Work Text:
– Угадай, кто! – тëплые ладони ложатся поверх глаз, и Лу Гуан от неожиданности вздрагивает, спиной не почувствовав присутствия друга, не услышав его шагов, будто и не ждал его всë это время.
– Чэн Сяоши, опять за своë?
На дворе середина июня, на часах без пятнадцати двенадцать, на лице напротив довольная улыбка во все двадцать восемь – могла бы быть во все тридцать два, да вот зубы мудрости ещё не выросли. Озорные огоньки пляшут в тёмных глазах, на солнце выкрашенных в совсем золотистые, он и сам весь светится, словно...
– Ты всегда меня узнаëшь, – улыбка становится шире, огоньки ярче, и то нечто, что одноклассницы восторженно называют "бабочками", делает в животе Лу Гуана тройной переворот с переподвыподвертом.
– Как будто кто-то кроме тебя стал бы так делать, – Лу Гуан наигранно закатывает глаза, чем вызывает смех у Чэн Сяоши, и это слишком, слишком настолько, что он и сам не в силах больше сдерживать улыбку – мягкую и едва заметную, такую, с которой родители наблюдают первые шаги детей, старики поддаются ностальгии, а влюблëнные на время выпадают из реальности, заглядываясь на своих избранников.
Ему семнадцать, и, кажется, он впервые влюблëн.
×××
Ему двадцать один, и его руки в крови. Она стекает сквозь пальцы и проливается на пол, красит почти белую рубашку в багровый, въедается в кожу и застывает, леденея, липкая, мерзкая, мёртвая, сковывает суставы, сохнет под ногтями и пропитывает, кажется, сухожилия, мышцы и кости, навсегда прорастая корнями во всё его нутро.
– Прости, – едва уловимая просьба скрежещет по внутренним стенкам черепа, как нож по стеклу, не то прогоняя, не то разгоняя панику; где-то в висках отбивает марш его собственная кровь – горячая, громкая и, к сожалению, живая.
Прости, прости, прости.
– Прости, – извинялся Чэн Сяоши, держа его руку в своей в последний раз.
– Прости, – безжизненно шепчет Лу Гуан тому, кто уже не услышит.
Пройдёт менее часа, и правила, что он усердно оберегал годами, полетят к чертям.
×××
– Чэн Сяоши, Лу Гуан. Я солнце или луна? – влетает Цяо Лин с вопроса, перебивая оповещатель.
– А? Чего это ты, дорам насмотрелась опять? – последнее слово Чэн Сяоши проглатывает: девушка решила не дослушивать и зажала его рот рукой, как делает всегда, когда он много болтает попусту или действует ей на нервы. Он смешно хмурится, дуется и продолжает активно болтать что-то нечленораздельное в сестринскую ладонь.
– Так и знала, что тебя нет смысла спрашивать, – она притворно закатывает глаза, рукой подбрасывая волосы вверх будто-бы-обиженно, и переключает внимание на того, кто, по её мнению, точно ей ответит. Всегда отвечает. – Лу Гуан?
Лу Гуан откладывает книгу, которую давно перестал читать, и, привычно хмуря брови, окидывает подругу внимательным взором.
– Точно сказать не могу, но, наверное, солнце.
– Шаньшань так же сказала. А тест говорит, что я – луна, – она ловко вынимает из кармана телефон и предъявляет Лу Гуану результат онлайн-теста.
– Дай-ка сюда, я тоже хочу пройти, – тянет руки к чужому телефону вырвавшийся из плена девичьей ладони Чэн Сяоши, всё ещё хмурый, но заметно заинтересованный.
– А вот тебе! – вместо телефона он получает лишь сложенные в "фигу" пальцы Цяо Лин.
Чэн Сяоши подрывается с дивана, Цяо Лин бросается прочь, и студия наполняется визгами, смехом и топотом. Будь ты сколько угодно взрослым, в глубине души всегда остаёшься ребёнком.
– Ты солнце.
Умудриться сказать это в случайно возникший момент тишины – Лу Гуан тот ещё везунчик.
Чэн Сяоши вознаграждает его каким-то совсем странно-неверящим взглядом, пристальным и... очарованным, если бы можно было так сказать. Если бы можно было в это поверить. Нельзя. Хочется отвернуться, спрятаться. Вместо этого он смотрит на Цяо Лин, сияющую самой ехидной ухмылкой, какая только замечалась на её лице.
