Work Text:
Он даже не сразу понял, что видит сон — толкнулся каблуком в облицованные сосной стены, утёр со лба испарину, прищурился. Полумрак давил духотой: жара наслаивалась недвижными слоями до самого того, что здесь было потолком — ещё одной стеной, нахлобученной перпендикулярно остальным. Как это его занесло сюда, в подвал анонимного зажиточного купчика; крепенький, основательный, просторный, вытянувшийся вглубь невообразимо далеко, и почему-то с умыслом пустой…
Или не совсем пустой.
— Ричард, — вдруг позвали его, и он замер.
Ричард — пощёчиной. Имя, «эхо которого умирает в городе, где на дуэлях никогда не дрались честно», насмешливо заметил однажды Придд, и Ричард помрачнел, удручённый собственной неблагодарностью — но он был не виноват в том, что его эр не терпел настойчивую мошку и брезгливо сбрасывал её движением шпаги. Не виноват же!
Ричард обернулся и приоткрыл запёкшиеся губы, судорожно прижавшись лопатками к равнодушному дереву. Бежать было некуда: в кошмаре каждый предмет терял вещественность, и даже каменная кладка пола предательски промялась под сапогом. «Не уйти отсюда. Не уйти от меня», — шепнул тот же голос, и Ричард отчётливо понял: будет плохо.
«Будет так плохо, — согласился голос, — как тебе ещё не было никогда».
Стоявшая напротив фигура обозначилась в полумраке. Лицо, похожее пустотой на сиротливый пропуск на месте выбитого зуба, вдруг обрело индивидуальность. Одушевлённый ужас был ангельски-нежным и голодным, голодным как бешеная собака, и губы его были красными от крови, точно он от души порезвился где-то под плахой, и из глаз его лились слёзы и тёмный свет, что опалял всё, чего касался — «когда свернутся небеса, как свиток опалённый…», пронеслась в голове некстати последняя книжка, которую он читал… В той, кажется, беззаботной жизни… Давно.
Обживая человеческую плоть, Изначальная Тварь улыбнулась Ричарду. Кожа пошла рябью, будто под ветерком хмурилось домашнее озеро; озеро, которое Ричард больше никогда не увидит, потому что живым из этого кошмара не выбирался ещё никто. Каменная кладка подобострастно выгнулась и кинула Ричарда на колени. От удара ссаженные ладони заныли — шрамик на правой руке открылся по старой ране, в которой весело запузырилась свежая кровь. Горячо. Больно.
— Клятвопреступнику и должно быть больно, — ласково, словно ребёнку, объяснила Тварь, не размыкая губ, — ты этого заслуживаешь. Ты ведь предашь того, кто был к тебе добрее всех. Это хорошо. У подлецов свой неповторимый, дивный вкус, — она кивнула Ричарду с благосклонным интересом.
От гнева у Ричарда прорезался голос:
— Это его вина! Если я и предам, то он сам будет виноват!
Как они все не видят, что Ричарда вынуждают действовать, заставляют идти на подлости, пеленая в сети своих заговоров!
Тварь издала скрипучий визг — хихикнула. Ричард завозился, пачкая кровью камень, но грубо обтёсанные плиты не отвечали на зов Повелителя, и оставалось лишь отползти в очередной тупик этого жуткого подвала; скулить, повизгивая по-заячьи, неподобающе его высокому роду, имени, предкам, которые каторжным ядром волоклись за ним, плевать на них сейчас — лишь бы спрятать голову, выставить спину, плечи... Что угодно, чтобы начали жрать не с головы. А начнут непременно, говорила Тварь своей ухмылкой. Она проголодалась: сколько же времени прошло с её последней трапезы... Ничего. В Закате время не имело никакого значения.
Ричард с усилием сложил губы, «Создателю Всего Сущего, в смирении и трепете ожидаем тя…», но молитва умерла, так и не родившись. Здесь царила могильная тишина. Не скреблись даже вечные подвальные мыши, которых было не вытравить и из особняка Первого маршала Талига — да сейчас Ричард обрадовался бы даже отвратительной лаикской крысе! Хоть кого-то живого, умоляюще подумалась, пожалуйста, потому что в хищнике напротив живого было не больше, чем в накалённом от выстрела ружейном дуле.
Тварь продолжала улыбаться. Улыбка растягивала рот всё дальше и дальше, пока лицо не треснуло: человеческие суставы и связки не выдержали нагрузки. Нижняя челюсть отпадала всё ниже — чтобы проглотить Ричарда целиком, конечно же. Тварь сбрасывала кожу, волосы, весь свой скверно сидящий костюм из плоти, неуловимо меняясь. Скоро Ричард узнал ямочку на щеке. Затем — сколотый клычок, тёмную прядь на лбу; то, что тысячи раз видел в зеркале… Тварь превращала себя в него. Следующий, кто войдёт в её охотничьи угодья, встретит чудовище с лицом Ричарда, а ему останется лишь непроницаемое забвение, пустота, neoinitheachd, небытие без надежды на прощение. Ричард понял это совершенно чётко.
