Archive of Our Own

Chapter Text

Стоит увидеть Хогвартс-экспресс в этом году, как внутри тут же поселяется странное чувство.

Вообще-то, в планы Сириуса не входит быть излишне драматичным по этому поводу, ладно? Он отлично осознает, что увидит поезд еще не раз: когда будет ехать на рождественские каникулы, на пасхальные, когда будет уезжать из Хогвартса в последний раз и наверняка превратится в сопливую размазню по этому поводу.

В свою защиту Сириус может сказать только, что уверен.

Джеймс будет точно таким же.

Они наверняка разревутся друг у друга на плече прежде, чем сесть в поезд, будут во весь голос выть, как две несчастные старушки, похоронившие только что своих шпицев и, Мерлин великий, откуда у него в голове вообще такие сравнения.

Но, возвращаясь к сути.

Пусть Сириус и осознает, что ему еще предстоит на Хогвартс-экспрессе прокатиться – это все-таки последний раз, когда он садится в поезд, чтобы начать новый учебный год. Такого больше не будет. Так что он все-таки может быть побыть немного драматичным по этому поводу! Это было невероятно эпичные семь лет!..

Ну, пока что шесть – но Сириус уверен, что седьмой по эпичности побьет все шесть предыдущих вместе взятых.

Иначе не может быть.

Они с Джеймсом точно оставят свой след в истории Хогвартса – уже оставили и пусть попробует кто оспорить, но теперь самое время эффект закрепить.

Все равно сердце сжимается каким-то одновременно и предвкушающим, приятным, но и странным, тревожным чувством. Их последний год за стенами замка – а потом взрослая жизнь, полная ответственность за самого себя, война…

Нет, вот об этом точно не время думать.

Не хватало еще испортить ностальгический о-пресвятые-мерлиновы-бубенцы-я-в-последний-раз-еду-на-Хогвартс-экспрессе-в-начале-учебного-года-спасите-помотиге момент мыслями о какой-то там идиотской войне.

Без того этих мыслей хватает.

Когда Сириус уже собирается повернуться к Джеймсу и сказать ему что-то совсем не драматичное, или умеренно-драматичное, или оправданно-драматичное, в общем, неважно – он ловит себя на том, что взгляд его против воли скользит по толпе и анализирует увиденное. Нет, Сириус совсем никого не ищет. Ни капли. С чего бы ему кого-то искать?

За исключением того, что...

Взгляд наталкивается на Вальбургу Блэк, которая, пусть и не особенно высокая – но своей горделивой осанкой, мрачной аурой и презрительным-ко-всему-сущему взглядом выделяется в любой толпе. Ну, это точно не то, что Сириус искал, так что он с отвращением морщится.

Была бы его воля – вообще не пустил бы ее на платформу девять и три четверти. Или в принципе к любым адекватным людям – она одним своим присутствием понижает уровень адекватности всей этой станции.

Когда эта сука сдохнет наконец – Сириус устроит вечеринку, спляшет на ее могиле и никто не смеет его винить.

Зато благодаря тому, как быстро находит Вальбургу – ему также быстро удается найти и другого человека, который выделяется в толпе уже куда меньше, хотя мог бы, вообще-то, если бы захотел, но по каким-то абсурдным причинам ему всегда нравится быть неприметным.

Регулус.

Которого Сириус, конечно же, тоже не искал.

От вида которого у Сириуса, конечно же, не сжимается болезненно сердце.

Стоит увидеть которого – и Сириусу, конечно же, не хочется тут же зарычать, ощетиниться, броситься на Вальбургу, оторвать ее от своего младшего брата, швырнуть на пути, отсалютовать машинисту, мол, трогай, и наслаждаться хрустом ее костей под рейками поехавшего вперед Хогвартс-экспресса.

…ладно, может, чуть-чуть и хочется.

Ах, это могло бы стать лучшим звуком, который Сириус когда-либо слышал!

Нет, он совсем не кровожадный и не наслаждается чужими страданиями, просто речь идет о Вальбурге – она заслуживает любых возможных страданий. Особенно, когда тянется своими иссушенными, по-паучьи длинными пальцами к галстуку Регулуса, поправляя его с постной миной, потому что, по ее мнению, все, конечно же, должно быть идеально, до самого последнего штриха.

При этом неважно, что галстук и без того лежал так ровно, будто по линейке вымерялось – с Регом никогда иначе и не бывает. Но это же Вальбурга. Она обязательно найдет, до чего доебаться, даже если объективно доебаться не до чего.

