Work Text:
— Я должен убить тебя.
Солнце закатывается за горизонт, когда Альбедо останавливается напротив, всего в нескольких метрах от него. Его глаза отливают жидким золотом, а в руке опасно блестит меч.
— О, — говорит Рубедо, невпечатлённый. — Ладно.
Он склоняет чуть голову и щурит глаза. Альбедо совсем не изменился с последней встречи. Рубедо не говорил ни с кем уже несколько месяцев, и вот, он здесь, стоит с только добытой тушей какого-то несчастного зайца посреди заснеженных гор, и кровь ещё капает на землю, оставляя за собой яркий след.
Потом они смотрят друг на друга, и Рубедо всё ждёт, когда это начнётся. Меч проткнёт его плоть, и будет забавно. Он распластается по земле бесформенной фигурой и будет смотреть, как снег впитывает в себя алеющую плоть. Рубедо станет одним целым с Драконьим Хребтом, и он в ответ впитает в себя яд, которым Рубедо был сотни лет.
Но ничего не происходит. Тишина — и между ними вопросов в пропасть, буря окутывает в свои объятия, и Рубедо хочет пропасть.
— Я должен убить тебя, — повторяет Альбедо. Его лицо — пугающее спокойствие, от которого никуда не деться. — Порубить тебя на куски и закопать где-нибудь глубоко в горах. Я уже нашёл подходящее место.
Там, в предрассветной тьме, незапятнанный снег, только-только освещённый первыми лучами, кажется полем боя, кровавой гробницей и рассечённым горлом грешника. И там Рубедо наконец обретёт покой.
Вот что читается в его глазах.
У Рубедо сразу вспыхивает в голове картина — холст полыхает рубином, и краски медленно стекают вниз, падают на снег — превращают всё в одно яркое месиво из боли и гнева. Ненависть становится морем и уносит за собой всё живое. И Альбедо с топором — забавное зрелище. Смерть стоит того, чтобы увидеть это — почувствовать, как мир вместе с черепом раскалывается надвое и раздрабливает его жалкое существование.
Наверное, Альбедо будет очень весело закидывать его кости в глубокую яму, а потом ещё несколько часов закапывать всё это. На завтра похвастается в Ордо Фавониус, что занялся садоводством, даже лопату новую прикупил для особого случая. Дилюк придёт в восторг. Сможет наконец обсудить с кем-то новые семена для винограда и пожаловаться на плохой урожай. К тому же Дилюк наверняка знает, как правильно держать лопату, чтобы не вывихнуть плечо. С ним неплохо бы посоветоваться до того, как придётся заняться трупом.
— Я уже умер однажды, — произносит Рубедо, и лёгкая насмешливость прорезается в голосе, — и не боюсь ещё раз. Жизнь стала моим наказанием. Сначала за рождение не тем, кого пыталась создать Рейндоттир, а после — за смерть, которую я избежал.
Рождение и смерть — всё получилось неидеально и неправильно. А что было между... и вовсе смехотворно. О, наставница была бы в восторге.
Альбедо молчит. Больше всего на свете Рубедо хочет забраться туда, узнать, что творится в мыслях Альбедо. Поселиться там — больше ему нигде не будет места во всём мире.
— Я не буду сопротивляться. Но сделай мне одолжение, — просит он. Губы растягиваются в неестественной улыбке — потрескавшиеся, без единого живого места. Они никогда не перестают саднить, и Рубедо забыл, что двигать ими, говорить — это отдельный вид боли. Но что-то восторженное внутри него замирает, когда он испытывает боль ради Альбедо. Наверное, это какой-то изощрённый вид удовольствия, но единственно возможный для Рубедо. — Не убивай меня сразу. Я хочу почувствовать, как моё тело истекает кровью, как угасает жизнь внутри меня. Я хочу увидеть твои глаза — и может, это станет последним, что я увижу перед смертью. Заставь меня изнемогать от боли и ненависти к последним минутам жизни — и они станут моим искуплением.
Глаза Альбедо разгораются гневом. Рука непроизвольно дёргается, и пальцы сжимают меч сильнее. Рубедо замирает в ожидании — кровь закипает от волнения, и он фиксирует свой взгляд на Альбедо: запомнить каждое движение, заметить даже малейшую перемену на его лице. Для него есть только Альбедо — и больше ничего.
— Нет, — Альбедо резко качает головой. Его кадык дёргается, и внимание Рубедо заостряется на ромбовидной метке, которую ему никогда не было позволено иметь. — Я хочу найти исход, при котором страдать не придётся никому.
Рубедо смеётся надрывисто. О, Альбедо, какая отвага, какая бессмысленная самоотверженность. И в чём же причина?
— Вот оно как, — он смотрит на снег под босыми ногами. Буря не собирается стихать — здесь она никогда не стихает. И Рубедо понимает. — Неужели рука дрогнула при мысли, что ты убьёшь кого-то, чья внешность — один в один ты?
— Всё проще. Я не хочу тебя убивать, — говорит Альбедо, и для него всё всегда просто. Он был тем идеалом, который так отчаянно пыталась создать Рейндоттир. — Я хочу спасти тебя.
Рубедо кривится. Спасение — отвратительно. Нет ничего более унылого и бесполезного, и ему становится даже немного грустно. Альбедо здесь не ради беспощадного кровопролития и мести.
— Да, я должен убить тебя. Так будет лучше. Но я пришёл, чтобы помочь тебе. Сделать это раньше, прежде чем ты сойдёшь с ума — тогда действительно пострадают все.
Рубедо фыркает, отмахивается незаинтересованно. Альбедо снова думает лишь о людях, и никогда о нём.
— Мне всё равно. Я уже говорил, что отправляюсь на поиски создательницы. И ты либо останавливаешь меня силой, либо уходи, — грубо отрезает он.
— Но ты всё ещё здесь, — отмечает Альбедо. В его голосе проскальзывает что-то новое — почти насмешливость, но вместо издёвки мягкость и знание чего-то, что Рубедо не может увидеть. Снова. — У тебя было достаточно времени, чтобы уйти, но ты просто спрятался там, где тебя никто не найдёт. Никто из обычных людей, для которых подобные погодные условия не позволят зайти настолько глубоко в горы. Так почему ты всё ещё здесь?
Альбедо выглядит так, словно бы знает ответ. И Рубедо, конечно же, знает. Он не ушёл, потому что Альбедо.
(Альбедо — ответ на любой из вопросов.)
Они не виделись какое-то время. Рубедо натворил дел и сбежал — видите ли, так иногда бывает, в нём просыпается жажда к разрушению, и для Альбедо это проблема.
Они пытались решить всё мирно, но Рубедо знал, что его не хватит надолго — он соткан из ненависти к людям и желания убивать, — и это проблема. И избавиться, подавить это чувство — значит, оказаться навечно погребённым под толщей снега. Он, в общем-то, не против, но Альбедо и здесь недоволен, ему, видите ли, Рубедо нужен живым и добрым.
Сложно было найти настолько несовместимые понятия, но у Альбедо получилось — у него всегда получается невозможное.
Завывающий ветер делает их фигуры нечёткими, и слова — обрывистыми. Рубедо хотел остаться здесь ещё на несколько дней, но Альбедо смог отыскать его раньше.
— Я собирался уйти, — признаётся он. — Это твой город, и если я здесь останусь, будут ещё жертвы.
— Но тебя это не волнует.
Да, его это не волнует. Рубедо плевать на всех. Кроме Альбедо.
В этом и проблема. В этом и смысл его действий, его существования. Ты не должен убивать людей, сказал он во время их последней встречи. Такова была воля Альбедо. И, занося меч над какой-то несчастной девушкой, Рубедо вспомнил его слова, и вспоминал после, когда её тело остыло в снегах, и позже, когда его уже было не найти.
Ты не должен убивать людей.
