Work Text:
Темпоральный дождь стучал по ржавой крыше заброшенного бункера, словно тысяча слепых кузнечиков прыгала по разбитому метроному. Капли пробивались сквозь трещины в потолке, оставляя на бетоне тёмные следы. В воздухе стоял густой коктейль из запахов: пыль, въевшаяся в стены за десятилетия забвения, едкий озон от недавнего короткого замыкания где-то в глубине подземных коммуникаций и что-то тёплое, обволакивающее, исходившее от двух почти пустых бутылок виски.
Одна из бутылок лежала на боку, её горлышко указывало на Сэма, будто обвиняющий палец.
Сэм сидел, развалившись на шатком стуле, который скрипел при каждом его движении. Его пальцы медленно водили по краю стакана, извлекая тонкий, звенящий звук. Он наблюдал, как Хиггс -худой, нервный, с всклокоченными волосами, торчащими в разные стороны, как антенны сломанного радиоприёмника - размахивал руками, объясняя что-то про «хиральные аномалии в квантовом поле».
Тень Хиггса, отброшенная тусклым светом коптящей лампы, плясала на стене, то растягиваясь до потолка, то сжимаясь в комично маленькую фигурку.
— …и вот поэтому, — Хиггс тыкал указательным пальцем в воздух, оставляя после себя невидимую дыру, будто пытался проткнуть саму ткань реальности, — если бы ты не был таким тупым, упрямым ослом, мы могли бы… могли бы…
Он замолчал, уставившись в стакан. На дне болтался последний золотистый лучик виски, пойманный в ловушку треснутого стекла.
Сэм приподнял бровь. В уголке его глаза запрыгал отблеск пламени то ли от лампы, то ли от чего-то другого, более глубокого.
— Могли бы что?— его голос был низким, почти беззвучным, но в нём чувствовалась сталь.
— Могли бы летать! — Хиггс вдруг вскочил, опрокидывая стул. Стакан с виски держался секунду, словно не решаясь упасть, а потом рухнул, разбрызгивая остатки алкоголя по дереву, испещрённому царапинами, инициалами и тайными посланиями прошлых пьяниц.
— Представь!— Хиггс развёл руки, как проповедник перед паствой. — Ты — я — и мы парим над этими дурацкими пустошами, а внизу все эти… эти…
— Мародёры? — Сэм усмехнулся, подняв стакан к губам, но обнаружив его пустым, медленно поставил обратно.
— Да! Нет! То есть…— Хиггс схватился за голову, будто пытался удержать мысли, расползающиеся, как тараканы. — Они же как муравьи, понимаешь? Маленькие, глупые, и все бегают туда-сюда со своими дурацкими…
Он сделал неопределённый жест, словно ловил невидимые нити, а потом вдруг резко наклонился к Сэму. Его дыхание, горячее и тяжёлое, пахло виски и чем-то металлическим
— Ты знаешь, что у тебя глаза как… как…
Хиггс щёлкнул пальцами, но слово снова ускользало. Вместо ответа Сэм медленно провёл взглядом по его лицу: впервые за этот вечер по-настоящему разглядывая его. Бледная, почти прозрачная кожа, покрытая тонкой сетью капилляров у висков, будто трещинами на старом фарфоре. Губы, обветренные и потрескавшиеся, с засохшей каплей виски в уголке. А глаза… Глаза Хиггса были странные. Не просто выцветшие от усталости или покрасневшие от алкоголя - они казались размытыми, будто кто-то стёр часть пигмента, оставив лишь блеклые пятна акварели. Зрачки то сужались , то расширялись, поглощая радужку целиком, будто реагируя на невидимые вспышки.
— Как что?— Сэм наклонился чуть ближе, и его собственное отражение заплясало в этих изменчивых зрачках.
— Эти, ну… которые светятся в темноте! — Хиггс вдруг засмеялся, и его дыхание сбилось в нервный, хриплый кашель. Он вытер рот тыльной стороной ладони, оставив на коже грязноватый след. Руки у него были худые, с длинными пальцами, вечно дёргающимися, будто под током.