– Вы двое-то точно солнце и луна, – заключает она как-то слишком довольно.
×××
Солнечный свет достигает Земли примерно за восемь минут. Истина, которую Лу Гуан вычитал в детской энциклопедии ещё лет в семь. "Каждый раз, когда ты смотришь на солнце, ты наблюдаешь его прошлое", – как-то так писали в книжке, и это казалось таким непонятным, загадочным и удивительным одновременно. Ошеломляющим.
Лу Гуан часто вспоминает эту фразу, когда смотрит на Чэн Сяоши. Когда думает о Чэн Сяоши. И что-то в груди болезненно скручивается в тугой узел.
Чэн Сяоши – несомненно, солнце. Яркое, лучистое и бесконечно тёплое, тянет свои лучи – согревает, иногда обжигает, но и на солнце бывают вспышки. Дарит свой свет, дарит энергию – отдаёт, отдаёт, отдаёт. Планетам, лунам, людям.
Лу Гуан не считает себя "луной". Он не отражает солнечный свет, он жадно поглощает, впитывая каждую частичку, он – Земля, заурядная планета, что без своего солнца не может существовать.
И каждый раз, когда он смотрит на своё солнце, он наблюдает его прошлое. Потому что ни настоящего, ни будущего у его солнца нет.
×××
Лу Гуан проживает это чëрт знает какой раз. Меняет по минимуму, малейшие отклонения стараясь привести к общему знаменателю, оставляя определëнное будущее, саму определëнность которого и старается изменить. И каждый раз исход один.
×××
– Держи, – Чэн Сяоши сразу же отрывает взгляд от экрана, заинтересованно глянув сначала на Лу Гуана, затем на стакан молочного чая в его руке. ...И проигрывает бой в мобильной игре.
Лу Гуан отпускает смешок.
– Да блин! Сам меня отвлёк и смеётся, – возмущается Чэн Сяоши и бросает телефон рядом с собой, уже протянув руку за чаем.
Чай отдаляется от него.
– Ладно, сам выпью, – Лу Гуан непринуждённо пожимает плечами, уже подносит стакан к губам, с каждой секундой всё медленнее, и не сводит глаз с Чэн Сяоши. Знает, что тот это так не оставит.
– Эй, не-не-не-не! – парень подскакивает с дивана, выхватывает стаканчик из рук и тут же припадает губами к трубочке. И едва заметно краснеет. – Спасибо.
Очаровательный.
– Угу, – Лу Гуан огибает журнальный столик и устраивается с краю дивана, облокотившись на подлокотник и уставившись в книгу.
Чэн Сяоши молча плюхается рядом, отставляет на столик пустой стакан да снова хватает телефон. Что-то увлечённо в нём тыкает – видимо, перепроходит проигранный бой.
И снова проигрывает.
Раздражённо вздыхает. Откидывает голову на спинку дивана и вытягивает ноги, руки расслабленно падают вдоль боков. Вдоль боков и... в паре сантиметров от руки Лу Гуана.
Лу Гуану не нужно отрываться от чтения, чтобы почувствовать. Не нужно, но чтение само не идёт: его правый мизинец, кажется, горит. Горит и лицо, и уши, и это так глупо, что хочется этой самой книгой стукнуть себя по лицу. Он чувствует, как замедлилось дыхание, как ускорилось сердцебиение, как затих Чэн Сяоши. Он не смотрит в его сторону: посмотреть – значит пропасть. Смотрит в книгу. Надо бы перелистнуть страницу для приличия, раз уж решено притворяться, будто ничего особенного не происходит.
Но он не шевелится.
Они оба не шевелятся, пока оповещатель не сообщает о визите Цяо Лин.
×××
Осеннее солнце наполняет комнату тускло-сероватым светом, оконные рамы делят световые пятна на множество частей побольше и поменьше, одно из них неподвижно устраивается на лице. Лу Гуан недовольно хмурится, жмурится и переворачивается на бок, отгородившись спиной от назойливых лучей.
И всё равно открывает глаза.
В комнате тихо. Чэн Сяоши в ней нет.
Старательно игнорируя накатывающий приступ паники, Лу Гуан смотрит на часы. 10:05. Значит, Чэн Сяоши уже спустился вниз. Он ранняя пташка, точно проснулся. Просто спустился. Просто внизу. Должно быть, готовит завтрак. Наверняка так и есть.