Но я не могу, думал Рубедо. Жажда крови сильнее меня.
И потом он сбежал. Скрылся там, где не будет никого, где у него не будет и шанса убить. И это сработало.
Правда, есть нюанс.
Меч снова в крови — и уже его собственной. А под одеждами в животе зияет открытая рана. Кровь Рубедо горячая, не отличить от человеческой, и каждый раз, обвязывая потуже рану, он касается её кончиками пальцев — обжигающе больно, почти как смерть, но собственная боль перекрывает всё остальное — и на какое-то время руки перестают дрожать от желания испытать первобытный ужас чужой смерти.
На какое-то время это необъятное, тяжёлое чувство замирает. Озлобленность на весь мир усмиряется, прячется в задворках сознания и выжидает дня, когда снова сможет подчинить себе ярость Рубедо.
Будь Рубедо обычным человеком, он бы давно умер. Но его тело, искусственная противоположность идеалу, впитало в себя столько яда Дурина, что уже ничего не боится.
Рубедо бессмысленно бродит ночами по горам — наутро он не чувствует конечностей, не чувствует собственного тела, — и это почти благословение, почти свобода от его вечных мучений. Это то, что позволяет ему не думать слишком много. Окончательно не потеряться в бессмысленной череде долгих дней и недель.
— Я остался здесь, — говорит задумчиво Рубедо. Его голос тонет в шуме метели. Неприятное чувство сдавливает кости — озвучить мысли внезапно становится сложнее, чем вонзить лезвие в собственное тело. Это вообще его любимое занятие с недавнего времени. — Я хотел увидеть тебя ещё раз.
— И это стало сильнее твоей жажды мести. Желания убивать, — заключает Альбедо.
Да, думает Рубедо, но что мне теперь с этим делать?
Альбедо — единственная составляющая этого мира, от которой Рубедо не спешит скрыться, не хочет раскрошить в пыль или разорвать на куски.
Раньше — он хотел. Когда ярость кипела в крови и даже малейшая мысль давалась с трудом. Тогда он только покинул желудок Дурина и хотел мести. И только потом, встретившись с ним, разрушив всё раньше, чем они успели поговорить, когда он сбежал, едва не убив друзей Альбедо, да и сам кое-как избежав смерти — только тогда Рубедо осознал. Вспомнил.
Альбедо не был виноват — никогда. Но он был единственным, кто улыбался Рубедо в далёком прошлом, кто поддерживал его и не считал неудачным экспериментом.
Проблема в том, что Альбедо не пошёл за Рубедо, когда Рейндоттир оставила его умирать. Альбедо не искал его после и не пытался помочь. Ему было плевать. И это вызывает совсем неясные чувства. Рубедо мечется между ненавистью к нему — ненавистью, которая несравнимо сильнее, чем к кому либо ещё — боль от предательства, — и желанием вернуть всё, как было раньше, когда Рубедо ещё не забыл, что такое счастье.
И теперь он, потерянный, совсем не понимает, кто такой Альбедо. Они больше не знают друг друга.
— Ты можешь прийти ко мне, — почему-то предлагает Альбедо, словно они старые друзья и словно Рубедо не пытался совсем недавно испортить его жизнь.
И это отвратительная идея.
— Делаешь мне одолжение? — он презрительно хмыкает. Теперь хочется и самому начать бессмысленный бой, даже если Рубедо заведомо будет проигравшим. Просто чтобы ударить Альбедо по лицу и увидеть его реакцию. — Это ловушка? Если твоей целью была моя смерть, у тебя уже был замечательный шанс. Значит, дело не в этом. Что тогда?
Альбедо убирает меч и подходит к нему. Теперь расстояние между ними — протянутая рука, но Рубедо боится двинуться с места. Боится коснуться его. Есть в Альбедо что-то непоколебимо-пугающее, что не позволяет отвести от него взгляд хотя бы на секунду.
Кто ты такой, хочет спросить Рубедо. Остался ли в тебе хотя бы отголосок того Альбедо, которого я знал?
Но Рубедо не спрашивает. Он не хочет слышать ответ.
— Я даже не надеялся, что мы однажды встретимся вновь, — произносит Альбедо. Он — осторожность в движениях и аккуратность в словах. Единственный источник света перед затерянной бабочкой, и он же — пламя, которое в любую секунду может убить. Альбедо отражается десятками граней, и Рубедо не знает, какой из них верить. Какая из них окажется не больше, чем плодом собственного воображения? — И я скучал по тебе.
Нет. Рубедо качает головой. Альбедо не. Альбедо забыл о нём, как о самом непримечательном сне. С того времени прошло несколько десятков жизней, и от прежнего Рубедо не осталось ничего. А если Альбедо и скучал, то лишь по жизнерадостному ребёнку, который часами бессмысленно бродил по цветочному полю и спал под тисовым деревом плечо к плечу с Альбедо.
Рубедо пытается вытрясти из себя эти воспоминания. Ладно, это не важно. Какая разница, скрывает ли Альбедо что-то ещё за своими словами, если Рубедо всё равно нечего терять? Он готов был отдать свою жизнь в любой момент — она, в общем-то никогда не имела ценности, а больше у него ничего нет.
— Я опасен для людей, — напоминает Рубедо с издёвкой. Почему-то хочется задеть его, поддеть за краешек сознания и заглянуть наконец туда, где скрывается правда. Стянуть слой терпения и найти за ним настоящего Альбедо. — Я умею лишь убивать, и ничего больше. Но если хочешь одним утром обнаружить труп у себя под кроватью, тебе понравится.
— Я уже заметил, — хмыкает Альбедо. Вместо злости дружелюбная насмешливость, ещё больше сбивающая с толку. — Но это ведь не то, чего ты хотел бы. А я помогу тебе вновь обрести шанс на настоящую жизнь.
Рубедо кривит лицо. Ему не нужны эти бессмысленные обещания или напускная доброта — конец всё равно один. И они с Альбедо находятся по разным сторонам в этой истории.
— Давай поговорим, — просит Альбедо. — После стольких мучений ты заслужил этого большего, чем кто-либо другой. И я что-нибудь придумаю. Просто пойдём со мной, хорошо?
И нет, хочется ответить, ты не сможешь ничем помочь. Бесполезно. Надо было раньше пытаться, когда Рубедо было что терять. А сейчас о какой жизни может идти речь?
Рубедо хотел бы сказать, что он заслужил лишь смерти — но и та его не приняла. Он хотел бы пойти с Альбедо, хотел бы согласиться без раздумий, но…
— Я не верю тебе.
Вот в чём дело.
Альбедо не удивляется — только уголки губ, дрогнув, опускаются едва заметно. Сжимаются в тонкую линию.
— Я не прошу твоего доверия. Я знаю, что не заслужил его.
Рубедо останавливает себя, чтобы не сказать. Если ты не заслуживаешь моего доверия, то его не заслуживает никто в этом мире.
Альбедо единственный, кому он готов поверить, даже если это приведёт к самым ужасным последствиям, но вместе с тем Альбедо — его нескончаемое отчаяние и кровоточащее сердце.
Альбедо — единственное противоречие, которое не даёт ему покоя. Ни единой точной мысли о нём, только дробление догадок, несогласованных между собой.
Кто ты теперь такой, Альбедо? Каким ты стал, когда выбрал людей?
— Ты всегда можешь уйти, — напоминает Альбедо. Ветер развевает его волосы. Снег оседает на ресницах, и Альбедо моргает быстро-быстро. Рубедо смотрит так, словно видит его в последний раз. Пытается запомнить каждую деталь — на всякий случай. Забавно, что, копируя внешность Альбедо, он так и не смог в точности воссоздать цвет его глаз — цвет, которому не найти названия, но который будет ещё долго неустанно преследовать Рубедо. — Я даю тебе выбор. И прошу тебя лишь дать мне один шанс попробовать помочь.
