Chapter Text
Рождение нового бога – всегда непростая задача. Боги выходят из Первого озера, когда мир ждет их и нуждается, но мир не ставит никому целей в их жизнях, как не делает этого и со смертными. Своим появлением ты обязан сущему — но что за богом ты рожден не знаешь даже ты сам.
Первое озеро бурлит довольно долго, идет пузырями и возмущается. Но все это создано другими скорее для того, чтобы все воплощались в одном месте; на самом деле это вовсе никакое не озеро, да и воды там нет. Оно полно пространства и времени - и задумано теми, кто был самым первым, потому как раньше сущности появлялись в космосе бескрайнем, безлюдном, недвижимом и были потеряны; их приходилось долго искать, но теперь все проще, теперь есть Пантеон.
Он выходит из Первого озера и это дается Ему с трудом. Воплощение — вещь сложная. Ты начинаешь чувствовать мир, но он — слишком яркий, слишком громкий, слишком.. реальный. И именно реальность ощущений начинает сводить Его с ума.
Он бежит к первому же темному пятну, которое видит Его только что рожденный взор. Он даже не до конца понимает, что значит видеть, но с каждой секундой и каждым случайным касанием Он просто смиряется с собственным существованием, словно бы с данностью, которую Он не мог пресечь. В конце концов, Он достигает сени раскинутой кроны древнего дерева и прячется там от яркости и света. Ему это непривычно. Дерево живо, но недвижимо. На нем не шевелится ни единый лист.
Он не придает этому значения, почти задыхаясь. В Его голове до сих пор роились образы от Его рождения.
Единственное, что Он видел перед тем, как появиться здесь, это чьи-то белые, словно слепые глаза — и Он, не до конца понимая, что видел, пытается определить, что же это было. Он пристально смотрит на птицу, замершую в нижних ветвях. Ворон, склонив голову, вперивается в ответ черным глазом.
Он тычет в него пальцем. Палец бледный и какой-то неправильный.
— Тебе лучше пока здесь ничего не трогать! — бодрым тоном предупреждают Его сзади. — Еще не до конца воплотило, а ты тут уже тычешь во все подряд!
Он пугается и отскакивает; Его больше удивляет не столько то, что кто-то с Ним говорит, а то, что Он понимает, что именно Ему хотят сказать. Он пытается найти у говорящего то, что Ему знакомо — глаза, но встречается со странной конструкцией на лице. Она была абсолютно матовой и глаз точно не было видно.
— Привет, — уже более мягко говорит собеседник. — Еще не понял, что происходит, да?
— Происходит? — переспрашивает Он, повторяя.
— Ты еще не понял, кто ты! — звонкий хохот такой же яркий, как свет звезд, но совершенно насмешливый. Ему улыбаются во все зубы, но половина лица незнакомца все еще скрыта странной вещицей. — А я Хаос. Но можешь звать меня Беспорядком!
Светлые волосы Беспорядка тоже были в совершенном беспорядке. Он решает, что Беспорядок — по какой-то причине совершенно глупое имя, но ничего не говорит.
— Знаешь, вообще-то ребята Порядка и Справедливости очень меня не любят, поэтому я прячусь и частенько брожу здесь. Правда, сейчас я ищу кое-кого, и я почти уверен, что это не ты, — он говорит это совершенно лениво, наклоняясь. — Не видел никого с кислым лицом? Я почти уверен, что он довольно печальный. Или недовольный. Или, может быть, даже расстроенный. У него, наверное, нелегкая судьба.
Беспорядок был глупо вытянутым, тараторящим и идиотским. И очень, очень странно говорил.
— Здесь был только я, — наконец, признается Он. — Мне нужно быть расстроенным?
Беспорядок вскидывает руки, снимает странную вещь с лица — и щурится, будто бы присматриваясь. Его глаза были такими же яркими и желтыми, как и пшеничные волосы на свету.
— Не-е-т, — констатируют Ему в ответ, словно вынося диагноз. — Я вообще не понимаю, что ты умеешь. Тебе придется самому узнать. Ну, давай я помогу тебе хотя бы так. Может, ты хочешь как-то выглядеть?
Беспорядок хватается за то, что можно было бы назвать чужими плечами и Он снова отшатывается, понимая, что Его цепко держат длинными пальцами. От Его испуга что-то идет не так — и вырывается тьма, она обволакивает Его, словно укрывая, пытаясь отпихнуть назойливого незнакомца.
Человек с желтыми звездными глазами будто бы ничего не видел. На его лицо упала тень от листьев, но глаза словно бы продолжали светиться.
— Не паникуй, — как ни в чем не бывало увещевает Беспорядок, продолжая тащить Его за собой. — Мы сейчас придумаем для тебя все что захочешь, дружище!
В конце концов Его наклоняют обратно к Первому озеру. В темной глади отражается веселое лицо Беспорядка. И Его собственное — белое, прозрачное и словно бы еще не существующее; с такими же белыми глазами, как те, что Он видел.
— Знаешь, обычно все воплощаются очень быстро, — задумчиво говорит Беспорядок. — Они поднимаются к Пантеону и уже к этому времени начинают что-то знать. Но иногда бывают и те, кто совсем не знает; частенько это случается с теми, кто не создан для Пантеона, а придуман смертными, которые решили поклоняться чему-то забавному. Но и в этом случае воплощение у них уже есть — ведь смертные уже все придумали. А у тебя ничего нет! Это очень плохо, дружище, они же тебя даже в город не пустят. Надо срочно что-то придумать, а? Например, смотри, у меня светлые волосы. Ты хочешь какие-нибудь другие?