Он задерживает дыхание, прислушивается к звукам снизу. Не может расслышать ничего, кроме собственного сердцебиения в висках.
"Всё нормально," – шепчет он сам себе. Чэн Сяоши всегда просыпается раньше. Всегда спускается раньше. Сегодня совершенно обычный день. Не какой-то судьбоносный. Разве что сентябрьский.
Вдох-выдох, жар приливает к голове и пробирается вниз липким потом. Вдох-выдох, бесполезные руки не помогают заглушить стук в ушах. Вдох-выдох, изменения не работают, всё в конце концов возвращается на круги своя. Вдох-выдох, до смерти Чэн Сяоши осталась неделя.
Лу Гуану страшно.
Он боится пережить это вновь. Он боится пережить Чэн Сяоши. Он не хочет его терять. Он так чертовски сильно не хочет его терять. Он задыхается, слёзы беззвучно текут по щекам и шее, заползают под футболку, остывшие, холодные. Ему холодно. Холодно и страшно.
Это нужно прекращать. Успокоить дыхание, вытереть слёзы, умыться. Переодеть намокшую футболку. Если Чэн Сяоши зайдёт и увидит его таким...
Нельзя.
Ни в коем случае нельзя.
Но тело его не слушает, чувства не поддаются привычному контролю. Возможно, он может побыть так ещё немного... Ещё чуть-чуть.
×××
Ему семнадцать, и он бесконечно устал.
Баскетбольный мяч резко выбивает землю из-под ног, и тупая боль разом пронзает лоб и затылок.
Чэн Сяоши – ещё незнакомец – суетится, весь переполошенный, вглядывается в глаза, виновато улыбается, рвётся позвать доктора.
Его рубашка белая. Его радужки сияют солнцем. Его сердце бьётся.
В глазах Лу Гуана не то застывшие, не то свежие слёзы, его тело цепенеет, его руки запятнаны кровью, видимой только ему.
Несколько месяцев спустя что-то во вселенной сдвигается с мёртвой точки, и реальность начинает меняться. Мизерными, микроскопическими на фоне общей бесконечности временного полотна отклонениями она продолжает упорно колоть отчаявшийся разум – может быть, на этот раз – в последний раз – получится... Может быть...
×××
– Лу Гуан, если бы я прыгнул в прошлое за тобой, когда ты... – Чэн Сяоши запинается, пытаясь подобрать слова, голос звучит неуверенно и слишком тихо, словно всё это – скорее громкие мысли, чем озвученное. Лу Гуан, конечно же, слышит, вслушивается в его бормотание, как привык вслушиваться в его дыхание по ночам. Слышит, и сердце бросается в пятки да зрачки расширяются, и лишь бы перед глазами вновь не возникло... – ...Когда мне сказали, что ты умер. Если бы я попытался всё изменить, ты бы... разозлился, да?..
И смотрит растерянно, почти виновато, словно случайно разбивший стеклянную вазу щенок, но в глубине глаз надежда плещется, едва заметная, надломленная.
А у Лу Гуана в горле пересохло и внутри всё замерло, кажется – ни туда, ни сюда не сдвинуться, ни вдохнуть, ни выдохнуть, суставы – несмазанные металлические детали, за пару мгновений проржавевшие намертво.
Разозлился бы он? Разозлился бы за то, что делает сам, загнав чувство вины и презрения к самому себе в дальний угол сознания? Разозлился бы за то, что его не могут отпустить? Разозлился бы за то, что не хотят жить в мире без него?
Через силу удаётся сделать вдох.
– ..Нет.
Глаза Чэн Сяоши расширяются в удивлении-облегчении, шумный выдох срывается с его губ. Мысли об этом явно не давали ему покоя в последние дни.
– Но... Я рад, что ты этого не сделал, Чэн Сяоши.
– А я рад, что ты бы не разозлился. Потому что... – он опускает взгляд, – я убеждал себя, что не вернусь в прошлое. Что не буду пытаться тебя спасать, что так станет только хуже, что ты не хотел бы этого. Но... В последнее время я много думал об этом, и знаешь. Если бы тогда я увидел тебя... не живым. Лу Гуан, я не уверен...
Его голос дрожит. Дрожат его губы, и руки, и такими же дрожащими руками Лу Гуан накрывает его ладони, сжимает в своих, поглаживает подушечками пальцев костяшки медленно, расслабляюще, утешающе. А у самого скребёт под рёбрами, болезненно сжимает лёгкие, лишь в животе что-то отдалённо сладко-тягучее, глупое и совершенно бесполезное.