✧✧✧
Рубедо, конечно, был здесь. Он изучил окрестности вдоль и поперёк, он проник в лабораторию Альбедо — это оказалось совсем просто, ведь там и проникать не пришлось, любой может прийти сюда без каких-либо усилий, — и даже читал какие-то из его исследований, правда, понятного оказалось там мало.
— Возможно, это не лучшее место для жизни, но я пока больше не могу предложить, — говорит Альбедо. — Располагайся, чувствуй себя как дома.
Рубедо хмыкает. После мест, где он кое-как выживал последние месяцы, это верх комфорта. Не сказать, что он чувствовал нужду в лучших условиях для жизни, но, по крайней мере, теперь можно думать о чём-либо кроме факта, что в любой момент на него могут напасть монстры и придётся защищаться.
— Ты проткнул меня мечом в прошлую встречу, — вспоминает он. — А теперь подозрительно добр.
— А ты напал на моих друзей, — пожимает плечами он. — Справедливо было ответить тем же. К тому же я не пытался убить тебя, лишь остановить.
И, наверное, это имеет смысл. Хотя что-то в логике Альбедо его поражает. Всё настолько просто, что даже не верится.
— Что сейчас с раной?
Рубедо пожимает плечами.
— Её больше нет.
Альбедо выгибает бровь и подходит ближе.
— Дай взглянуть.
Рубедо не сопротивляется. Ему, в общем-то, без разницы, если Альбедо увидит. Да и тело это — просто оболочка, которая помогает ему передвигаться.
— О, — Альбедо тяжело вздыхает и качает головой, осматривая рану. — Да тут всё просто кошмарно. Разве это я тебя так ранил?
— Нет. Это было позже. Ничего серьёзного, оно заживёт, — отмахивается Рубедо. — Дурин и к вещам похуже привил у меня иммунитет.
— Но болит ведь не меньше, чем обычному человеку? — почти утверждает Альбедо, и на это ему нечего ответить.
Рубедо привык к тому, что его тело — одна большая рана, которая никогда не прекращает болеть. Кажется, раньше, до его смерти, всё было иначе — но порой он сомневается, не придумал ли вовсе это. Не придумал ли все те обрывки воспоминаний, чтобы окончательно не сойти с ума.
— Ты явно не первый день с этой раной ходишь, а кровотечение не собирается заканчиваться, — замечает он, и Рубедо хочет уйти, потому что это несправедливо. Альбедо делает вид, будто ему не плевать. Будто кто-то просил его об этом. — Я зашью твою рану и обработаю для более быстрого заживления.
Рубедо ведёт плечом в сторону. И чем Альбедо не угодила эта дыра? Одни ведь плюсы: не надо думать о поиске еды, потому что он просто не может есть; если коснуться раны, кровь, ещё тёплая, может согреть немного; да и есть что-то особенное в том, чтобы истекать кровью, содрогаясь от невыносимой боли.
Может, вечными мучениями он заслужит что-то большее, чем клеймо неудачного эксперимента Рейндоттир, от которого она наверняка с радостью избавилась бы и во второй раз.
Потом Альбедо начинает сомнительные медицинские процедуры, и у него как будто даже выбора нет, кроме как просто наблюдать за происходящим.
— Откуда она у тебя, эта рана? — спрашивает Альбедо. Его движения точны и аккуратны, и это то, чему его научила алхимия. — Такое можно получить только в серьёзном бою.
Рубедо хмыкает невесело. Наверное, да, это был своего рода бой.
— Ты сам ответил на свой вопрос. Больше я не скажу.
Альбедо не выглядит удовлетворённым таким ответом, но и расспросами не давит. Не то чтобы это какая-то тайна, но Рубедо и сам не знает, почему не хочет рассказывать. Это всё странно. Он в последнее время и сам не понимает свои действия, чувства — как тогда Альбедо сможет понять?
— Ты ведёшь себя так, словно боишься меня, — произносит Альбедо спокойно. Как констатирует очевидный каждому факт. Рубедо раздражает то, какой он говорит это — раздражает потому, что он не может просто взять и разозлиться на этот дружелюбный тон и желание понять.
— В этом нет никакого смысла.
— Потому что ты — это ещё и про эмоции, а в них никто не ищет смысл.
— Ничего ты не понимаешь.
Рубедо качает головой. Он не человек, чтобы действовать на эмоциях. Он никогда не станет таким, как люди.
— А ты не хочешь принимать правду. Никто в этом мире не сможет понять меня так же, как ты, — говорит Альбедо. Его голос меланхоличной мелодией растекается по стенам. — Как и тебя никто не поймёт лучше меня.
— У тебя есть люди, — напоминает Рубедо. Старается звучать привычно и безмятежно, но всё равно просачивается яд. И это становится больше похоже на упрёк. Зависть.
— Конечно. Я провёл среди людей много времени, но я так и не смог стать одним из них. В этом дело, понимаешь?
Нет, хочет сказать Рубедо, я никогда не понимал и не собираюсь.
Ты предал меня, хочет сказать он. Теперь ты мне никто.
— Тебе тоже не помешало бы наладить с кем-то контакт, — продолжает Альбедо. Рубедо кривится в отвращении. — Без кровопролития и трупов. Я не хочу заставлять тебя, но просто знай, что это хороший способ понять мир лучше. И, главное, понять себя.
О, Рубедо давно понял себя. И он знает, что лучше закопается где-нибудь под толщей снега, чем будет говорить с людьми.
Рубедо действительно уверен в этом.
А потом, в какой-то из бессмысленных и благосклонных дней Альбедо возвращается из Модштадта не один.
Так и начинаются все трагедии, думает Рубедо.
Это даже не взрослый человек, замечает он зачем-то. Ребёнок, который тем более никак не может ему, как там говорил Альбедо? Ах да, познать мир. Он здесь для этого, не так ли.
— Я по твоей просьбе не собирался никого травмировать, — меланхолично отмечает Рубедо, — но и ты мог бы не приводить сюда потенциальных жертв.
Мальчишка склоняет голову вбок и с интересом разглядывает его. Держится за рукав Альбедо, словно бы боится потеряться. Хотя в глазах ни капли страха, лишь любопытство.
— Альбедо и… Альбедо? — он озадаченно смотрит на них по очереди.
О, Рубедо забирает свои слова назад. Он не отказался бы сломать что-нибудь этому человеку. Например, череп.
— Я не Альбедо, — ощетинивается Рубедо — обида крошит кости, и он уже ненавидит его. Человек испуганно отшатывается.
Он не Альбедо.
Восхитительно. Просто восхитительно, решает он. Хорошее начало дня, для полной картины осталось подраться с Альбедо и сбежать на родину. Будь у Рубедо чувство юмора, ему бы лицо от смеха перекосило. К сожалению, его и этим обделили.
— Ру.
Он поднимает глаза, встречаясь с недовольным взглядом Альбедо.
— Зачем ты его привёл? — спрашивает Рубедо. Ему всё это совершенно не нравится. И это он тот, кто должен возмущаться.
— Я взял его под свою ответственность. А значит, ему нужно где-то жить теперь.
— Нет, — Рубедо отмахивается. — Почему ты привёл его сюда? Я уверен, что в Мондштадте ему будет намного лучше.
— Я уже говорил тебе.
— Славно. А ещё ты говорил, что уважаешь мой выбор и прочую бессмысленную чушь.
— Мы говорили про людей, — напоминает Альбедо, и усмешка проскальзывает в уголке его приподнятых губ.
И становится немного сложнее злиться, потому что Рубедо нравится, что он бывает таким. Нравится, что Альбедо — это не про бессмысленную доброту, как может показаться с первого взгляда, Альбедо — это про хитросплетения гениальности и изящества с отвагой, и много-много веры в людей, настолько много, что в ней только утонуть и невесело булькать, покоясь на дне. И Рубедо раздражает сам факт, что ему нравятся все эти черты Альбедо. Будет ли он однажды так же верить в Рубедо? Вряд ли. Это надо заслужить, а всё, что заслужил Рубедо — это быть преданным, выброшенным куда-нибудь на край мира, где нет больше ни Альбедо, ни кого-либо ещё, и бесконечно мучиться от боли и тоски.