— А как они сами воплощаются? Есть какой-то способ знать? — с сомнением решает все-таки уточнить Он.
— А может быть хочешь мои очки? — его собеседник Его совершенно не слушает и трясет перед лицом своей странной штукой. — По правде говоря, они помогают мне сосредотачиваться на чем-то одном, а не всем сразу, ну, ты понимаешь, все хаотично и одновременно в этом мире, да? Я могу увидеть что угодно, а вот своего ненаглядного нового друга уже давно найти не могу. Вот где же он прячется?
Он молчит, ожидая конца рассуждений. Он совершенно потерял нить этого повествования.
— На самом деле этот мой друг, он довольно опасен для этого места. Мы, правда, еще не подружились и я его ни разу не видел, но я точно знаю, что он где-то здесь, — тон Беспорядка становится тихим, и он делает вид, что говорит это крайне доверчиво. — На самом деле я думаю, что он ОЧЕНЬ опасен для всех вокруг, но может этого не знать, как и ты. Ладно, так что там с воплощением?
Он тычет в волосы Беспорядка.
— Хочешь такие же? — умилительно ахает он, стоя с лицом человека, которому как будто бы только что сообщили, что родился любимый сын. — Ну, это все равно решать тебе. Кем же ты будешь? Ты уже что-то видел?
— Только темноту, — Он не понимает, как это объяснить. — Она была вокруг меня.
Беспорядок ухмыляется, и эта ухмылка на его лице смотрится неестественно.
— Темнота как пространство или темнота как ничего? — уточняют у Него, словно бы у произнесенных слов действительно были какие-то огромные различия. — Что она делала? В ней что-то было?
— Она была вокруг меня, — Он изо всех сил пытается понять сам. — А еще там были глаза. Белые. Они смотрели в темноту. И темнота иногда появляется здесь.
Его нового друга это описание отчего-то совершенно развеселило.
— Ни у кого нет белых глаз, тупица, — хихикают над Ним. — Я знаю здесь всех, глаза богов работают не так! Цвет означает уровень силы, а белых ни у кого нет, что бы означали белые по-твоему? Что-то обратное черноте Ничего? И на что бы они смотрели? В Никогда?
Как только Беспорядок заканчивает восклицание, его лицо теряет всякое выражение. Он отшатывается так, словно бы увидел перед собой что-то, чего боялся — и о чем уже давно позабыл.
— Это был Время? — тон его становится опасливым, но жаждущим. — Тебя Время выдумал? Как такое может быть?
Он качает головой, пытаясь показать Беспорядку свое собственное незнание, но Беспорядок теперь отказывается оставлять это в покое. Странные логические доводы, приводимые им, становились все более безумнее — но объяснение как будто бы работало.
Внезапно Беспорядок начинает злиться. У него было какое-то совсем детское лицо: желтоглазый и бледный, тонкий и ребяческий, эмоции, которые он показывал без наигранного веселья вовсе не подходили тому, кем он был.
— Это ЛОЖЬ! — Беспорядок шипит это почти с болью в голосе, взбешенный и недовольный, — Время умер, мы все мертвы, перевоплощены и размазаны по этой тупой вселенной, ЕГО здесь НЕТ! Ты опоздал со своим воплощением! Ты — идиот, ты даже не понял, КОГО видел! И он тебе ничего не показал? Время всегда показывал, он был хорошим и делился! Вернись и посмотри еще раз!
Беспорядок хватает Его за шею. Он чувствует, что эти руки стали невыносимо горячими — и Он даже, черт возьми, не знал, что значит горячее, — но это было больно.
Краем глаза Он видит, что руки Беспорядка до локтя желтеют также, как и его глаза. Яркий и взбешенный; это Его пугает, Он хочет спрятаться, отползти от странного ненормального знакомого, но не может даже двинуться с места.
— Ты сейчас вернешься обратно и расскажешь мне все, что увидишь, — голос Беспорядка становится неестественно громким, он словно бы в Его голове, он бьет в виски и заставляет жмуриться от света. — Если Время хочет мне что-то сказать, то ты здесь только для меня! Ты ПОНЯЛ?
Руки Беспорядка сжимают Его шею еще сильнее. В порыве ярости он буквально затаскивает Его в Первое озеро и топит со всей страстью, присущей убийце богов.
Но Первое озеро не создано для убийств. И боги умирают вовсе не так.
Он открывает рот, но не может выдавить из себя ни звука. Он видит только смазанную светлую фигуру — и все те же желтые глаза, которые видели Все-На-Свете.
Он решает, что выбора нет и ему придется смотреть — и Он смотрит, но в какой-то момент снова видит темноту. А затем лишь лицо, незнакомое и такое же яростное, как и у Беспорядка, но совершенно другое; желтые глаза, впрочем, остались неизменными. И Он увидел это — яростный бог был всем; звездами и пылью, бесконечностью и космическим хаосом. А еще он был в бешенстве.
— Ты пожалеешь об этом, — негодовал незнакомец и глаза его были настоящими звездами. — Ты должен был быть на моей стороне! Они — для нас, а не мы для них! Они просто.. Я откушу от них всех по куску, а потом приду за тобой.. Хронос.
Он широко распахивает глаза. Первое озеро волной выталкивает Его из себя во второй раз.
Беспорядка уже нигде не было. Но Он запомнил единственное имя. Ему нужно было найти Хроноса.
И, может быть, вцепиться в него зубами.