Work Text:
Телефон звонит в самом конце рабочего дня. Спрашивают ее, говорит помощница. Она снимает трубку в кабинете.
— Слушаю.
В трубке молчат. Она уже думает, что ошиблись номером, но вдруг слышит:
— Кассандра?
Она вздрагивает, воровато оглядывается на дверь и шумно выдыхает. Ее очень давно так не называют. Но она сразу понимает, что номером не ошиблись, что звонят именно ей.
— Да…
Она шарит в ящике стола в поиске сигарет, закуривает и пододвигает к себе пепельницу.
— Привет. Это… Это Ральф.
Трубка выскальзывает из руки. Она быстро поднимает ее и переспрашивает:
— Ральф?
Он смеется.
— Знал, что ты удивишься. Я… В городе. Может, встретимся?
Она устало прикрывает глаза. Она не знает, хочет ли его видеть. Есть ли смысл видеться столько лет спустя?
— Как ты меня нашел? — спрашивает она, чтобы потянуть время.
Он снова смеется.
— В четвертую больницу звоню… Уже не думал, что найду тебя. Так как?
Она глубоко затягивается.
— Не знаю, — говорит она несколько растерянно. — Мы лет десять не общались…
Он молчит с минуту, потом говорит:
— Шесть. Почти семь. Не хочешь меня видеть, да? Понимаю…
«Нет, — думает она, — ты не понимаешь».
В Дом она попала сразу после ординатуры и поначалу радовалась. Со временем радость угасла и поблекла, но все-таки ей там нравилось. Платили неплохо, с детьми и подростками ей работать нравилось. Сам Дом казался ей странным и интересным местом. Именами тут не пользовались: у всех были клички. Ее прозвали Кассандрой — за греческий профиль, наверное.
Серодомовцы боялись Могильника и не доверяли Паукам, но она сумела найти общий язык с девушками. Она заведовала отделением, куда парням вход был запрещен. И это льстило ее самолюбию: в какой еще больнице молодому врачу дадут такую должность? Она любила своих пациенток. Выслушивала их жалобы и сплетни, истории удавшихся и нет первых любовей, жалобы друг на друга, на парней и на родителей. Они знали, что к ней можно прийти, когда нужен совет или просто выговориться, когда нужен был кто-то взрослый. Они знали, кто выпишет им освобождение от физкультуры, даст обезболивающее, обработает ссадины — и не оставит в Могильнике на ночь. Знали, к кому бежать за «Постинором» — или обратиться за помощью, если пить его уже поздно. Последнее, правда, за всю ее практику случилось только однажды. Девушку пришлось отправить в город, а потом ее забрали родители.
В памяти всплывает сцена из тех времен: в ее кабинете лежит на кожаном диване девушка по кличке Гюрза. У нее змеиные зеленые глаза, короткие рыжие волосы, тонкие руки и ноги, по-мальчишески узкие бедра и такие же узкие плечи. Левая сторона ее лица обезображена родимым пятном. Она носит обтягивающие брюки и водолазки. К Кассандре она приходит поговорить. Она в Доме с раннего детства, и Кассандра помнит ее пухлой девочкой-подростком с вечно грязным ртом. С возрастом она вытянулась, сильно похудела и перестала есть грязь.
Говорили они обо всем подряд. Вернее, говорила Гюрза. Она была одной из тех, кто приносил ей сплетни. От нее Кассандра знала, кто с кем в Доме спит, ссорится или дружит. Ее болтовня не мешала, плыла над головой, как облако дыма. И Кассандра слушала, смеялась глупым шуткам. Она никогда не передавала сказанное в ее кабинете дальше, и девушки это знали. Впрочем, чего-то такого, о чем Кассандра обязана была бы сообщить директору или Пауку Яну, они и не рассказывали.
У Гюрзы были очень запутанные отношения с одним парнем, и она делилась своими переживаниями с Кассандрой. Незадолго до выпуска они, казалось, окончательно сошлись и строили планы на будущее, но потом, за пару дней до последней ночи, за ним вдруг приехали родители. С этим Гюрза не справилась.
Умирала Гюрза тяжело и страшно. В ночь выпуска она выпила какое-то средство, стянутое с тележки уборщицы.