Обнять своего сына на прощание прежде, чем отправить его на шестой – для Рега – год обучения?

Какая мерзость.

С построй миной поправить ему напоследок и без того идеально лежащий галстук, попутно за что-то критикуя – а Сириус уверен, что именно это и происходит, когда видит движение губ Вальбурги?

Это с радостью!

Это – когда всегда!

Так может ли кто-то винить Сириуса за желание выцарапать ей глаза ногтями, безо всякой палочки, чтобы взбесить еще и тем, как расправляется с ней отвратительными маггловскими методами? Если кто-то и собрался бы винить – то был бы послан далеко…

В запретный лес.

Как-то так.

Но в то время, как сам Сириус отшатнулся бы от Вальбурги, ослабил бы галстук, специально заставляя его сидеть еще кривее прежнего, взъерошил бы волосы и широко улыбнулся в ответ на ее бешенство – Рег стоит там, смиренно терпит с непроницаемым выражением лица, что-то коротко отвечает, судя по движению губ, а Сириус, хоть и не может слышать его на таком расстоянии, все равно слышит, как в ушах у него отдается равнодушный бесцветный голос…

…да, мама.

…конечно, мама.

…как скажете, мама.

Потому что вот такой он, Рег – образцовый сын, именно такой наследник благороднейшего и древнейшего, каким должен был стать сам Сириус.

Всегда правильный.

Всегда идеальный.

Всегда ведущий себя и поступающий именно так, как окружающие от него ждут, без всяких там бунтов, скандалов, сопротивления.

Может, ему как раз это нравится – быть наследником, и именно этого он всегда хотел. Ну а Сириус, когда сбежал от всего пресловутого, блэковского наследия – предоставил ему шанс получить желаемое. По итогу они оба оказались именно там, где хотели бы быть.

Каждый сделал свой выбор – каждый пошел той дорогой, которая ему нужна.

Нет причин для сожалений.

Тогда почему сердце с каждой секундой сжимается только болезненней и болезненней?

А потом взгляд Рега, до этого без какого-либо выражения направленный перед собой – вдруг безошибочно находит Сириуса, будто мелкий поганец всегда знал, что старший брат за ним наблюдает.

Они смотрят друг на друга всего какую-то секунду, но этого хватает, чтобы схватка на сердце сжала сильнее, чуть не превращая в кровавое месиво. В прошлом году они практически не пересекались, а этим летом в тот проклятый мрачный дом Сириус больше не возвращался – спасибо Поттерам за то, что приютили, дали крышу над головой, приняли его так, будто он им родной. Все это не ощущается заслуженным, но все нутро переполнено благодарностью к ним, воплощающим настоящую семью.

Теплую, светлую и заботливую.

Вместо того уродливого, гнилого подобия семьи, в котором пришлось расти.

Так что только сейчас Сириус может в полной мере увидеть, насколько Рег вытянулся, окреп, закалился, еще сильнее оброс острыми углами, весь такой гордый и невозмутимый, куда только делся тот щуплый мальчишка, который приходил к нему в комнату по ночам прятаться от кошмаров.

Теперь это уже больше мужчина и сердце щемит братской гордостью, в чем ни смысла нет, ни права на это нет.

Потому что Рег – все еще приверженец чистоты крови, презирающий магглов и магглорожденных, идущий строго по заветам их чокнутой семейки. Потому что Сириус – не там, не рядом с ним, не может его от всего этого защитить, позаботиться о нем, наблюдать с гордостью за тем, как он вытягивается и крепнет.

Братья ли они еще вообще?

Скорее уж друг другу никто.

Остались давно в прошлом те дни, когда вдвоем по ночам сидели на кровати Сириуса, перебирали карточки от шоколадных лягушек или играли во взрывающиеся карты, оба не в состоянии уснуть, пытаясь отогнать кошмары друг друга.

То время уже не вернуть.

Сами дни возвращать и не хотелось бы, учитывая, сколько в них тьмы и боли. Зато вот такие моменты…

Но все равно сейчас, пока пересекаются взглядами, на мгновение забываются все те непреодолимые пропасти, которые пролегли между ними, и Сириус непроизвольно дергается вперед, туда, к нему навстречу… вот только Рег уже отворачивается от него, совсем не изменившись в лице.

Будто просто случайно наткнулся взглядом на какого-то незнакомца, тут же от него отвернувшись.