Но он здесь, а потому пока это не имеет значения. Рубедо наблюдает и впитывает каждое слово, разгадывает Альбедо бесконечно долго, но никогда — до конца. Приятно осознавать, что ему позволено видеть хотя бы часть Альбедо — то, какой он есть, невероятно сложный и незнакомый, но всё ещё единственный родной во всём Тейвате, будь он сожжён.
Альбедо позволяет ему быть здесь и творить беспредел, но по правилам, установленным Альбедо. Это даже не обсуждалось, и Рубедо понял это больше подсознательно, отрефлексировав только сейчас. Можно добавить ещё один кусочек к пазлу. Разгадывать Альбедо как собирать витражи на стекле по крупице — он тянется за каждой падающей звездой, за каждой вспышкой, и очень страшно упустить.
Но он всё ещё собрал слишком мало, чтобы понять, зачем это всё Альбедо. И слова его чаще выводят из себя, чем позволяют выдохнуть.
— Я не буду тебя заставлять, лишь объясню. Он вовсе не человек, а в каком-то смысле перерождение Дурина.
Рубедо замирает под выжидающим взглядом. Вот оно как.
Интересно, как быстро Альбедо умеет среагировать, если он сейчас достанет меч и…
Нет, конечно, нет. Альбедо будет быстрее. К тому же это слишком предсказуемо. Наверняка он заранее подготовился к чему-то подобному.
Рубедо подходит вплотную к мальчику и с интересом рассматривает его, склонив голову.
— И это то, что заражало меня сотни лет? — губы искривляются в усмешке. В голове складываются картинки-воспоминания того, что когда-то звалось Дурином. Никаких схожестей с этим почти-человеком, и всё равно — неприятные ощущения. Наверняка из его горла очень красиво струилась бы кровь. — Как занимательно.
Рубедо как бы невзначай обходит его вокруг несколько раз. Прикидывает, если оторвать крылья, будет ли это так же больно, как, например, руку.
— Фактически, это уже совершенно другая личность. Не без нюансов, но всё же.
— Мило, — отзывается Рубедо, и в его взгляде нет ни намёка на это самое «мило».
— Ты его пугаешь, — серьёзно говорит Альбедо, когда ребёнок сильнее сжимает его руку. — Над придётся поработать над этим.
✧✧✧
Это всё, конечно, замечательно. Всё очень хорошо. Но Рубедо хочет выйти наружу, в снежные бури и беспощадные ветра, и больше не вернуться. Альбедо ужасен в своей заботе — ужасен в том, как много времени уделяет тому, кто виновен во всех бедах Рубедо. После Рейндоттир, разумеется. Она была единственной, но иногда в этот немногочисленный список хотелось приписать Альбедо или, как сейчас, этого бесполезного ребёнка.
О, это ощущается как самое настоящее предательство.
Альбедо ничего не обещал. Альбедо и без того сделал ему тысячу одолжений. Но Рубедо всё равно не может не злиться. Он ложится на землю, покрытую толстым слоем снега. Вдыхает воздух, от которого все внутренние органы превращаются в бесполезные ледяные глыбы. Здесь настолько тихо, что становится даже страшно — мысли кажутся слишком громкими, но это всё равно лучше, чем быть там, рядом с Альбедо и не-человеком. Отвратительно.
Рубедо знал, что есть другие люди, которые намного важнее Альбедо, но они были где-то там, далеко, словно бы и не существовали в его маленьком мирке.
А потом он зачем-то привёл Дурина. Того, кто отчасти виновен в страданиях Рубедо.
Что ж. Говоря о более позитивном, у него наконец-то появилась возможность отомстить, но что нужно сделать? Подружиться? Просто невероятно. Рубедо чувствует себя так, словно ему пять. Хорошее было время, его тогда не пытались убить и он вроде как верил в существование подобных концепций.
Интересно, будь это кто-то другой, не достояние дракона, что ощущал бы Рубедо? Может, ему было бы не так обидно?
Неважно.
Оказывается, чувства умеют прорезать кости сильнее физической боли, и это действительно проблема.
То есть, нет, Рубедо знал, что это такое, он прочувствовал достаточно, но теперь это ощущается совсем иначе. Ярче. Чётче. Как будто у него прорезалось сердце впервые за новую жизнь — и его тут же вырвали с корнем.
Ладно, решает Рубедо, мне не нужно никакое сердце.
Разве что… О, точно. Сердце мини-Дурина. И чем не честный обмен?
Рубедо поднимается на ноги только глубокой ночью. Когда тело начинает казаться однородной массой, над которой он потерял всякий контроль. Когда приходится напрячь все свои силы, чтобы заставить конечности двигаться — и это прекрасно помогает меньше думать.
Они уже спят к моменту, как Рубедо возвращается в лабораторию. Он смотрит на мирно сопящего мини-Дурина, и внутри всё вспыхивает ненавистью из-за несправедливости.
— Тебя долго не было.
И, конечно. Альбедо не спит, как иначе.
Его тихий голос заглушает всё остальное, притупляет чувства. Ногти больше не впиваются в кожу раскалённым железом. Потребностью причинять боль. Неважно кому. Разорви на куски плоть. Смотри, как горячая кровь стекает по телу, по твоим рукам. Это ведь то, чего ты хочешь?
— Да, меня не было пять сотен лет, — оскаливается он почти меланхолично. Но обида — обида крошит его до самого основания, и, оказывается, с этим нельзя ничего поделать. Остаётся лишь смотреть, как всё стремительно разрушается по собственной вине. — И никто не заметил. Какая-то жалость, не правда ли?
Едва ли Рубедо видит в темноте что-то, но выражение лица Альбедо, потерянное и огорчённое, очерчивается слишком хорошо. Он редко таким бывает, и оттого Рубедо чувствует едкое, отвратительное удовлетворение из-за того, что смог задеть Альбедо.
Неприятная правда, не так ли, хочется съязвить, но слова застревают в горле, потому что, да, это действительно неприятно. Кто бы мог подумать. И кому в итоге больнее?
— Всё совсем не так, Ру…
И он почти верит, что слышит надломленность в голосе Альбедо, но нет, это всё пустое. Это только кажется — когда смотришь со съехавшей перспективы, где остались только гнев и обида, всё становится таким.
Потом Альбедо подходит к нему молча, хватает за руку и выводит снова наружу. Луна смотрит на них свысока, а остальное вокруг — сплошная темнота. Снег иногда блестит, отражая малейшее мерцание света. Хрустит под ногами. Они садятся на поваленное дерево. Альбедо почему-то продолжает держать его руку — но аккуратно, совсем ненавязчиво, словно так и должно быть. Переплетает пальцы.
— Наставница однажды вернулась и сказала, что избавилась от тебя, — произносит Альбедо пустым голосом. Смотрит себе под ноги. — Ты же знаешь её, никаких сомнений и лишних слов. У меня даже мысли не было проверить, попытаться найти тебя.
Рубедо усмехается. Он ещё не осознаёт окончательно, в чём дело, но отвратительное предчувствие уже засело глубоко в нём.
— Избавилась, — повторяет он эхом, и это слово, такое всё из себя забавное, вызывает в нём мерзкий смех. — Восхитительная формулировка. И не придраться ведь.
Альбедо косится на него недовольно. Возможно, прерывать его душевные излияния не слишком тактично, но Рубедо плевать.
Как же его веселит Рейндоттир. Хочется ей все кости повырывать.