Чэн Сяоши, возможно, тоже без него бы не смог.
×××
– Лу Гуан... – Цяо Лин теребит рукав своего свитера и как-то заметно напряжённо, словно натянутая струна, присаживается рядом с ним на диван, закусывает губу. Её глаза беспокойно бегают – то ли собирается сказать что-то крайне важное, но не может найти слов, то ли никак не может на что-то решиться. И оба варианта, судя по всему, ничего хорошего не предвещают. – Почему ты... Почему в твоих воспоминаниях... Чэн Сяоши умирает?
Вопрос звучит вполголоса, тихо настолько, чтобы никто не разобрал слов, стоя даже в шаге от них, и громко настолько, чтобы прогреметь в голове Лу Гуана выстрелом.
Она не знает. Она не могла узнать. Ни в одной из прожитых им версий реальности она не знала.
Ни в одной из прожитых им версий реальности его не ранили ножом. Ни в одной из прожитых им версий реальности они не сталкивались с близнецами со сверхспособностями. Ни в одной из прожитых им версий реальности Ли Тяньси не умирала на руках Цяо Лин.
Цяо Лин знает.
Она не должна знать. Она не должна была узнать. Они не должны узнать. В этом нет необходимости. Нет необходимости знать о том, от чего Лу Гуан должен их уберечь. О том, с чем он должен справиться сам. О том, что он застрял где-то между стадиями отрицания и торга и не может сдвинуться с места. Не хочет.
Он молчит. Молчит, потому что нечто невидимое сдавливает лёгкие, молчит, потому что нечего сказать. Молчит и Цяо Лин. Не давит, не торопит, ждёт. Всё понимает.
Её нижняя губа дрожит, кривится неестественно. Лу Гуан зеркалит её выражение, сам того не замечая. Оно само.
А затем она обнимает его. Укладывает его голову себе на плечо, смаргивая слёзы, утешающе проводит рукой по его волосам. И он, всхлипывая, рассказывает ей всё.
×××
Чэн Сяоши выслушивает молча. Не перебивает, не задаёт вопросов. Не стучит ногой, как обычно, когда нервничает. Не шевелится. Не смотрит в глаза.
Рассказать всё было идеей Цяо Лин. Лу Гуан никогда бы не пошёл на это сам: сообщить человеку о том, что он скоро умрёт – как вообще сказать такое? Что, если это сломает Чэн Сяоши? Что, если это нанесёт непоправимый удар таймлайну, и, как следствие, самому Чэн Сяоши? Что, если Чэн Сяоши просто смирится с собственной смертью, настрого запретив Лу Гуану его спасать?..
Но аргументы подруги оказались убедительными, ведь если подумать... Лу Гуан ни разу не преуспел в своих попытках спасти Чэн Сяоши, пока действовал один. Их с Чэн Сяоши силы дополняют друг друга, как две частички одного целого, и они всегда успешно справлялись с миссиями, действуя сообща. И Чэн Сяоши, несмотря на свою импульсивность, действительно хорош в генерации идей и продумывании планов, и, может быть, вместе они смогли бы... Если он, конечно, захочет быть спасённым. Захочет быть спасённым, зная, что он не спас Эмму. Лу Хунбиня, Лю Мэн и маму Чэнь Сяо. Чэнь Биня. Маму близнецов. Ли Тяньси.
"Поговори с ним," – стараясь звучать твёрдо, просила Цяо Лин. "Если это последний шанс". Это последний шанс. Рассказать всё и, возможно, справиться с этим вместе, или, вероятно, потерять его навсегда.
– Я с самого начала знал, что ты что-то скрываешь, – начинает Чэн Сяоши тише обычного, и сердце Лу Гуана по ощущениям замирает. – Я не спрашивал, думал, что однажды ты расскажешь сам. Но чтобы... Я... Не знаю... – запинается, роняет лицо в ладони, замолкает. Ему нелегко. Ему не может быть легко.
Лу Гуан тянет к нему руку, весь к нему тянется, но застывает на полпути: не может сдвинуться, не может решиться, не может позволить себе. Каждый раз, когда Чэн Сяоши было плохо, он был рядом: лёгким прикосновением ладони к плечу, успокаивающими поглаживаниями по спине, молчаливыми объятиями. Сном под одним одеялом после кошмаров. Переплетением дрожащих пальцев. Но сейчас...