— Светлячки? — Сэм заметил, что ногти на левой руке обгрызены до мяса, а на правой - странно длинные и желтоватые, словно не его собственные.
— Да! Нет!— Хиггс закатил глаза, и его веки дрожали. — Ты всё портишь.
Хиггс махнул рукой, и рукав его засаленной куртки сполз, обнажая запястье, покрытое тонкими, почти хирургическими шрамами. Но он замолчал, вдруг осознав, что Сэм слишком внимательно смотрит на эти шрамы, и резко дёрнул рукав на место.
Сэм хмыкнул, уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке, и он наклонил бутылку, доливая себе виски. Золотистая жидкость медленно переливалась через край стакана, но он уже не обращал на это внимания. Его пальцы - грубые, покрытые шрамами от старых ожогов, - слегка дрожали, и было непонятно, то ли от усталости после долгого дня, то ли от чего-то более глубокого, что он тщательно скрывал.
Хиггс внезапно замолчал. Его лицо, обычно искажённое гримасами безумия или пьяного восторга, стало странно спокойным. Сэм заметил, как свет лампы скользнул по его скулам, подчеркнув резкие тени под глазами. В этом внезапном спокойствии Хиггс выглядел почти уязвимым, и он почувствовал странное сжатие в груди, которое тут же постарался игнорировать.
— Ладно, слушай… — голос Хиггса изменился. Он вдруг стал серьёзным насколько это вообще возможно в его состоянии. Исчезли истеричные нотки, вместо них появилось что-то низкое, хриплое, почти чужое. — Я тут подумал...
Сэм почувствовал, как волосы на затылке приподнялись.
— Опасно, — пробормотал он, но это уже не было шуткой.
— Заткнись.— Хиггс не кричал: произнёс это тихо, и от этого стало ещё страшнее. — Я подумал… мы же оба, в сущности…
Он замолчал, уставившись куда-то за плечо Сэма, будто в углу бункера сидел кто-то невидимый, внимательно слушающий их разговор. Сэм не обернулся. Он знал, что там никого нет. Но Хиггс будто видел.
— Мы оба что? — Сэм намеренно замедлил слова, будто разговаривал с диким зверем.
— Мы оба… одиноки, — Хиггс произнёс это слово так, будто оно было ему противно, будто выплюнул что-то горькое. Его губы искривились в странной полуулыбке, и Сэм увидел, что один из его зубов сколот - маленький, острый краешек, будто кто-то ударил его по лицу.
— Ну, то есть… ты — одинокий зануда, который таскает коробки, а я… я…
— Сумасшедший психопат?
— Гений! — Хиггс врезал кулаком по столу. Стаканы подпрыгнули, виски расплескался, и где-то в темноте что-то звякнуло - может, упал болт, а может, что-то шевельнулось. — Непризнанный гений! И мы…
Он вскочил, перегнулся через стол, и его пальцы впились в воротник Сэма, цепкие, как когти.
Сэм не отстранился. Он почувствовал, как грубая ткань обмундирования натянулась под этой хваткой, а сквозь нее передавалось горячее, почти обжигающее тепло кожи. Под пальцами Хиггса прощупывался учащенный пульс, неровный, как барабанная дробь перед казнью, и мелкая дрожь, будто по нервам пробегал электрический ток.
Хиггс дышал часто и прерывисто. Его дыхание, пропитанное алкогольными парами, несло в себе металлический привкус меди
— Мы должны… должны…
Хиггс замер. Его веки дёрнулись. По щекам, обычно мертвенно-бледным, расползлись неровные пятна румянца: нездоровые, лихорадочные, будто под кожей пульсировали крошечные раскалённые угли. Глаза метались по комнате секунду назад, выхватывая из темноты невидимые детали - трещину в стене, тень от бутылки, дрожащий блик на потолке. Но теперь застыли,зациклевшись в Сэма с неестественной, почти звериной сосредоточенностью. Зрачки расширились так, что почти не осталось радужки
— Должны что?
— Мы должны быть вместе, — Прошептал он, и голос его расслаивался, будто из груди звучали две сущности одновременно: одна – хриплая, человеческая, другая... глубже, грубее, словно сквозь слой пепла.