Резко остановившись, Сириус проклинает себя за секундную слабость. Что вообще собрался делать? И впрямь швырнуть Вальбургу на рельсы? О, Рег был бы так невероятно благодарен ему, наверняка потом посылал бы жизнерадостные посылки в Азкабан!

Почему Сириусу вообще не плевать?

Да плевать!

Абсолютно!

Но внутри, помимо чувства предательства, также просыпается и чувство вины.

Все-таки Рег – единственный человек во всем мире, кто может заставить Сириуса ощущать себя одновременно и предателем, и преданным.

Идиотизм какой-то.

Этот мелкий поганец сам захотел остаться в том прогнившем, мрачном доме и продолжать верить в прогнившие, мрачные тезисы о чистоте крови, которые изрекает их чокнутая семейка – его право.

Ну а право Сириуса от всего этого отказаться.

Невпечатленно и равнодушно хмыкнув – действительно равнодушно… ой, да заткнитесь все! – он отворачивается, чтобы наткнуться на очень уж понимающий, немного грустный взгляд Джеймса, который уже открывает рот…

Но – нет.

Ни за что.

Вообще-то, Сириус привык делиться с ним всем на свете, готов выпотрошить себе душу, разложить на составляющие и продемонстрировать ему, своему лучшему другу, брату, платонической родственной душе.

Но Рег – это запретная тема.

Его Сириус очень демонстративно ненавидит… ну, то есть, действительно ненавидит, так что просто демонстрирует очевидное и настоящее. Знает, что Джеймс не особенно-то на его представление… в смысле, на реальность в его исполнении и ведется, но они об этом не говорят.

Никогда.

Потому что ему Сириус врать в лицо не сможет, да и не захочет – кому угодно, но только не Джеймсу, – но понимает: если хотя бы заикнется о том, что ему, может быть, только мо-о-о-о-ожет быть, не совсем плевать на мелкого-паршивца-который-по-недоразумению-также-его-младший-брат, то другой брат, не по крови, но по духу и выбору, тут же воодушевится, воспрянет, и примется составлять планы того, как им вырвать Рега из цепких лап Вальбурги.

А это бессмысленно.

Он находится именно там, где хочет находиться – так что они могут сделать? Видеть, как Джеймс поймет, что все его планы обречены на провал, каким разочарованным и расстроенным будет он, не привыкший никогда и ни в чем проигрывать – Сириус не хочет.

Если он может защитить хотя бы одного из своих братьев – то сделает это.

Ну а второй…

Его Сириус ненавидит, равно как и всю остальную свою поехавшую семейку, так что ему остается только остановить Джеймса прежде, чем тот скажет что-нибудь из того, о-чем-они-не-говорят.

– Ну как, Поттер. Готов сорвать Хогвартсу крышу тем, каким эпичным будет наш последний год? – с показательным весельем спрашивает Сириус, растягивая губы в широкой, лучезарной улыбке, увы, лишь наполовину искренней.

Конечно, Джеймс это отлично улавливает и в глазах у него на секунду мелькает огорчение, но затем он все-таки ухмыляется в ответ, забрасывает руку на плечо и тоже весело говорит:

– Думаю, крыша Хогвартсу еще пригодится, но, уверен, мы придумаем что-нибудь поэпичнее.

Потому что это Джеймс, он всегда готов выслушать Сириуса, побыть его персональной жилеткой для слез, соплей и стенаний, потому что к боггарту это дерьмо про Блэки-никогда-не-плачут-это-для-слабаков – сдерживать свои эмоции, вот, что для слабаков! – и поддержать его буквально во всем, но никогда не давит и не лезет, если тот пока что не в состоянии о чем-либо говорить.

Очередная причина в бесконечном списке причин, почему Джеймса Поттера стоит любить абсолютной безусловной платонической любовью – трактат на тысяча сто тридцать четыре страницы, авторство Сириуса Блэка, все еще продолжает пополняться.

Так что он решительно выбрасывает из головы Вальбургу – это с радостью, – и Рега – это куда сложнее, но никому не нужно знать, – и сосредотачивается на здесь и сейчас.

Потому что, вообще-то, этот раз, когда на платформу Сириус прибыл с Джеймсом и его семьей – идеален в своем роде. Это не мрачная презрительная Вальбурга с ее поправлянием-и-без-того-идеально-лежащего-галстука, это не равнодушный холодный Орион, который всегда был слишком занят для такой ерунды, как провести своих сыновей в школу.