– Ты... злишься?..
Он не знает, почему его воспалённый мозг и пересохшее горло выдали именно это. Не мольбу о прощении, не пресловутые слова сочувствия, не бесполезные попытки поддержать, а это. Было бы славно уметь брать слова назад да не открывать больше рот, да вот...
– ..Нет.
"Нет".
– Знаешь, всё это... объясняет, почему иногда ты смотришь на меня так, будто... – Чэн Сяоши задумчиво отводит взгляд, словно пытаясь ухватить наконец мысль, что вертится на кончике языка, но не хочет никак облекаться в слова. – Будто скорбишь.
×××
Раскрытие правды не изменило ничего, но изменило всё. Не в отношениях, разговорах и ежедневной рутине. Оно в поджатых губах Цяо Лин, смотрящей на своего брата тяжёлым, болезненным взглядом. Во взглядах Чэн Сяоши, задерживающихся на Лу Гуане чуть дольше обычного. В напряжённых плечах, нахмуренных бровях, натянутых нервах. Словно массивная грозовая туча нависла над студией и давит, и душит, перекрывает воздух.
Чэн Сяоши, как обычно, приготовил завтрак. Лу Гуан, как обычно, благодарит его. Они едят, как обычно, в гостиной на первом этаже. Лу Гуан унесёт со стола, вымоет посуду, и, как обычно, студия начнёт свой рабочий день.
– Нам нужно придумать план, – неожиданно нарушает наэлектризованную тишину Чэн Сяоши. Решительно. Лу Гуан поражённо хлопает глазами.
– То есть, ты...
– Я много думал обо всём, и... Я не считаю себя... заслуживающим спасения. Я ничем не отличаюсь от Эммы или мамы Ли Тяньси. Но когда я думаю о Цяо Лин и... о тебе. О том, через что ты прошёл ради меня, и сколько раз... О том, что ты всё-таки рассказал мне всё, и я... Не хочу, чтобы твои усилия пропали даром.
Покрасневшие глаза Чэн Сяоши сияют в отблесках пасмурного солнца, неровное дыхание содрогает ссутулившиеся плечи, и Лу Гуан чувствует, как колючий ком в горле, мешающий дышать с момента их первого разговора обо всём, набухает, перекрывает глотку и взрывается, наконец, электрическим импульсом разбегаясь по нервам, неукротимым потоком разливаясь по венам, проникая сквозь тонкие мембраны в каждую клетку тела, проливаясь солёными слезами – впервые за бесчисленное количество дней, месяцев, лет по кругу солёными, а не горькими.
– Спасибо, – сдавленно шепчет сквозь судорожные всхлипы, так, что и не разобрал бы никто, кто не Чэн Сяоши. "Ты – всё для меня," – хочется сознаться, но не стоит, нельзя, не сейчас.
Но Чэн Сяоши наверняка поймёт и без слов. Может быть, уже понял: в его выражении столько чувств, столько всего – во влажном блеске его глаз, в изгибе бровей, в печально-сочувствующей улыбке, искренней и нежной, от которой внутри всё сжимается, перепутанное, перекрученное. И будто бы есть на его губах ещё что-то невысказанное, рвущееся наружу, но сдержанное – но нет, наверное, показалось, конечно же, показалось.
Чэн Сяоши лишь молча тянет его на себя и позволяет утопить своё плечо в слезах.
×××
Тринадцатое сентября. 00:05.
Лу Гуан в слезах прижимает к себе Чэн Сяоши, и Чэн Сяоши обнимает его в ответ. Сминает пальцами его рубашку, ладонью проводит по растрёпанным волосам, шепчет что-то едва различимое, успокаивающее.
Живой.
Они сделали это. Они сделали это вместе. Лу Гуан пока не может поверить, но они это сделали. Победили. Одолели судьбу. Перевернули с ног на голову само время.
И Вселенная не разрушается. В Землю не врезается метеорит. Пространственно-временной континуум не разрывается, всасывая, словно чёрная дыра, в образовавшуюся брешь всё сущее. Судный день не наступает.
Просто одежда Чэн Сяоши не пропитана кровью. Просто его руки тёплые. Просто его сердце колотится так шумно, что Лу Гуан слышит, не вслушиваясь. Просто его дыхание сбившееся, но это пройдёт. Успокоится. Ведь он жив. Главное, что он жив.