Смерть двушек Кассандра переживала тяжело. Врачи теряют пациентов и не могут ничего с этим сделать. Этому ее научили в университете. И все равно она жалела их. Грубых, больных, почти всегда некрасивых, с явными и скрытыми изъянами и поломками, с сигаретами в зубах и бранными словами на языке. Отверженных миром и нашедших приют в этом странном месте, которое они все называли Домом. Она их любила. И для нее каждая смерть была личным горем. Особенно тогда. В ночь выпуска.
Кассандра попала в Дом осенью, за семь лет до того, и это был первый раз, когда она столкнулась с ужасом выпускной ночи. О том, что случилось во время прошлого выпуска, Кассандра знала только по обрывкам разговоров за обедом или во время ночных посиделок.
Вечерами, после отбоя, воспитатели и другие сотрудники выходили на крыльцо, курили, разговаривали. Делились впечатлениями. Старожили травили байки о прошлом Дома. Иногда эти разговоры перетекали в чей-нибудь кабинет и тянулись почти до утра. Кассандра слушала воспитателей с интересом. Она видела серодомовцев уязвимыми, больными, напуганными Могильником и собственными болезнями. Если какие-то дела вынуждали ее покинуть Могильник днем и пройтись по коридорам Дома, она с легким удивлением отмечала, что не всегда сразу узнает девушек, которых видела чуть не каждый день в своем кабинете. Что-то неуловимо менялось в их облике, когда они переступали порог лазарета. И смотрели на нее они чуть иначе. В ее кабинете или смотровой девушки доверяли ей, становились почти ласковыми. А когда она сталкивалась с ними с коридорами, они казались совсем иными. Будто приходя к ней, они сбрасывали с себя невидимую броню, а потом облачались в нее снова.
Воспитатели видели серодомовцем другими. Это были не дети. Это был ураган, стихийное бедствие, маленькие грубияны и головная боль. Неблагодарные сволочи и будущие уголовники. Конечно, они их любили и жалели, но ни любовь, ни жалость не умаляли той разрушительной, злой силы, которой эти вожди краснокожих обладали.
Как-то весной того учебного года Кассандра с Ральфом остались на крыльце вдвоем. Курили до тошноты, разговаривали. Потом поцеловались. Это вышло как-то само собой. Они смеялись над чем-то, он вдруг наклонился, и она потянулась к нему. Ральф был высокий, симпатичный. Он выделялся среди других воспитателей. Было в нем что-то такое… Странное. Отличающее его от всех. Поговаривали — Кассандре об этом рассказала как-то Гюрза, — что у Ральфа темное прошлое. В это Кассандра не верила. Он просто ей нравился и казался интересным. Он, пожалуй, был слишком молод для нее. Почти мальчик, только год отработал после колледжа. А Кассандра уже ежедневно находила седые пряди в волосах. Ей, впрочем, даже нравилось, как она выгляди теперь. Женщины в их семье седели рано и умели делать это красиво.
Ральфа не смущали ни седина в ее волосах, ни разница в возрасте. Несколько раз в неделю она проводила ночь в его спальне при кабинете. Ей было хорошо с ним. Спокойно. Просто. Они не строили планов, не выясняли отношения. Все складывалось как будто само собой.
Иногда по утрам она сидела на его кровати, расчесывала волосы. Он полулежал на подушке, курил и смотрел на нее. «Русалка… Дриада…» — смеялся он, тушил окурок и обнимал ее. Она тоже смеялась. «Ты определись, — говорила она. — Либо русалка, либо дриада». Он крепче прижимал ее к себе, целовал в плечи и в шею. И потом ей приходилось снова приводит прическу в порядок и торопится в Могильник.
Скрыть их роман, конечно, не удалось. Некоторые девушки, не стесняясь, в лоб спрашивали про Ральфа. Кассандра отделывалась общими фразами и просила не лезть в ее личную жизнь. Директор на служебные романы смотрел сквозь пальцы. Все взрослые люди, сами разберутся. Так что, если не считать неизбежных сплетен, никто их не трогал.
Им было хорошо вместе. Но это было так давно!