— Я скучал по тебе, — говорит он, и Рубедо отказывается верить в этот бред. Он хочет уйти, но не может пошевелиться. — Я не мог перечить наставнице, и, раз уж она сделала это, наверное, в этом был какой-то смысл… Я искал тебя долгие годы, но так и не смог найти. Как и не понял, почему она не могла оставить тебя.
Рубедо откидывает голову назад, смотрит на тёмно-синее небо. Пустое, как и всё вокруг. Как и он сам.
Есть ли какой-то смысл в убийстве?
Никогда, конечно. Есть жажда смерти, и именно она, абсолютно бессмысленная и порождённая больным созданием, никогда не приносила длительного удовлетворения — только временная пустота и отсутствие зудящей жажды смерти под кожей.
Была ли Рейндоттир такой же? Вряд ли. Она бы никогда не позволила взять чувствам верх над собой. Может, она просто решила, что Рубедо бесполезный. Зачем он ей, когда под рукой был идеальный образец?
— Я всегда помнил о тебе. Просто со временем боль притупилась, и я заставил себя смириться с тем, что больше никогда не увижу тебя.
Рубедо кажется, что он должен что-то сказать. Но никакие слова не приходят, и он просто смотрит на Альбедо. На его метку, такую же идеальную, как и сам Альбедо, на его волосы, вышитые золотом — вот он, философский камень, который всё никак не могли изобрести, — на поистине завораживающие глаза. Как бы Рубедо ни ненавидел Рейндоттир, он вынужден признать, что старания её были потрачены не зря. Она создала настоящее произведение искусства.
И Рубедо всегда хотел быть как Альбедо. Быть им.
— Ты ведь был человечней меня, — вспоминает Альбедо с мягкостью, и Рубедо настораживается.
Нет. Он не был.
— Когда наставница только создала нас. Одна из причин, почему она считала меня лучше — меньше эмоций. Ты был тем, кто научил меня эмпатии, когда мы были совсем детьми. И я пообещал себе навсегда сохранить это в себе и сохранить любовь к миру, которая была заложена в тебе.
Рубедо мотает головой.
— Это не я.
— Это всё ещё ты, просто очень далеко, глубоко внутри, — говорит Альбедо так, словно бы знает лучше. Но нет, он совершенно ничего не знает. Он никогда не чувствовал того же. — Дурин заразил тебя слишком сильно, но с этим можно бороться.
Проблема в том, что Рубедо практически не помнит, каким он был. Он помнит Альбедо, их бесконечно длинные прогулки между экспериментами, цветочные поля и утреннюю росу, а ещё Рейндоттир, всю из себя заваленную пробирками и важными открытиями.
— Я тебе не верю, — говорит Рубедо и снова отводит взгляд куда-нибудь далеко, где его не найдут. Может, если он будет повторять это раз за разов, то так действительно и будет.
Но что-то в нём хочет верить Альбедо настолько сильно, что Рубедо готов умолять его сказать, что эти слова были ложью. Может, он помнит немного, но отчего-то точно знает, что Альбедо всегда был честен. И — остался.
И его это злит. Рубедо всеми силами убеждает себя, что сейчас всё иначе, ведь раз он изменился, как Альбедо мог остаться собой. Это несправедливо.
Альбедо кажется совсем другим, повзрослевшим, но всё ещё — тем самым Альбедо, которого он знал так давно, что уже успел забыть. Воспоминания — скорее ощущения и чувства на подкорке сознания, которые так просто не растерять и не вытащить, и где-то там, в самой глубине запрятался и Альбедо. Застрял.
— Твои слова разбивают мне сердце, — фыркает Альбедо с усмешкой, как отмахивается от всего и в первую очередь от себя. Саркастичность ему не к лицу. Губы изгибаются неестественно и, кажется, вот-вот начнёт дёргаться глаз. — Я тебя не тороплю, — он вновь возвращается к серьёзности, и Рубедо выдыхает.
✧✧✧
— Ты когда-нибудь хотел убивать? — спрашивает как-то Рубедо за завтраком. Мини-Дурин давится чаем. Это похоже на начало комедии, и где-то глубоко внутри Рубедо ликует. Ему нравится раздражать его, вызывать неприятные эмоции словами, раз уж физическое воздействие теперь под запретом.
Альбедо какое-то время молчит. Взгляд у него задумчивый.
— Иногда, — в конце концов отзывается он. Настолько кратко, как если бы он и вовсе не ответил. Рубедо рассматривает закатник, потому что теперь даже он кажется интереснее. — Но это совсем не похоже на то, что ощущаешь ты. Меня интересует лишь процесс изучения жизни и того, чем она становится после.
— А как же любование трупами? — хмыкает Рубедо. Смотрит, как мини-Дурин откладывает свою тарелку подальше. Но почему-то остаётся с ними, продолжает слушать молча.
— Это довольно бессердечно.
— Думаешь, у меня есть сердце?
Рубедо пытался отыскать его. Конечно, в себе ещё не копался, но слушал постоянно, пытаясь найти доказательство тому, что он жив. И — ничего. Он больше напоминает живой труп в красивой оболочке.
— Ты был создан по образу человека. Конечно, у тебя есть сердце.
— Может, Рейндоттир пыталась воссоздать свою копию. Она ведь человек — хотя порой я сомневаюсь в этом, — и что же? Вряд ли у неё есть сердце.
— Ру, — произносит Альбедо. — Да, наставница делала плохие вещи, но это не делает её ужасным человеком.
— Давай проверим.
— Что?
— Есть ли у меня сердце. Мы ведь можем посмотреть.
Альбедо выгибает бровь. Однако по его лицу и не скажешь, что ему не нравится этот бессмысленный диалог.
— Я не буду вскрывать твою грудную клетку.
— Крови боишься? Ладно, я сам, дай только инструменты.
Альбедо складывает руки на груди.
— Ладно, понял, и этого у тебя нет. В принципе, думаю, можно и мечом попробовать. Его бы заточить, но если хорошо прицелиться и вложить всю силу в один удар…
Рубедо представляет, какое будет шоу. Восторг. Осталось только созвать всех горожан и напитки раздавать перед началом.
— Мы не будем этого делать, — прерывает его Альбедо. — А тебе для начала стоит узнать правила обращения с собственным телом.
— Правила?
— Да. Например, не пытаться проткнуть себя мечом.
— Но я не умру.
— Ты чувствуешь боль. Я не хочу смотреть на твои страдания.
— Закрой глаза? — предлагает Рубедо.
И смех Альбедо разливается чарующей мелодией, от которой кружится голова — внезапно оказаться втянутым в океанский бриз и потерять там себя в один миг. Рубедо не знал, что такое бывает.
— Мы не будем ранить тебя, — ставит он точку, повеселевший. — Думаю, можно найти другой способ проверить это.
✧✧✧
— Мне жаль, если ты пострадал из-за меня.
День, как и все предыдущие, не был хорошим, однако теперь он стал отвратительным. По крайней мере, Рубедо перебирал какие-то пробирки Альбедо и делал полезную работу, параллельно вчитываясь в его давние записи по экспериментам. Ему нравилось быть в тишине.
Но внезапно и он решил заявиться, не мог, видите ли, возле Альбедо пошататься снаружи и мешать ему своими бессмысленными разговорами.
Игнорирование — навык, который Рубедо смог освоить в кратчайшие сроки и был очень доволен собой, потому что, оказывается, делать вид, что кого-то не существует, не особо сложно и даже весело.
Правда, до момента, пока этот кто-то не откроет рот.
— Альбедо сказал, что ты ни при чём. Так что иди.
И не важно, что он всё ещё не смирился с этой мыслью.
— Тогда почему я тебе не нравлюсь?
Не нравишься, думает он, это довольно мягко сказано.
— Мне никто не нравится. Чего тебе от меня надо? — раздражённо спрашивает он. Мини-Дурин смотрит на него такими грустными глазами, что хочется ударить его, избавить от тошнотворного выражения лица.