Это родители Джеймса – теплые, искренние, улыбающиеся им, улыбающиеся Сириусу так, будто он тоже часть их семьи, такой же их сын, как и Джеймс.

Если от этого чуть-чуть щиплет в глазах…

Никому тоже не нужно знать.

Момент идеальный, и его идеальность совсем не надкалывает то, как сильно Сириусу хотелось бы, чтобы Рег стоял здесь, рядом с ним, а не там, под прицелом презрительного мрачного взгляда Вальбурги.

Потому что ему не хотелось бы.

С чего бы?

Пф-ф.

Да он бы никогда!..

Сложнее всего в этом, к сожалению, убедить самого себя.

Но Сириус решительно настроен игнорировать с этого момента людей-которых-он-предпочитает-не-называть и концентрируется на разговоре перед ним.

Кажется, как раз в подходящий для этого момент.

– …будьте осторожнее в поезде на этот раз, ладно? Мы надеемся, что они откажутся от этой абсурдной, возмутительной идеи, но… – не договорив, Флимонт, отец Джеймса, поджимает губы, обмениваясь с Юфимией, его женой, помрачневшими взглядами.

В это время Джеймс с Сириусом тоже мрачнеют и смотрят друг на друга.

Да, они тоже очень на это надеются.

Но расстраивать своей кислой рожей замечательных, приютивших его людей перед собой, Сириус, конечно же, не собирается.

Поэтому жизнерадостно и весело провозглашает, пытаясь перевести тему:

– Итак. В этом году мы планируем быть настолько шикарными, что сорвем Хогвартсу крышу. Хотите ли вы, чтобы мы прислали вам немного черепицы в качестве сувенира?

– Я все еще настаиваю, что крыша Хогвартсу еще пригодится.

– Это потому, что Джеймс ужасный зануда…

– Оскорбительно!

– Отлично. Потому что именно так и планировалось.

К счастью, этого их короткого, шутливого разговора хватает, чтобы мрачная атмосфера развеялась, а Флимонт и Юфимия заулыбались, глядя на двух своих дурачащихся сыновей… то есть, одного сына и одного беспризорного щенка, которого практически усыновили.

За что Сириус никогда не сможет перед ними расплатиться.

Хотя это не помешает ему попытаться.

По итогу они так увлекаются разговором, что приходят в себя только с гудком Хогвартс-экспресса, который извещает о скором отправлении поезда. Так что приходится наскоро прощаться с родителями Джеймса – что, впрочем, совсем не мешает Флимонту по-отечески тепло улыбнуться Сириусу и сжать ему плечо, а Юфимии утащить его в самые комфортные в мире объятия, которых он никогда не получал от родной я-скорее-отрублю-себе-руку-чем-обниму-сына матери.

После этого, подхватив свои чемоданы, Джеймс с Сириусом впрыгивают в вагон за секунду до того, как Хогвартс-экспресс начинает движение и еще долго машут на прощание прежде, чем наконец отправляются на поиски свободного купе.

Хотя, на самом деле, им не нужно искать – потому что за ними двумя уже шесть, а теперь семь лет, как застолблено одно из купе, о чем в Хогвартсе знают все, а если кто-то по глупости ли и незнанию туда и заваливается, то мигом отваливается обратно. Это их место, спасибо большое, добро пожаловать отсюда и все такое.

Там даже инициалы Джеймса и Сириуса были нацарапаны на местах, где они обычно сидят, еще в день их знакомства!

Да как кто-то вообще смеет думать, будто может это купе занять?!

По дороге к купе, они весело переговариваются, к ним присоединяется запыхавшийся Питер, который, похоже, тоже в последний момент вскочил в поезд – но наверняка не потому, что заговорился, а потому, что рассеянный опоздавший идиот. С ним такое случается.

Теория Сириуса подтверждается, когда запинающийся тяжело дышащий Питер говорит:

– Дурацкий будильник… Не сработал… Проспал… Чуть не опоздал!.. Кошмар…

Чем просто вынуждает закатить глаза.

Вообще-то, Сириус не особенно имеет что-то против Питера – он, ну, нормальный? Если брать в целом. Да, иногда бывает трусоват, у него все плохо с умением отвечать на сарказм, еще раздражает то, с каким раболепным благоговением иногда чуть не в рот Джеймсу заглядывает, напоминая какого-то поехавшего фанатика, но в целом вполне терпим.