— Не в тебе дело, — говорит она, помолчав, — ты же понимаешь…
— Да, — отвечает он. — Я понимаю. Просто подумал… Раз уж я в городе, почему не позвонить…
«Действительно, — думает она, — почему бы не позвонить женщине, с которой ты когда-то спал, после шести или семи лет молчания?»
— Я рада, что ты еще жив, — произносит она раньше, чем понимает смысл этой фразы.
Он молчит. Она слышит в трубке, как он чиркает зажигалкой. Ей отчетливо представляется его лицо. Серьезное, постаревшее на семь лет, все еще привлекательное.
— Да, — отвечает он серьезно. — Я тоже рад.
Ей кажется, что дальше он скажет: «Не всем так повезло». Но он молчит. В трубке слышно, как он затягивается и открывает форточку.
Повезло не всем. Ей вспоминается Лось. Это он привел ее туда. Они не были близки, но знали друг друга с детства: их семьи дружили. И когда она увидела, что сотворили с ним эти детишки, эти мальчики и девочки…
Лось, как и Ральф, выделялся среди воспитателей. Но если Ральф был, можно сказать, темным пятном, то Лось — светлым. Он был единственным, кто во время ночных перекуров и посиделок мог сказать про своих подопечных что-то хорошее. Если бывают педагоги по призванию, Лось был именно таким. Он верил, что делает все правильно, что его забота и любовь поможет им в жизни. Действительно верил.
Кассандра надеялась тогда, что история ее первого выпуска не повторится. Чем ближе была ночь выпуска, тем чаще она почему-то вспоминала Гюрзу. Тот выпуск унес не только ее, но именно она вспоминалась Кассандре и являлась ей во сне. Ничего особенного она не видела и не вспоминала, но было в этом явлении что-то зловещее и мрачное. Кассандра гнала от себя мрачные мысли. Она надеялась… Надеялась и знала, что все будет гораздо хуже. История не повторилась. Она вывернулась лентой Мебиуса, показала острые зубы и уничтожила многих и многих, залив кровью коридоры. Кассандра знала, что так будет, но гнала от себя плохие мысли, страшные сны и тяжелые предчувствия.
Как и все медики, Кассандра жила в городе. В Доме она оставалась или на дежурство, или когда Ральф звал ее к себе. В ту ночь она уехала домой. Она сильно простыла и хотела отлежаться дома. Паук Ян не возражал. В своей городской квартире, слишком маленькой и чуждой после Дома, Кассандра маялась от безделья и рано легла спать. На рассвете ее разбудил телефон. Паук Ян даже не спросил, может ли она приехать. Он просто сказал: «Срочно возвращайся. У нас ЧП». Всю дорогу Кассандра думала почему-то о Лосе.
Металлический запах ударил ей в нос, едва она открыла дверь. В Доме пахло кровью. Несмотря на профессиональную привычку к самым разным запахам, Кассандру замутило. Она справилась с собой, прошла, стараясь не испачкать новые туфли, в Могильник. В суете она не сразу поняла, что должна делать. Но вот кто-то окликнул ее, Ян, непривычно бледный и словно бы похудевший за эту ночь, сказал ей что-то и велел мыть руки и включаться в работу. Было много трупов, много раненых. На одной из каталок в могильном коридоре лежал Лось. Простыню кто-то задел, и она сползла, открыв взору Кассандры его мертвое лицо. В складках бровей и уголках губ застыло удивленное выражение. Он не мог поверить, что один из его подопечных убил его. Кассандра, будто во сне, перекрестила его, поцеловала в лоб и накрыла его лицо простыней. Ей некогда было оплакивать его. И все же она немного поплакала в уборной, с горечью подумала о его матери, о его бывшей жене и дочери, о младших воспитанниках — о всех тех, кто любил его. Но времени на скорбь не было, и она быстро вернулась к работе.
Работы было много. Все эти годы Кассандра думала, что Пауков в Доме гораздо больше, чем нужно. Но теперь оказалось, что их мало, слишком мало. Трупы лежали на каталках или на полу в коридоре — их некогда и некому было отвезти в морг. Легко и тяжело раненые лежали по двое или по трое, редко — по одному в кроватях. Ян хотел отправить всех, кто был легко болен, обратно в спальни, но это предложение встретило такой вой и такие истерики, что Ян махнул рукой. «Ладно, — сказал он, — пусть остаются здесь. Но сначала раненые!»