— Я хочу дружить, — он садится на пол напротив Рубедо, чуть осмелевший. Глаза искрятся чем-то добрым, чего он никогда не понимал. — Я успел найти себе несколько друзей в Мондштадте, но даже их мне иногда не хватает. А ты совсем один и всегда грустный.
— С чего ты взял, — огрызается он, сжав в кулаке какую-то несчастную страницу, исписанную почерком Альбедо. — И мне не нужны никакие друзья.
Мини-Дурин склоняет голову к плечу. Улыбается по-детски, но так, словно бы возомнил себя самым умным и познавшим истину мира.
— Значит, ты и с Альбедо не хочешь дружить? — он моргает невинно и не отводит взгляда. — Надеюсь, ему будет не сильно грустно, когда я передам твои слова.
На несколько долгих секунд Рубедо застывает удивлённо. Переполняется беспричинной злостью к этому ребёнку и вспоминает, почему всё ещё терпит. Точно. Альбедо попросил. А значит, придётся и дальше выносить его присутствие рядом.
— Делай что хочешь, — фыркает он, скрестив руки на груди. — Мне плевать.
Да, ему абсолютно плевать. На все сто процентов и даже больше. Но почему-то всё равно неприятно.
— Вот и славно. А хочу я в данный момент помочь.
Мини-Дурин пристраивается недалеко, быстро вникнув в процесс. Рубедо хотел бы прогнать его, но решает, раз уж замолчал, то можно и так оставить. В конце концов он всё ещё хорош в игнорировании навязчивых детей.
И его усилия стоят того, потому что потом, поздним вечером, возвращается Альбедо и…
— Ты хорошо справился, — говорит он. Альбедо садится рядом, плечом к плечу, разморённый закатной усталостью, и прикрывает глаза, откидывая голову назад, к стене. — Даже если тебе так не кажется, ты уже сделал первый шаг.
Рубедо рассматривает его расслабленные черты лица, лёгкую улыбку, расстрёпанные и рассыпавшиеся по плечами волосы.
И он снова, уже привычно рядом с Альбедо, не знает, что сказать. Как обычно на подобное отвечают? И не чувствует, что заслужил этих слов, но так отчаянно хочет услышать их вновь.
— Спасибо, — отвечает он. Слово выскальзывает как-то нелепо и получается несуразным, но Альбедо в ответ лишь больше улыбается, и Рубедо решает, что всё правильно.
— Он хороший, мини-Дурин, — протягивает Альбедо сонно. — Вновь с самого начала познаёт мир. Будь с ним помягче, пожалуйста. Без крови и всего, что ты так любишь. Я не хочу, чтобы ему пришлось увидеть мир таким, каким его видишь ты.
Рубедо шумно втягивает воздух и смотрит на Альбедо удивлённо.
Я не хочу, чтобы ему пришлось увидеть мир таким, каким его видишь ты.
Ему как будто только что всадили нож в живот. Метафорически, конечно — потому что к физической боли Рубедо привык давно, а это что-то намного серьёзнее. Как прыгнуть с обрыва и распластаться по скалистой поверхности, медленно умирая — и умирая, умирая, умирая без конца.
Альбедо дорожит им. И, более того, мини-Дурин не человек. Может, он и не нравится Рубедо, но это не значит, что заслужил подобного. Он же совсем ребёнок… Такой же, как и сам Рубедо, когда ему в один прекрасный день сообщили, что жизнь хороша, но можно и умереть.
— Нет, — отвечает он растерянно. — Он не увидит.
Альбедо кивает безмятежно. Альбедо верит ему. И теперь даже хочется жить.
Рубедо выставляет перед собой ладони и смотрит на них бесконечно долго. Кровь, въевшаяся в кожу, не отдирается, сколько ни пытайся. Кровь — собственная, чужая — отвратительным алым отпечаталась на руках. А Альбедо всё равно. Не причиняй больше никому боли, просит он, словно это так просто. Словно и сам не знает, насколько это невозможно, но и волнуется об этом. Может, он действительно верит Рубедо.
И подвести его — подвести весь мир, как однажды сделала это Рейндоттир.
✧✧✧
— Ты был прав. Ты совсем не похож на Альбедо.
Каждый раз, когда мини-Дурин открывает рот, случается что-то восхитительно сбивающее Рубедо с ног. Почти стендап, но с совершенно неуместными шутками.
— Драконом ты мне нравился больше. Хотя бы молчал всё время.
Альбедо хихикает где-то в сторонке. За последние пару часов они втроём устроили несколько взрывов и чуть не снесли весь Драконий Хребет, и теперь Альбедо записывает в свой блокнот выводы, которые кажутся Рубедо слегка сомнительными. Чем они занимались? Он так и не понял, потому что вместо ответа получил лишь расплывчатые отговорки и загадочные улыбки.
И сейчас в награду за помощь мини-Дурин уплетает клубнику, а Рубедо… ну, он отказался от клубники, поэтому просто вырисовывает бессмысленные фигуры на бумаге, потому что, как сказал как-то Альбедо, это помогает расслабиться. Подобного эффекта он за собой не заметил, но процесс действительно оказался интересным.
— Иногда мне начинает казаться, что я тебе совсем не нравлюсь, — отмечает мини-Дурин весело, как обычно не говорят о подобном. — Но я знаю, что ты просто очень скромный.
— Скромный, — протягивает Альбедо довольно. Он определённо наслаждается этим диалогом больше, чем должен. Особенно для того, кто в нём не участвует. — Очень точно сказано, — тон чуть издевательский, на грани с желанием рассмеяться во весь голос.
Рубедо хочет съязвить о том, что мини-Дурин прав и действительно ему не нравится, но замечает на себе пристальный взгляд Альбедо, который словно мысли читает — а может, у него всё на лице написано, — и решает тактично промолчать. Но это тактично длится всего пять секунд, потому что дольше он терпеть не в состоянии.
— Хватит выдумывать. Я на тебя хилличурлов натравлю.
— Боюсь, если они тут и были, то мы их всех распугали шумом. Кстати, Альбедо, когда следующие эксперименты? Мне очень понравилось тебе помогать!
— Так и запишем: держать подальше от Кли. Иначе мне придётся либо собирать Тейват по кусочкам, либо вызволять вас из тюрьмы, — весело комментирует он. — Второе, очевидно, хуже. Магистр Джинн ещё после прошлого случая не оправилась, я ей в глаза смотреть не смогу. А капитан Кэйа… О, он весь месяц не сможет при виде меня сдерживать смех, если узнает, что очередной ребёнок, которого я взял под свою ответственность, пытается подорвать город.
— Вообще-то, Кэйа обещал посвятить меня в рыцари в будущем. Он сказал, что я классный, — довольно заявляет мини-Дурин. Альбедо с улыбкой треплет его волосы. — Я смогу сражаться с монстрами и помогать хорошим людям!
— Конечно, сможешь, у тебя отлично выйдет. Но сначала тебе нужно много тренироваться. Думаю, Рубедо может помочь тебе с этим. Так ведь, Ру?
— Конечно, — и тон его настолько унылый и безжизненный, что сразу понятно: Рубедо делает это по своей воле и никак иначе.
— И всё же, — совсем не к месту говорит Альбедо. И не сразу вспоминается, к чему это вообще. — Мы больше похожи, чем кажется на первый взгляд. И я совсем не про внешнее сходство, а — про взгляд на многие вещи, на которые люди привыкли не обращать внимания.
Рубедо, честно говоря, не понимает, о чём именно говорит Альбедо.
— Если ты так считаешь, — он пожимает плечами. — Хорошо.
Но слова Альбедо отзываются внутри приятным спокойствием.
