспокоить, но Федор был непреклонен. Он посоветовал мне оставаться в постели, не напрягаться и полностью оправиться от болезни, прежде чем она перерастет в воспаление легких и ему придется отвести меня к врачу.
Это прозвучало как угроза, хотя он желал мне только добра, но я уже была нечувствительна к доброте, скрытой в его жестах. Мне следовало бы радоваться, что он так сильно заботился обо мне, что не оставил меня в покое, но я все время задавалась вопросом, видит ли Федор мою бесполезность, а если видит, то, когда ему это надоест.

Я разозлилась, разрыдалась от своей беспомощности, но постаралась скрыть свои слезы от Федора. Я попыталась взять себя в руки и вернуться к тому, что делало меня счастливой, но несмотря на то, что я написала несколько строк, я поняла, что это неправильно. Слова стали фальшивыми, я не смогла обрести ту динамику и гармонию, которые были раньше.

Я верила, что если не буду писать, то рано или поздно умру, но пока не хотел умирать. Я прилагала усилия, использовала одну возможность за другой, написал несколько стихотворений, но не был удовлетворен, и, хотя моя болезнь прошла, бодрость и силы не хотели возвращаться. Федор тоже почувствовал перемену, после того как суп, чай и обезболивающие перестали быть необходимыми. Он больше не предупреждал меня об этом, но я не хотела вставать с постели. Чувство усталости и бесцельности не давало мне покоя, заставляя забыть о повседневном легком макияже, расческе и заколотой прическе, которая нравилась Федору.

Мои способности требовали все большего и большего. Из-за своей навязчивости я чувствовал, что недостаточно хорош, что я потерял что-то, что мне было абсолютно необходимо написать. Болезнь и заточение отняли у меня много сил, и я так и не смогла снова обрести себя. Мной овладели уныние и безразличие, которые все меньше и меньше уступали место страху: страху, что я наскучу Федору, что он сочтет мое присутствие бессмысленным, что, каким бы гением он ни был, он, наконец, поймет, что был неправ, ожидая от меня помощи в осуществлении своего божественного замысла. планы.
Благодаря его заботе, его внешности, всему его существу я увидела в нем гораздо больше и лучше себя.

Я не знала, что он мог во мне найти, почему считал мои способности такими полезными, и мне казалось все более и более нелепым, что я настолько запала ему в душу, что считала себя его достойным спутником, пусть даже всего в нескольких глупых строчках.

Федор был для меня всем, но я начала верить, что я никогда не была и не смогу стать для него никем. Я не могла этого понять, и у нашего дуэта настолько ничего не получалось, что я даже не могла продолжить вдохновенно написанную историю о нас самих.

-Ничего не получается, Доми? - Спросил как-то Федор, увидев мой выброшенный телефон и дешевые наушники.

С тех пор как Федор подарил мне мобильный телефон, вместо записной книжки, как обычно, я писала в текстовом редакторе, но у меня долгое время не было никакого прогресса в нашей истории. Депрессия убила мой талант, она начала подавлять мое желание творить; только отчаяние заставляло меня оставаться в живых, но я все чаще останавливался, задаваясь вопросом, зачем я это делаю. Какой смысл мне оставаться в живых таким образом?

Это навело меня на грустные, нескончаемые размышления, которые все чаще заканчивались самоубийством как единственно возможным выходом. Я не хотела кончать жизнь самоубийством, но, когда Федор оставлял меня одну, я часто смотрела на карниз для штор, на трубы, торчащие высоко, или на одинокий гвоздь в дверном косяке. Все это казалось незначительными вещами, но для меня они были орудиями самоубийства; я могла найти веревку, шарф, пояс где угодно.

Мне не хотелось думать об этом, но тихий голос Федора прервал мои планы. Он сидел рядом со мной на кровати, одетый так, словно собирался уходить, за исключением туфель и меховой шубы.

-Вдохновение покинуло меня, как последний вздох, - я медленно повернулась к нему, сначала отведя взгляд от дальнего угла комнаты. - Я непобедима, но не волнуйся, - я заставила себя улыбнуться, - ты все для меня сделал. - Ты сдаешься? спросил он в ответ, глядя в мои пустые зеленые глаза. — Я говорил тебе, что мне не нравится видеть твой мрачный взгляд...

-Тогда не смотри на меня! - Перебила я его, впервые за все время нашего знакомства. Федор закрыл рот, а я продолжала молчать. Внутри у меня все горело, лицо пылало, но в горле стоял ком. Нам было нечего сказать друг другу, хотя у меня внутри многое происходило.