Им звонит Цяо Лин, всё это время следившая за спасательной операцией через фотографию. Радуется, поздравляет, заявляет о завтра же состоящейся вечеринке только для них троих. Тоже плачет.
И Лу Гуан вдыхает. Вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает, хватаясь за запястья Чэн Сяоши и сжимая отчаянно, может, сильнее, чем нужно, чтобы прощупать пульс, и Чэн Сяоши перехватывает его ладони, переплетает пальцы и гладит размеренно, ласково, пока дыхание не выровняется, пока тело не перестанет дрожать.
– Лу Гуан... Всё позади, слышишь, Лу Гуан? – шепчет тихо, умиротворяюще, почти убаюкивающе. Лу Гуан не хочет спать. Лу Гуан боится проснуться утром и обнаружить, что всё было сном.
– Никогда... больше не оставляй меня. Пожалуйста.
Чэн Сяоши выглядит... ошарашенно.
Лу Гуан успевает открыть рот, чтобы извиниться за неуместную просьбу, как Чэн Сяоши, кажется, удаётся собрать себя вновь по кусочкам, и он улыбается самой искренней и нежной улыбкой на свете.
– Значит, теперь точно партнёры навеки? – полушутливый вопрос, но в голосе столько надежды.
– Теперь точно.
И вновь Чэн Сяоши смотрит неверящим взглядом, ртом хватает воздух, будто хочет что-то ответить, да слов не находит, и Лу Гуан может поклясться, что кончики его ушей порозовели. И у самого – будь неладна его бледная кожа – кровь приливает к щекам.
И в следующее мгновение оба тонут в глазах друг друга.
×××
Ранние утренние лучи пробиваются сквозь оконные стёкла без приглашения и ложатся на лицо, щекочут нос, заставляют веки смешно подёргиваться. Лу Гуан, всё ещё сонный, головой туда-сюда на подушке вертит, хмурится, пытается спрятаться от этого естественного кошмара всех любителей поспать подольше. Перевернуться бы на бок к окну спиной, да и дело с концом, но что-то мешает.
Что-то тяжёлое и тёплое давит сверху на грудь, на плечо да на бёдра, тихо сопит и время от времени только теснее жмётся, загребая себе его руки, ноги, шею. Но это не пугает. Не раздражает. Совсем наоборот – заставляет в ответ прижимать крепче, льнуть навстречу теплу, дышать спокойнее.
Когда он наконец открывает глаза, "тяжёлое и тёплое" уже не спит. Щекой прижимается к его груди и наблюдает, улыбаясь чуть смущённо, когда его замечают.
– Ты рано сегодня, – мурлычет Чэн Сяоши ещё хриплым спросонья голосом, и Лу Гуан тянется к нему, запускает пальцы в распущенные на ночь волосы. Лёгкие тёмные завитки непослушно торчат в разные стороны. Он отвлечённо накручивает их на мизинец.
Чэн Сяоши перехватывает его руку, пока пряди не пришлось распутывать, и неспешно подносит к губам. Пристально смотрит в глаза. Медленно целует каждую фалангу. Затем внутреннюю сторону ладони. Затем запястье.
Лу Гуан краснеет.
– Сяоши...
– Мм?
Дразнится. Хитрый. Довольный. Невыносимый.
Лу Гуан мечется между желаниями зацеловать его до беспамятства и бросить в него подушку.
А Чэн Сяоши времени зря не теряет – забрал себе уже вторую руку и теперь её целует, не разрывая зрительного контакта, каждого сантиметра кожи губами касается.
Приятно. До мурашек.
– Мы такими темпами не встанем...
Слабый протест. И Чэн Сяоши это знает. Аккуратно опускает его руку, поднимается на локтях, ловко подтягивается вперёд, мимоходом, не удержавшись, целуя в плечо.
– До открытия ещё куча времени.
И накрывает его губы своими.
×××
Солнечный свет достигает Земли примерно за восемь минут. И каждый раз, когда ты смотришь на солнце, ты наблюдаешь его прошлое. Но всё это больше не имеет значения.
Потому что его солнце целует его по утрам и ежедневно готовит завтрак. Его солнце закупает продукты по вторникам и пятницам, а по дороге домой, если остаются деньги, покупает обоим бабл-ти. Его солнце временами играет с ним в баскетбол на пустой школьной площадке и поёт в караоке с Цяо Лин. Его солнце светит ему в настоящем.
И будет светить в будущем.