И ещё понял, что может встать.
Полумрак рассеивался. Зловещая тьма выцветала до безобидной серости бумажного листа. Повеяло холодком. Что-то стремительно стирало это место из воображения Ричарда.
Он моргнул.
Тварь тоже почуяла неладное, точно корова с осторожными глазами при сухом щёлканье пастушьего кнута, — повернула голову, хрустнув сломанной человеческой шеей, и посмотрела назад, явив Ричарду тёмно-русый затылок с выпущенным на шею вихром. Вслепую поводила одолженным лицом и вдруг зашипела и снова обиженно развернулась, словно пыталась взять Ричарда в свидетели этого беспорядка, только взгляните, что творится! — но сливочная кожа, пышущая здоровым румянцем, уже иссыхала; глаза под набрякшими веками — не его серые, но мутные, влажные от слёз — ввалились, а сквозь следы нетленных слёз проступили пурпурные пятнышки кровоподтёка. Плоть на костях обмякла. Тварь таяла на глазах, как медуза на раскалённом песке, и обиженно щёлкала языком, пытаясь обуздать смертельную судорогу.
Ричард едва не поскользнулся, но опрометью бросился прочь: иногда лучшее и по совместительству единственное, на что хватает духу, это ретироваться, пронеслось в голове прохладным голосом, и быстрее, быстрее, быстрее, юноша. Его новорожденная в робком свету тень бежала с ним рядом по лопнувшим каменным плитам, потерявшим вдруг всё свою значение. Прочь. Ричард мчался на голос, который звал его так раздражённо, будто говоривший уже потерял терпение; вот-вот дёрнет за вихор... Ричард проломился сквозь стены, будто они были из бумаги, выбивая щекотную, совсем не страшную пыль, закашлялся — и проснулся.
Горячая слеза стекла ему в ухо. Ричард шмыгнул носом и подышал в раскалённой полутьме наждачным ртом. Воды. Вслепую он нашарил графин на прикроватном столике и замычал от наслаждения.
Он снова был дома.
Ричард знал эту комнату. Знал этот долгий часовой бой. Эту огромную кровать с изголовьем прорезных ласточек. Дом Ворона стал и его домом, ничего не поделаешь, и никогда ещё Ричард не был так счастлив угадать плотно задёрнутые портьеры с тенью воронова крыла; комод, полный его батистовых сорочек, и этюд Коро в кинжале лунного света напротив.
И даже здесь его ещё трясло от ужаса. Сколько Ричард просидел так, прижав к себе тонкое одеяло, он не знал. Всё казалось смутным, расплывчатым, будто смотришь сквозь пелену саккотного дыма на притон в Яблоневом переулке: вот оно было, чудовище, пришло за ним из кошмара, «меня спугнули, но я закончу свою трапезу» — улыбалось в углу его огромной спальни, рождаясь из темноты. Нет — оно сутулилась горбом шкафа, извивалась ковриками на полу, припадало под разлапистой кушеткой прочь от света… Свет.
Не зажигая заплаканной свечи, с которой в третий раз перед сном перечитывал «Плясунью-монахиню», Ричард прямо в одеяле проволокся до подоконника и рванул створки. Запыхавшаяся от ветра сирень, лунный свет и музыка одновременно ворвались сквозь оконное ребро — эту музыку он должен был услышать сквозь сон, но почему-то слышала её лишь Тварь, подумал Ричард, забыв, что она была рождена только его страхом.
Темнота расколыхнулась. Кошмар отступил, но Ричард не торопился вернуться в раскалённую постель, наискосок застеленную луной, и устроился на подоконнике, подставляя ночной прохладце плечо, локоть, вспотевшее от страха горло. Пустоту между широкой, на кэналлийский манер, рубашкой и спиной приятно продуло — сквознячные пальцы огладили позвоночник, и это было почти так же хорошо, как если бы прикасались по-настоящему.
Лежащая замертво Оллария ждала рассвета, но из обмелевших окон только и удалось зачерпнуть, что замощённого двора в лиственном венке. Рядом с сиренью росло каштановое дерево, чьи ветви дотягивались от спальни Ричарда — спальни герцогини Алва, которую он не мог и не хотел занимать — до кабинета Рокэ, откуда лилась музыка.
Гитарный перелив был Ричарду знаком. Он мысленно разложил на созвучия движения пальцев, собранных жёсткой щепотью, словно в молитве, и устроил голову на скрещённые руки. Зажмурился, весь обратившись в слух, чтобы не упустить ни единой ноты — как той ночью, когда услышал эту песню впервые.
***
— «Cría cuervos y te sacarán los ojos». Моё сочинение. «Вскорми воронов, и они выклюют тебе глаза». Хотя для ослепления достаточно, впрочем, и воронёнка.