- Доми, - тихо сказал Федор: он передумал и оставил упрек на потом. Я даже не откликнулась на свое имя, когда он взял меня за руку. Необычным образом, его пальцы были теплыми, а мои - холодными, он начал согревать мои пальцы. -Позволь мне помочь.

-Как ты хочешь вернуть мне жизнь? - Я позволила его пальцам просунуться между моими и опереться на мою руку, когда он сел поближе ко мне.

Федор хотел посмотреть на меня, но ему очень не понравилась пустота в моих глазах. Я опустила голову и спряталась от него за волосами, как будто он имел дело с ребенком.

Я говорила с ним резко, но не восприняла ни слова всерьез. Близость Федора, которую я испытала так давно, была приятна, но моя горечь не позволяла мне дать ему понять: я говорила с ним с горечью, отдаляясь все больше и больше.

-Со мной, если ты уже потерялся со мной, - сказал он еще тише, чем раньше, к этому Федор тоже не был готов. Он знал, что я нездорова. Он не в первый раз видел человека в депрессии и предположил, что это как-то связано с моим состоянием в то время, хотя он не мог быть единственной причиной.

Он позволил мне влюбиться в него, он никогда не пытался отговорить меня от этих глупых мечтаний. Он также по-своему поддерживал меня, когда был добр ко мне и заботился обо мне, чтобы успокоить свою душу, как ответственный человек, он напрасно отдалял меня от себя.

Федор никогда раньше не испытывал любви и не хотел влюбляться в инструмент достижения цели, но его внимание ко мне было выше интереса, любопытства, жалости или сочувствия. Ни одна из них не описывала это в точности, и Федор не мог полюбить меня из-за моего возраста: дети любили его, но я давно вышла из детского возраста, и не это заставляло его заботиться обо мне.

Я тоже не была особенно интересной личностью. Федор не упоминал о моем прошлом с тех пор, как взял меня с собой, так что на самом деле он очень мало знал обо мне. То, что он пережил до этого, не было охвачено всем моим существом, ему потребовалось много времени, чтобы увидеть все мои стороны, но Федор заметил те стороны меня, о которых я тоже толком не знал.

Он знал, как говорить и прикасаться ко мне, чтобы в конце концов я не выдержала и послушалась его. Он подавил мой гнев и сопротивление, когда погладил меня по руке: как будто почувствовал, как долго я мечтала о таком рукопожатии.

-Ты пишешь что-то приятное, не так ли?

Он не отпустил меня и больше не опирался на бок другой рукой. Он взял меня за подбородок и повернул мою голову к себе, внимательно изучая черты моего лица.

Я сухо кивнула, но Федор не стал дожидаться реального ответа. Его фиалковые глаза светились так, словно были источником необычного тепла, согревавшего мою ладонь.

-Бедная девочка, твои руки связаны, если у тебя нет ничего, что могло бы вызвать любовь и страсть. Ты бы хотела?

Он говорил мягко, но от его голоса у меня мурашки побежали по коже. Я снова кивнула, а Федор закрыл глаза и улыбнулся. - Я обещал помочь с этим.

Он отпустил мой подбородок, провел рукой по моей щеке и поцеловал меня. Сначала он едва коснулся моего рта, затем облизал мои губы, вызвав у меня еще один приятный звук после первого удивленного стона.
Я открыла рот и ответила, мое сердце бешено колотилось, когда я это делала. Поцелуй Федора был сладким, его губы на вкус напоминали черный чай. Его знакомый запах и тепло его тела опьянили меня, когда я схватила его за рубашку и притянула к себе.

Мои трезвые мысли улетучились, я сама растворилась в поцелуе, когда Федор схватил меня за волосы и безболезненно откинул мою голову назад. Он доминировал надо мной, я подстраивала под него каждый свой вздох. Моя дрожь становилась то медленнее, то чаще, в зависимости от того, что он делал; касались ли его губы моего рта, моей шеи и, наконец, моей руки, с которой он снял одежду.
Когда его губы оторвались от моего запястья, у меня закружилась голова. Мое лицо раскраснелось, мои тихие, прерывистые рыдания наполнили комнату. Федор держал меня за руку, пока снова не закрыл на короткое время глаза. Он попытался взять себя в руки, потому что поцелуй и его собственная свирепость были для него неожиданностью.