✧✧✧
Рубедо до последнего надеялся, что об этом забудут, или отложат куда-нибудь в далёкое будущее, но вот, он стоит на втоптанном снегу, солнце своим светом почти ослепляет, а бурь как будто и не было. Мини-Дурин стоит напротив него, пытаясь повторить движения мечом — точнее, пока лишь палкой из соображений безопасности. Альбедо, всё это и затеявший, находится недалеко и периодически заглядывает узнать, как там у них обстоят дела.
— У тебя ничего не получается, — говорит Рубедо по меньшей мере пятый раз за последний час. Со скучающим выражением лица снова повторяет движения: выпад вперёд и следующий за ним удар. — В этом нет ничего сложного. Если ты не хочешь тренироваться, то нечего и продолжать. Мне оно не надо.
Мини-Дурин недовольно тычет пальцем в лицо Рубедо.
— Показывай медленнее. Проблема не во мне, а в том, что ты не стараешься. Мы так весь день без толку провозимся.
Он вместо ответа фыркает недовольно. Рубедо совершенно не понимает, зачем его ввязали в это, потому что он учился владеть оружием самостоятельно, через боль и необходимость выжить. Другое дело Альбедо, в движениях которого прослеживаются отточенные годами стиль и умения, который стал одним из почётных рыцарей и носит на себе это гордое для Мондштадта звание.
Будучи детьми, они с Альбедо обучались чему-то самостоятельно. В свободное время прибегали к королевскому замку и наблюдали за рыцарями. Прятались за колоннами и жадно впитывали каждое слово, запомнили каждое движение, чтобы потом повторить.
Когда об этом узнали, им даже позволили находиться в огромных залах, специально предназначенных для обучения боевому искусству. В Каэнрии был особый стиль фехтования, и даже сейчас он прослеживается в движениях Альбедо — намеренно скрытый в более привычном для рыцарей, но узнаваемый для тех, кто знает, что это такое.
Наверное, на этом все плюсы быть созданием Рейндоттир и заканчивались. Благодаря своим невообразимым умениям она была на хорошем счету у королевской семьи, и все с особым уважением относились и к Рубедо. Учитель хвалил его за быстрые успехи в освоении боевых искусств. Меч был его стихией.
Альбедо предпочитал науку, и ему требовалось больше на овладение теми же навыками, но Рубедо с радостью помогал ему во всём — им было весело, и это самое главное. Они любили бродить по ночному замку, в полнейшей тишине, заглядывать в оружейную или пустующие комнаты для гостей, рассматривать огромные витражные окнах и рисунки на потолках, по которым можно было прочитать всю историю Каэнрии. Они находились достаточно высоко, не менее пяти метров над головой, а на самом верхнем этаже и вовсе вместо привычных потолков были полупрозрачные расписанные стёкла, сквозь которые очень красиво падал свет — днём солнечные зайчики бесконечно мельтешили по стенам, а ночью звёзды отражались на плиточном полу, и всё походило на что-то невероятно сказочное и нереальное.
Рубедо скучает по прошлому, когда он был простым ребёнком и любил жизнь.
Он скучает по воспоминаниям, которые запрятаны настолько глубоко в его сознании, что, кажется, и вовсе забыты. Они постепенно возвращаются — приходят внезапными видениями и во снах, вспыхивают в голове неожиданно, словно пережитые только что.
Но помнит ли Рубедо так отчётливо, как ему двигаться во время битв? Едва ли. Когда он только открыл глаза, он не знал, как держать меч, и в голове было оглушающе пусто. Он учился заново, и иногда неосознанно повторял то, что умел так давно, но даже сейчас Рубедо очень далеко до прошлого своего мастерства — конечно, мастерства в пределах ребёнка, каким он тогда был. Это не сравнится с тем, что может сейчас Альбедо.
Рубедо может научить убивать, но одерживать победу в бою — едва ли.
✧✧✧
Альбедо с ним в корне не согласен. Он продолжает настаивать на том, чтобы Рубедо продолжал тренировки. Из него выходит отвратительный учитель, но даже это не мешает им отмечать постепенные результаты.
Когда он отправляется в Мондштадт по своим, очевидно, невероятно важным делам — Рубедо, в общем-то, абсолютно всё равно, — самым удивительным и неприятным оказывается то, что вместо того, чтобы забрать с собой мини-Дурина и обеспечить ему жизнь в тёплом климате и с достаточным количеством социальных взаимодействий — Рубедо очень волновался за него по этому поводу и не менее получаса обосновывал свою точку зрения, — оставляет на холодном Драконьем Хребте вместе с Рубедо.
— Но почему? — не унимается он.
— Я ненадолго, — обещает Альбедо. Он слишком спокоен для человека — фактически, нечеловека, — который оставляет ребёнка, тоже нечеловека, но абсолютно беззащитного с недавнего времени, с тем, кто не способен контролировать свои порывы выпотрошить первое попавшееся на глаза живое существо. — Всё будет хорошо, ты отлично справляешься. И ты нравишься мини-Дурину.
Нравится. Что может быть лучше. Рубедо хочет вознести руки к небесам от безысходности.
Он надеется хотя бы на то, что Альбедо знает, что делает. Знает, кем и чем рискует и, судя по всему, принимает это.
Потом Альбедо уходит. Рубедо смотрит вслед, пока его фигура окончательно не скрывается за снежными бурями, и потом ещё долго после. А что, если он не вернётся, проносится в голове, потому что с недавнего времени Рубедо стал постоянно задаваться подобными вопросами. Почему-то страх сковывает сильнее, чем хотелось бы, и даже его наличие заставляет теряться в сомнениях. Рубедо был мёртв и не против умереть снова. Он ничего не боится. Но если у него больше не будет возможности снова увидеть Альбедо? Это пугает.
Но теперь Рубедо не остался один, и, наверное, ему должно быть легче? Скорее наоборот.
— Рубедо, я хочу есть.
И вот почему.
Мини-Дурин тянет его за руку, обращая на себя внимание.
— Так поешь, — уныло протягивает Рубедо. Он продолжает ложится на кровать, обняв собственные колени, и не планирует подниматься ближайшую неделю, а то и все две. Пока не появится что-то достойное его внимания — и это точно не то, что активно тормошит его сейчас, не позволяя погрузиться в мысли о бесконечно-вечном.
— Обычно Альбедо что-то готовит. Теперь твоя очередь.
Рубедо говорит себе, что ни за что не будет заниматься этим, но проходит десять минут, и он уже копается в еде, пытаясь понять, что и как вообще он должен говорить.
— Суп, — довольно произносит мини-Дурин, словно это что-то объясняет.
Рубедо оказался отвратительно плох в готовке, занимался этим достаточно редко и лишь когда организм уже был на грани. Потом он поселился у Альбедо и просто ел, когда ему напоминали об этом, но это всё ещё было лишь совершенно бесполезным времяпрепровождением для него.
Рубедо — не человек. Он может не питаться неделями или питаться чем попало. Его тело уже не боится ничего. Но теперь он должен приготовить что-то съедобное, чтобы случайно не отравить ребёнка, которого привёл сюда Альбедо.
— Хорошо, — отзывается Рубедо, припоминая, что как-то наблюдал за тем, как Альбедо готовил суп. Он может попытаться.
Со стороны всё выглядело так, словно Альбедо просто закидывал все попавшиеся под руку овощи и ждал, пока они не станут мягкими. Именно это Рубедо и делает, между тем несколько раз обжигая руки. На пальцах появляются забавные пузырьки, и он решает, что, наверное, не стоило держать пальцы в кипятке больше пары секунд.
Суп получается не то чтобы ужасным, скорее отвратительно странным на вкус, но зато съедобным. Мини-Дурин кривится, пробуя это, но продолжает есть и обещает:
— В следующий раз получился лучше.
Проблем в том, что ни на какой следующий раз Рубедо не соглашался. Но, видимо, теперь придётся. Иначе ребёнку будет грустно, а значит, и Альбедо тоже.