Она увидела Ральфа. Он принес потерявшего сознание мальчика. «Давно он без сознания?» — спросила Кассандра, щупая у мальчика пульс на шее. «С полчаса, — ответил Ральф. — Думаешь, очухается?» Кассандра вздохнула: «Долго, — сказала она. — Что с ним? По голове получил?» Они уложили мальчика на диван в ее кабинете: палаты были заняты. Кассандра сунула ему под ноги свою сумку, положила на лоб мокрое полотенце. Возиться с ним времени не было, она попросила оказавшуюся рядом сестру присматривать за ним. «Лося увидел», — сказал Ральф, когда они выходили в коридор. Кассандра коротко взглянула на него и ничего не сказала. Она вернулась к раненым.
Кассандра перевязывала Ведьме разбитую голову и порезы на руках. Ведьма не плакала. Но одного взгляда на нее хватило, чтобы понять, в каком она состоянии. Рот ее неприятное дергался, руки дрожали. Кассандра пыталась успокоить ее, и Ведьма слушала ее, кивала и смотрела прямо перед собой сухими безумными глазами. Кассандра проследила за ее взглядом: в дверном проеме виднелась каталка, с которой свешивалась рука Черепа. Кассандра поняла это по взгляду Ведьмы. Конечно, она знала про их тайный роман. Ей вспомнилась Гюрза и она подумала: «Как бы Ведьма ничего с собой не сделала». Она сделала ей укол успокоительного и уложила ее на кровать рядом с другой девушкой.
Были и другие. Живые и мертвые. Старшие, пережившие самую страшную ночь в своей жизни. Младшие, напуганные видом крови и тел и страхом старших. Пауки и медсестры, которые не могли ни на секунду остановиться и подумать о том, что случилось.
Кассандра потом не могла вспомнить, как и почему оказалась в кабинете у Яна. Он молча налил ей коньяку. За окном была уже глубокая ночь. Кассандра взяла рюмку. Руки у нее дрожали. Она залпом выпила коньяк. Ян почему-то улыбнулся и подвинул к ней пачку сигарет.
Утром она положила на стол директора заявление об уходе. И он его подписал без вопросов. «Я тут тоже уже надолго не задержусь, — сказал он с сожалением. — От такого не отмоешься».
— Зачем ты позвонил? — спрашивает она, чувствуя ужасную усталость.
— Понимаешь, — говорит после долгого молчания Ральф, — я же первый раз в отпуске после того лета. Думал, отдохну, развеюсь. А вернулся домой, и… Я вспомнил о тебе и подумал…
Она не уехала сразу, как хотела. Пока шло следствие, сотрудников попросили Дом не покидать или, по крайней мере, оставаться поблизости. Кассандра не хотела оставаться ночью одна и ночевала у Ральфа. Это были мучительные для Кассандры дни. Она не могла ни на чем сосредоточиться. Ей всюду мерещился запах крови. Ей снился Лось. Мертвый. С навсегда застывшим в удивлении лицом. Иногда она кричала во сне и плакала, и Ральф будил ее, прижимал к себе. Ему тоже снились кошмары, она точно знала, но он ничего не говорил ей. Иногда она просыпалась рано утром и смотрела, как он спит. В утренних сумерках его лицо казалось мрачным и даже злым, между густых бровей залегла складка. Ему точно что-то снилось. Плохое. Хорошие сны покинули Дом после той ночи. Она осторожно целовала его в щеку или в лоб и устраивалась на его плече досыпать. Он, не просыпаясь, накрывал ее руку своей.
Почти все подали заявления об уходе. Не по своей воле ушел только директор. Остаться решили несколько медсестер, Паук Ян и Ральф. Ян пробовал отговорить Кассандру. «Ты тут нужна, — сказал он, пристально глядя ей в глаза. — Разве ты не понимаешь?» Она покачала головой. «Отделение мое все равно закроют. Новый директор собирается экономить. Да и после всего…» Ян вздохнул, пожелал ей удачи и написал хорошую рекомендацию.