В нем было больше эмоций, чем он хотел. Ему нравилось прикасаться ко мне, ему нравилось, что я завладела им после этого, но его останавливала моя настойчивость. Он не хотел, чтобы я срывала с него одежду, он не хотел заходить со мной слишком далеко.
Он намеревался просто помочь с написанием, но своим поцелуем он сделал нечто большее. Он заставил меня забыть о смерти, заменил мое безразличие волнением. Я смотрела на его лицо с нерешительным ожиданием, потому что Федор стал воплощением моей мечты. По-настоящему поцеловать его было огромным, потрясающим переживанием. Я начала желать его, я желала его так горячо, как никогда никого прежде не желала. Это был слишком эффективный способ, которым я истязала себя писательством.

Федор наконец посмотрел на меня. Яркий, голодный огонек в его глазах не исчез, что снова заставило меня задрожать, но каждое его движение оставалось осторожным: он был готов оттолкнуть меня в любой момент. Однако его предположения были точны: с моей любовью он заявлял на меня права и доминировал надо мной. Я покорно терпела его близость, но Федор не дрогнул только потому, что вместо пассивного согласия испытывал предвкушение, как будто я желала этого по собственной воле.

Он знал, что так оно и было. Он также знал, что должен остановиться, прежде чем окажет на меня опасное воздействие, и в конце концов поцеловал меня еще раз, просто для собственного успокоения.
Он думал, что этого будет достаточно, и его тело больше не будет бунтовать после того, как он получит от меня немного больше, но ему было трудно отпустить меня. Моя рука так хорошо лежала в его руке, и его душа не шевелилась рядом со мной; это была моя вина, но это была и его вина, и я не оттолкнула его из-за этого.

Федор принял роль родительской фигуры для меня. Забота, разговоры, понимание, близость и прикосновения другого человека были для него редким опытом. Сначала он считал это ненужным, позже боялся этого, но с тех пор начал желать этого. Он хотел остаться в Санкт-Петербурге как можно дольше, пока его тщательно продуманные, давние планы не вынудят его уехать.

Он не хотел, чтобы у меня были неприятности, если он оставит меня одну в квартире: не потому, что он так сильно доверял моим способностям, а потому, что не хотел меня терять. Я действительно была ценна для Федора, но рабство страсти еще не пошло ему на пользу. Мои способности не повлияли на него, но я изменила его, и он начал чувствовать это, эгоистично и бессмысленно цепляясь за меня только потому, что это доставляло ему минутное удовольствие. Федор запомнил меня по многим параметрам, начиная с имени, которое он дал мне, когда я сбежала, браслета, окружавшей меня странной комнаты, которую я с тех пор называла домом. Затем последовали прозвища и ласки. И тем и другим он выражал, что я принадлежу ему, что никто другой уже давно не называл меня Доминикой. Его обладание скорее излучало нежность, чем суровость, и Федору нравилось, когда это было его собственностью, потому что он мало чем владел в этом мире.

Наконец, он поцеловал меня. Прикосновение его губ обожгло мне шею и запястья, но он не оставил на них ни кусочка. Он отдал мне больше себя, чем я могла выразить словами, и Федор тоже увидел во мне частичку себя: моя страсть недолго его пугала.
Я не была чистой женщиной, и если бы я знала его лучше, то поняла бы, что он тоже не был чистым мужчиной, но я находила Федора безупречным, и мне хотелось ощущать эту леденящую душу белизну чаще, еще ближе.

Федор тихонько поежился. Он погладил меня по лицу, я положила голову ему на ладонь. Я дрожала, но, поскольку он держал себя в руках, я не могла его понять: Я ждала, чтобы понять, каковы его намерения.
Федор долго молчал, наслаждаясь тяжестью моей головы, лежащей у него на руках. Он переплел наши пальцы, ожидая, пока пройдет его внутренний жар, который побудил бы его поцеловаться еще раз, подольше.

Федор был выше любви. Никакое влечение не могло отвлечь его от поставленных целей: ни в молодые годы, ни в годы, прошедшие с тех пор, он никогда не гнался за другими, никогда не был рабом своего тела и желаний.

У него был навык правильно прикасаться к женщине, но он не пользовался им с тех пор, как приобрел его. Он не испытывал при этом радости или страсти, особенно любви: он считал это чувство обратным и ненужным, точно зная, насколько оно ослепляет и какие глупости люди совершают из-за него.
Если смотреть на любовь холодно, она была для него всего лишь еще одним инструментом, но Федор больше не мог сохранять хладнокровие. Он испытывал ко мне привязанность, его интересовали мои сходства по духу, моя депрессия, моя нездоровая страсть к литературе, и его не пугал мой возраст.
Когда он понял, что с ним происходит, ему пришлось бороться с собой, чтобы покончить с этим, понимая, что со мной он делает себя уязвимым, вместо того чтобы я была гарантией его благополучия и безопасности.