Сэм не дёрнулся, но кожа на спине сжалась. По позвоночнику от копчика к затылку пробежали ледяные пальцы, а в висках застучало - будто кто-то аккуратно вбивал гвозди в его череп.
— Мы… что?
— Я люблю тебя, чёрт возьми! — Хиггс взревел, и эхо разорвало тишину бункера, как пуля - плоть. — Ненавижу! Но люблю! Это… это как…
Его пальцы разжались, и он рухнул обратно на стул, обмякший, будто из него выдернули стержень. Голова закатилась назад, обнажив жёлтоватую кожу на шее. Там, под челюстью, пульсировала жилка быстро и неровно, как у загнанного зверя.
— Как темпоральный дождь,— пробормотал он,почти ласково, глядя в пустоту. — Жжётся, но без него скучно.
Губы его дрожали, и на нижней выступила капля крови: он прикусил её в порыве, даже не заметив.
Сэм молчал.
Где-то за стенами дождь усилился, превратившись в сплошной рёв, будто сама Пустошь рыдала в темноте.
А может, это был не дождь.
— Ты пьян, — произнёс Сэм, и его голос прозвучал неожиданно мягко, будто сквозь привычную грубость пробивалось что-то тёплое, почти нежное.
Хиггс замер, его пальцы, только что судорожно сжимавшие стакан, расслабились. Внезапная густая тишина повисла между ними.
— Да! — Хиггс рассмеялся, но на этот раз его смех был не таким резким - скорее, смущённым, будто он поймал себя на чём-то запретном. — Но я прав!
Он потянулся за бутылкой, и в этот момент свет лампы упал на его лицо, высветив тонкие морщинки у глаз: те, что появляются от смеха, а не от горя. Пальцы скользнули по мокрому стеклу, и... Стекло соскользнуло с его пальцев, разбилось об пол, рассыпавшись на сотни сверкающих осколков.
— Ой… — Хиггс фыркнул, и в его голосе появилась детская обида.
Сэм вздохнул, поднялся и подошёл к нему. Пол под ногами слегка пружинил, но теперь это напоминало не на живот чудовища, а как будто сам бункер дышал вместе с ними.
— Ладно, гений, — пробормотал Сэм, хватая Хиггса за плечо. Его пальцы не сжались в привычном жёстком захвате, а легли осторожно, будто боялись оставить след. — Пора спать.
Хиггс поднял на него мутные глаза , но в глубине они всё ещё были живые, горящие.
— Вместе? —спросил он, и в его голосе не было привычного безумного вызова, но была лёгкая дрожь
Сэм не ответил сразу. Он отвёл взгляд, но рука не отпустила плечо Хиггса.
— Нет, — но в этом «нет» не было прежней резкости. Скорее, усталая покорность, будто боролся не с Хиггсом, а с чем-то внутри себя.
Хиггс не заныл, не засмеялся. Просто опустил голову, и его волосы - грязные, спутанные - упали на лоб, скрывая выражение глаз.
— Ну хотя бы… —
— Нет, — но на этот раз Сэм провёл большим пальцем по его плечу быстро, почти неосознанно, как будто не мог не прикоснуться.
Хиггс затаил дыхание.
Они молчали.
Потом Хиггс позволил стащить себя в угол, где лежали грязные тряпки, пропахшие пылью, но всё же лучше, чем холодный бетон.
— Ты всё равно меня любишь, —пробормотал он, уже засыпая, его слова растворялись в воздухе.
Сэм возможно был бы способен сказать что-то резкое, но он накрыл его плащом с грубой тканью, которая пахла ими обоими, дорогой, потом и чем-то ещё, что не имело названия.
— Спокойной ночи, идиот, —сказал он тише, чем собирался.
И сегодня в этих словах не было ни злости, ни раздражения. Только усталая нежность, которую невозможно было признать вслух. За стенами стучал дождь, но теперь это не напоминало рыдание. Скорее, колыбельную.
А где-то очень далеко, может быть, в их снах, звенели разбитые бутылки, и два голоса: один твёрдый, другой безумный - смеялись. Но сегодня они смеялись в унисон.