✧✧✧
Звук ударов лезвий рассекает воздух. Рубедо с лёгкостью парирует удар. Меч отлетает куда-то в сторону. Воздух словно становится плотнее, а ветер хлещет в лицо, но даже здесь, в окружении одного лишь снега, ему становится душно.
Рука дёргается, и хочется ударить в ответ — как он умеет и как должен поступать, — но он заставляет себя держаться. Сжимает пальцы на рукояти сильнее, и, кажется, его отпускает. Но пульсация в голове, почти оглушающая, не спешит проходить. Он закрывает глаза и трёт вески. Весь мир начинает звучать приглушённо, как в вакууме.
— Ты не должен отбивать мои удары. Забыл, что ли? — беззлобно произносит мини-Дурин, поднимая свой меч. Теперь уже настоящий, правда, в битве практически бесполезный.
— Точно, — бессмысленно произносит Рубедо. — Не должен отбивать.
— Я хорошо справляюсь, не так ли? Альбедо будет доволен мной!
Мини-Дурин улыбается широко и принимает боевую стойку, показывая готовность вновь атаковать.
Учится он быстро и много тренируется, как раньше с невероятным рвением махал мечом и сам Рубедо. Он мог часами отрабатывать одно движение, занимался до самого рассвета, пока в конце концов не валился от усталости и Альбедо не находил его в подобном состоянии. И мини-Дурин тоже очень старается, постоянно тревожа и самого Рубедо просьбами потренироваться вместе.
— Ты готов?
И Рубедо, конечно, готов. Ему нужно только выставить меч перед собой, ничего больше. Взгляд фокусируется на блеске лезвия, и он стоит, парализованный то ли холодом, то ли очередной вспышкой в голове, когда слышит удар. Один за другим, они врезаются в собственный меч — но Рубедо вцепился руками так сильно, что едва ли какой-то удар может сдвинуть его с места.
Снег обжигает кожу, и Рубедо внезапно понимает: я должен убить его.
Это совсем простое осознание, и оно не требует объяснений. В один момент Рубедо решает, что так будет правильно.
Горло словно сжимают рукой, и он задыхается — хотя ему даже не нужно дышать. Рубедо отбивает удар, и человеческая фигура падает на землю. Всё становится острым, угловатым — как будто кто-то повыдёргивал из него струны, и теперь даже малейший звук режет слух.
Он слышит крики, но не может разобрать слова — и от источника этого отвратительного звука нужно избавиться прямо сейчас.
Рубедо поднимает меч, готовый в следующую секунду разрубить его пополам.
Тебе не нужно убивать, слышит он мягкий голос.
Альбедо.
Он проникает куда-то глубоко и словно обещает: ты сможешь дышать вновь. Он сгладит все неровности и углы. И Рубедо почти верит, но нет — ему плевать. Он должен убить. Пальцы дрожат от желания воткнуть лезвие в плоть, и он не может сопротивляться. И почему сейчас он начал задумываться об этом.
Альбедо это не понравится.
Рубедо сжимает меч так, что почти не чувствует пальцев, и — всего один удар. Лезвие проходит шею насквозь, и всё превращается в смесь ослепительно белого с алеющими прорехами. Мини-Дурин смотрит на него глазами, полными ужаса. Мир сжимается всего до одной точки и двух цветов. Становится приглушённым пристанищем для боли.
Рука наконец разжимается на рукояти, и его отпускает. Больше не хочется убивать. Рубедо чувствует кровь во рту, и мир всё ещё острый, но иначе — теперь все края забираются ему под кожу, они выкалывают глаза и они проникают в голову.
Рубедо падает на землю. Он не может двигаться. Хочется рассмеяться, но он выхаркивает свою кровь с такой мучительной болью, что хочется умереть.
К нему подходит мини-Дурин, испуганный и готовый в любой момент бежать.
— Рубедо… — говорит он тихо, на грани слёз. Он замирает, не зная, что теперь делать.
Рубедо усмехается в ответ. Хороший выдался день. Насыщенный. Он видит голубое небо над собой. Оно впервые за эту жизнь кажется красивым, но яркость цветов впивается в глаза слишком сильно, и хочется их закрыть и больше не открывать. Но он забыл, как это делается. Сейчас Рубедо мечтает забыть всё, кроме одного имени. Но он всё лежит, и не умирает, и эта мысль особенно не обнадёживает.
Мини-Дурина передёргивает. Ему почему-то совсем не весело.
— Теперь, наверное, ты можешь звать меня Альбедо. Как и хотел, — хрипит Рубедо едва различимо. На шее останется шрам, и ему это кажется забавным.
✧✧✧
Альбедо в ужасе.
Он возвращается через несколько дней после произошедшего, совершенно не ожидая, что и здесь его поджидают потрясения.
— Что ты натворил, — говорит он, и Рубедо не понимает, зол Альбедо или расстроен.
— Я почти убил мини-Дурина, — отвечает он. Хочет звучать весело, но почему-то совсем не получается. — Говорил же тебе не оставлять его со мной.
Альбедо смотрит на мини-Дурина, абсолютно целого и слишком обрадованного его возвращением. Потом снова смотрит на Рубедо, у которого дыра в шее. С таким не обычно живут.
— Но насколько я могу понять, пострадал из вас двоих лишь ты.
— Рубедо покалечил себя, чтобы обезопасить меня, — объясняет мини-Дурин. Он пусть и боялся всё это время, но волновался о Рубедо, который лишь чудом добрался до постели и все эти дни пролежал там, мучаясь от невыносимой боли. Все простыни и его одежда залиты кровью, и это выглядит так, словно здесь кого-то убили. Конечно, он ведь даже не пытался сделать что-то с раной, а просто ждал, пока она начнёт заживать. Пока едва ли виден какой-то прогресс. Но если пережать шею плотной тканью и не двигаться, то кровотечение почти не тревожит.
Альбедо качает головой. Он смотрит на Рубедо с сожалением, но почему-то не получается в его лице найти гнев или разочарование, и это даже больше пугает. Сложно предугадать его реакцию.
Альбедо медленно подходит к нему — движения странные, Альбедо пошатывает, словно он дезориентирован, — и крепко обнимает. Рубедо внезапно теряется и не знает, что сказать и куда деться. Но это приятно. На мгновение можно поверить, что он никогда не умирал, и не терял Альбедо, и не забывал, что такое счастье.
— Прости, — говорит Альбедо надломлено, и Рубедо не понимает, за что он извиняется. Но ощущается это так больно, что хочется раствориться в ничто. — Я постоянно думаю о том, через что ты был вынужден пройти за всю свою жизнь, и я ненавижу себя за то, что ничего не сделал.
— Альбедо…
И Рубедо не знает, что сказать, потому что когда-то тоже ненавидел его. Пытался заставить себя ненавидеть Альбедо.
— Я обязан помочь тебе. Я найду способ всё исправить.
Рубедо кивает. Он не верит, что можно что-то изменить, но он не может сказать Альбедо «нет».
И потом… Он на что угодно согласится, если это будет значить, что Альбедо снова обнимет его.
У него тёплые руки. Согревает лучше, чем кровь, которую он так отчаянно проливает раз за разом.
— Может, как раньше уже и не будет, — говорит Альбедо задумчиво, — но это не значит, что мы не можем сами решить нашу судьбу. Ты ведь помнишь?..
Помнит ли Рубедо что-то? Да, отчасти. Самое травмирующее въелось в память так, что в какой-то момент было единственным его воспоминанием.
— Ко мне постепенно возвращаются воспоминания того, что было раньше. До того, как я умер, — говорит Рубедо, и голос его тихий и хриплый. Сложно говорить, когда сам себе вспорол горло, но он гордится собой. — И каждый раз я боюсь, что он — последний.
— Я расскажу тебе всё, — обещает Альбедо. — А раз воспоминания возвращаются, значит, это ещё не конец.