Она уезжала утром, до завтрака. Ей не хотелось ни с кем прощаться. Даже с Ральфом. Хватит. Попрощалась уже. Вещей у нее было немного. Утром, когда Ральф еще спал, она быстро собралась и вышла в пустой коридор. Она спустилась по лестнице на второй и прошла по коридору. Почему-то она шла очень медленно, читала надписи на стенах. Ей хотелось плакать. Она прошла и по первому. Никого не встретила. В такой ранний час вряд ли можно кого-то встретить, но все же ей показалось, что эти пустые коридоры, эта тишина — прощальный подарок Дома.
Кассандра прошла через двор к стоянке, открыла машину, кинула сумку в багажник и увидела, что к ней через двор идет Ральф. «Даже записки не оставила, — сказал он. — Уходишь по-английски». Кассандра закурила и протянула ему пачку. «Знаешь, как говорят: долгие проводы — лишние слезы», — ответила она. Ральф тоже закурил и посмотрел ей в лицо. «Честно говоря, — сказал он, — я не думал, что ты правда уедешь. Почему-то был уверен, что в последний момент решишь остаться». Она покачала головой. «Не понимаю, почему ты остаешься. Ты еще до всего говорил, что однажды они что-то такое выкинут… А мы не слушали… Думала, ты уедешь раньше меня», — сказала она. Ральф снова посмотрел на нее. Он изменился. Почему-то раньше она этого не замечала. Нельзя пережить такую ночь, похоронить коллегу и остаться прежним. Взгляд стал жестче, в движениях появилось что-то новое, грубое. У губ залегли складки. Сейчас у нее язык бы не повернулся назвать его мальчиком. «Новый директор вроде ничего, — произнес он, глядя на нее, но думая о чем-то другом. — При нем такого не будет». Кассандра вздохнула. «Будет другое. Дай Бог, если не хуже. Хотя куда хуже…» Он пожал плечами. «Он кажется более… Более практичным человеком. Меньше жалости. Больше дисциплины». Кассандра подавилась дымом. «Господи! Ты сам-то в это веришь?!» Ральф не ответил. Они молча курили, смотрели в посветлевшее летнее небо. Серый Дом спал. И Кассандре вдруг показалось, что он будто бы отвернулся от нее. Словно обиделся, что она уезжает. Она зябко повела плечами. Ральф приобнял ее. «Холодно?» — «Нет». — «Кассандра…» Она не дала ему договорить. Вывернулась из-под его руки, открыла дверцу машины. «Знаешь, — сказала она, — я ведь любила это место. Правда. — Она быстро посчитала в уме. — Четырнадцать лет. Я успела тут состариться и поседеть. А могла бы… Не знаю. Но здесь я оставаться не могу. Прости». Он посмотрел на нее, осторожно взял за плечи, наклонился и поцеловал в губы. На мгновение ей показалось, что сейчас он начнет объясняться ей в любви. Но если они это никогда не обсуждали за все время, что спали вместе, какой смысл говорить об этом теперь? Если Ральф и думал о чем-то таком, вслух он ничего не сказал. «Прощай, — сказал он. — Береги себя». — «Ты тоже».
— Зачем нам видеться? — спрашивает она. — Я все забыла. И не хочу вспоминать.
Он молчит некоторое время, потом медленно произносит:
— Если бы ты забыла, не отозвалась бы на кличку. Ты, кстати, знаешь, сколько в городе докторов с такой же фамилией?
— Семеро, — отвечает она. — Трое из них — мои близкие родственники. Слушай, я не хочу с тобой видеться. И вспоминать ничего не хочу. Ты зря позвонил. У меня нормальная жизнь. Нормальная работа. Я замужем. У меня дети. Нормальные дети. Я не хочу ничего слышать про это место, про ту ночь, про тебя! Прости… Я вешаю трубку. Не звони мне больше.
Она быстро кладет трубку. Несколько минут она сидит, глядя на телефон. Ей кажется, что он вот-вот снова зазвонит. Потом она выдергивает шнур. Уже вечер. Рабочий день кончился. Она может идти домой. Но вместо этого она снова закуривает и смотрит, как дым уплывает в потолок. И не замечает, что плачет.