Рокэ нахмурился — лоб избороздили морщинки. До Варасты их не было, но они очень шли Рокэ с его выбритыми в синеву щеками, острыми скулами и ледяными волчьими глазами. Непривычная, неприятная красота, чуждая, чужая, снова сказал себе Ричард, но насмотреться не мог: Рокэ был до боли хорош собой, как обещание счастья, что на самый бьё, но всё же ускользает из жадной руки... Чары рассеются, когда эр Август терпеливо разъяснит Ричарду все дыры в порочной логике предателя Алвы и обнаружит яд во всех его деяниях — от спасённой руки до подаренной белой лошади и того удивительного факта, что если Ричард засыпал в кресле в кабинете своего эра, то всегда оказывался поутру в своей постели, будто ещё чувствуя, как несли его неласковые руки…
Но до следующей встречи с эром Августом было ещё так далеко.
Ричард стиснул шёлковые коленки. Он честно пытался смотреть в налитый каминным огнём паркет, в стену или в завешенное окно, — Рокэ никогда не задёргивал шторы, только в грозу, только если Ричард был здесь... — но взгляд всё равно соскальзывал на Рокэ: вот он, великий секрет непротивления красоте, когда воля слабеет перед лицом совершенства. Даже ночью невозможно было застать Рокэ врасплох; сонным или неприбранным, будто он вовсе не спал, каждый раз замышляя новое коварство. Особенно в такие грозовые ночи, как эта.
Ричард завозился в кресле.
Трус он был. Правильно говорил этот мерзавец Придд. Ричард столького боялся — позорной смерти, грозы, горбатой старухи на Птичьем мосту, зелёного луча на закате; юноша, преломление света, ничего более — бился с ним Рокэ, выкладывал подогретые, чтобы не измарать кожи, газеты — наука! но после махнул рукой, только в сердцах хлопнул крышкой письменного стола, будто пощёчину отвесил. Дремучий Надор. Дикарство. Теперь в грозовые или просто — страшные — ночи Рокэ читал вслух; проекты неинтересных указов или деловые письма, хмыкал, советовался с медвежьей головой прикаминной шкуры, или пел — если был в хорошем настроении (что бывало редко: по Талигу прокатывалась волна недовольства, упругая, горячая, полная голода и дурной крови; с житницей империи всё-таки нехорошо вышло, шептались, нескладно). Но сейчас песня билась в его руках, словно живая. «Воронёнок, — говорила она, — спи крепко, время расправить крылья ещё не пришло». Придёт ли?
Мелодичная фраза прямела, туго натягивая форшлаг. Рокэ перебрал струны и задумчиво закончил:
— «Истекай кровью, любящее сердце! Воронёнок, которого ты взрастил, скоро с тобой покончит».
К щекам прилила кровь. «Воронёнок» медленно жгло грудь, но то был приятный, пусть и стыдный жар. Это ведь было о нём? Ну пожалуйста, пусть это будет о нём. Это бы значило, что Ричард Окделл задержался в жизни великого Рокэ Алвы настолько, чтобы хотя бы намекнуть на своё присутствие в тени его великой фигуры... Это бы значило, что Ричард принадлежал этому недружелюбному, холодному человеку — и никто не смог бы отнять у Рокэ то, что было его. Никакой кошмар. Даже тот, что Ричард выдумал сам.
Ричард свернулся калачиком на подоконнике; нерождённый ребёнок в бархатной утробе портьер — в ожидании лучшего мира. Волосы ерошил ветер, переложенный музыкой, и в этот раз сон был радостный. Цветной.
Там не было стен. Не было глухого подвала. Не было Тварей. Ричард шёл к реке: земля была мокрой, и трава прохладным поцелуем льнула к босым ступням. Рассанна прогревалась на солнце до самого дна, в отличие от замкового озера, леденящего в любую погоду; и пахла сладко: тёплыми травами и костровым дымом. Ричард ринулся в эту сладкую воду, разделив гребешки волн на пробор. Река повторяла каждый изгиб тела, поддерживала на плаву сгоревшие от степного пекла плечи, натруженные лошадью бёдра. Закатившийся в ущелье солнечный самородок ещё пустил светлую рябь по туго натянутым волнам, и Ричард с головой нырнул в медовую глубь. Там он с наслаждением, один на один, бился против течения, не оставлявшего попыток забрать его в Сагранну, где, грузная и медленная, Рассанна крепчала, становясь в стрежень тонкой и злой. Но туда Ричарду было нельзя. На берегу его ждали. Кто-то возился там, разжигал костёр, тихо ругаясь на незнакомом языке, когда искра отказывалась выбиваться, и звал Ричарда с раздражённым окриком в голосе, «юноша, ну что так долго?»
Ричард в реке улыбнулся. Ричард, спящий на подоконнике, поудобнее устроил голову на прилежно сложенных ладонях. Песня текла над особняком, отбрасывая невидимый свет — прочнее свинца, и ни одна тварь не смогла бы сквозь него пробиться. «Снова приступ бурного северного воображения?», — заметил бы Рокэ, не умеряя жестокость, и продолжил бы играть — бессонную ночь за бессонной ночью.
Ричард рассмеялся и, загребая мелкую прибрежную волну, поплыл быстрее — на голос и музыку.
Темнота осталась. Но страшно больше не было.