Федор понял, что он погиб. Он любил меня, потому что не хотел, чтобы я попала в беду, причинила себе вред, и он не хотел, чтобы я погибла. Наш общий роман был предложением от него остаться в живых, но мало-помалу это стало реальностью для нас обоих. Я любила его, потому что так было легче переносить мою новую жизнь, и в конце концов я начала искренне привязываться к нему, и Федор тоже любил его, потому что вместо моих способностей только моей личности было достаточно, чтобы удержать его рядом, он мог легко забыть о моей проклятой силе.
Федор больше ничего не говорил об уходе, он просто хотел подготовить меня и создать условия, к которым я мог бы вернуться, если бы почувствовал себя подавленным. Словами он подтвердил, что я должна жить и ждать его: он удовлетворял мои желания и мою страсть к нему.

Он забыл о моем горе, разбил вдребезги мои мысли и слова, когда я хриплым голосом повторяла его имя, а он прижимался лицом к моему обнаженному плечу и целовал следы, которые оставлял на мне.

Федору нравилось видеть меня в единственном позолоченном браслете, который постоянно измерял мое учащенное сердцебиение. Он наслаждался моими дрожащими руками на его шее, моими когтями на его руках и спине, прежде чем я замерла под ним. Мы оставляли друг на друге глубокие и едва заметные следы, и не имело значения, что никто этого не замечал. Я принадлежала Федору, а он стал моим. Обещание жизни вернуло мне радость и силы, и по мере того, как наша квартира становилась все более уютной и дружелюбной, я начал верить в наше совместное будущее. Не только написанное, но и реальный мир дарили мне радость: поцелуи Федора, его ласки, его рука, лежащая на моей талии, многими нитями связывали меня с реальностью.

Я не испугалась, когда он сказал мне использовать мою способность, и из-за этого погиб человек. Может быть, я не понимала, может быть, Федор освободил меня настолько, что я больше не считала свою личность и восприятие искаженными. Я знала план, я знала, что это моя безопасность, поэтому я не оказал особого сопротивления, когда представители правительства, обладающие невероятными способностями, быстро и тихо доставили меня в закрытое учреждение, предназначенное для таких благословенных, как я, которых нельзя было обвинить в убийстве. Они были простыми дураками, которые были подавлены своими способностями, и, увидев их, я понял, как часто и как близко я был к этому.
Федор спас меня от того, чтобы оказаться в таком месте, но в конце концов он привез меня туда, чтобы защитить, прежде чем покинуть Россию.

Он поцеловал мою руку, мое лицо в нашу последнюю совместную ночь, после того как мы поговорили обо всем в последний раз, и он убедился, что я не только поняла, но и действительно буду вести себя соответственно.

Я не плакала, только дыхание мое участилось, но мне удалось успокоиться до того, как Федор начал. Я становлюсь жестче, взрослее рядом с таким мужчиной, чтобы он никогда не чувствовал, что я недостойная спутница, чтобы я не начинала умолять его не ехать в Иокогаму.

Я обещала помочь ему, если он поможет мне остаться в живых; пришло время мне сдержать свое слово.
Даже тогда Федор делал все, что мог, чтобы я не пострадал. Я была заперта в хорошо охраняемом учреждении на Севере Сибири, куда забирали людей гораздо более могущественных и непредсказуемых, чем я. Преступление большинства из них заключалось лишь в том, что они были опасны для общества; таких убийц, как я, среди них было немного, но из-за моих психических заболеваний обычный суд не смог бы осудить меня. Федор был единственным, кто мог меня осудить, но он простил все мои грехи. Он пообещал, что, когда все это закончится, он сам вытащит меня оттуда.

Я доверяла ему, и несмотря на то, что у меня забрали все личные вещи, мы не были полностью разлучены друг с другом.

Мне пришлось провести в этом учреждении всего полторы недели, но за это время я замкнулась в себе и стала совершенно не похожа на других эсперов. Казалось, я полностью сошла с ума: я целыми днями пялилась в стену, но в то же время придумывала истории в своей голове, чтобы совсем не рехнуться. Тем не менее, когда Федор появился у моей постели, я погрузилась так глубоко, что не была уверена, было ли это на самом деле или просто сон.

Федор взял меня за обе руки. Он усадил меня и накинул мне на плечи свой пиджак, накрыв мою тонкую одежду.

-Пойдем домой, любовь моя, - он обнял меня за талию, чтобы поднять, но не смог заставить меня уйти. Впервые с тех пор, как мы с Федором вышли из квартиры, у меня потекли слезы, губы растянулись в улыбке, и я бросилась Федору на шею, плача и смеясь.