Не то чтобы они прям друзья, но временами общаются.

Несколько раз Питер даже помогал им с розыгрышами и был в этом довольно неплох. Поэтому он иногда подсаживается к ним с Джеймсом в купе, что Сириус, так уж и быть, снисходительно позволяет – величайшая привилегия, между прочим! Хотя в последнюю их поезду в начале учебного года он бы предпочел, чтобы они с Джеймсом были одни, но тот, похоже, не против присутствия Питера, так что, ла-а-а-а-адно, Сириус тоже не против.

Но, когда они наконец добираются до нужной двери и заходят внутрь, то тут же замирают.

Потому что там уже кто-то есть.

В первую секунду Сириус задыхается от возмущения – да кто посмел?! – но очень быстро осознает, что это не один из учеников, и возмущение моментально сменяется любопытством.

Мужчина сидит, привалившись спиной к стене у окна и закинув свои невероятно длинные ноги на сидение, руки сложены на грудной клетке, голова наклонена вперед, а глаза прикрыты, так что Сириус понимает, что тот, похоже, спит. Рассмотреть лицо с такого расстояния и под таким углом сложно, но он точно старше даже семикурсника, а еще на нем потрепанная и точно не хогвартская мантия, которая обхватывает довольно-таки внушительные, широкие плечи и крепкие бицепсы, хотя в целом мужчина выглядит худощаво.

Но за все шесть лет, что ездил на Хогвартс-экспрессе, Сириус здесь видел только двух людей, которые были не учениками – это приветливая женщина, которая продает сладости, и машинист, потому что, конечно же, Сириусу с Джеймсом было невероятно интересно узнать, кто и как вообще управляет поездом, так что однажды они пробрались в кабину под мантией-невидимкой.

Откуда их, безусловно, быстро выгнали, стоило им незаметно мантию снять и приняться заваливать машиниста вопросами.

В любом случае, это странно – впервые увидеть здесь еще кого-то взрослого помимо них.

А еще – очень, очень любопытно.

Повернувшись к Джеймсу с Питером и прижав указательный палец к губам, чтобы безмолвно показать им заткнуться нахрен – больше Питеру, конечно, потому что с Джеймсом хватило бы и одного взгляда, – Сириус видит, что и им самим тоже любопытно, так что отворачивается и делает шаг ближе к мужчине.

Тихо подкрадывается до тех пор, пока наконец не оказывается рядом и наклоняется, чтобы получше его рассмотреть.

И это…

Оу.

Ну, что ж. Если бы сердце у Сириуса было способно екнуть – а оно не способно на такую сопливую чушь, спасибо большое, – то, возможно, сейчас оно так и сделало бы.

Потому что этот мужчина… На самом деле, его возраст все еще достаточно сложно определить даже при ближайшем рассмотрении, потому что черты лица у него довольно молодые, может быть, лет двадцать четыре-двадцать пять, плюс-минут год-другой, но одновременно с этим ощущение, будто ему должно быть лет сорок минимум.

Может быть, дело в тенях под его глазами, которые выдают, что мужчина и впрямь нуждается в сне. А может быть, дело в том, что его скулы не просто острые – они болезненно-острые, будто он уже давно нормально не питался, и это ощущение только подпитывается его общим изможденным видом. Или, может быть, дело в шрамах, которыми усеяно его лицо – от довольно большого, вертикального, пересекающего бровь и тянущегося через щеку почти до губы, лишь чудом не задев глаз, до целой уймы мелких, вроде вот этого, на лбу справа, у самой линии роста волос, или вот этого, спрятавшегося у виска.

Но также, может быть, дело в том, что теперь Сириус обнаруживает – светло-русые волосы мужчины едва-едва, и все-таки припорошены сединой, что можно обнаружить, лишь внимательно и вблизи присмотревшись.

У кого вообще лет в двадцать пять есть седина?!

Да и мантия у него не просто потрепана – она выглядит так, будто прошла несколько поколений, а количество заплаток стало больше, чем изначальное пространство ткани. Стоящий на полке чемодан, который удается выхватить по периферии зрения – немногим лучше.

Проблема в том, что абсолютно ничего из наблюдений не меняет одного простого факта.

Незнакомец красив.

Он охренительно, безбожно красив, и не какой-то клишированный, шаблонной красотой, а совершенно уникальным образом, так, что сердце Сириуса могло бы екнуть, если бы умело. Да ладно сердце, дементор с ним – еще хуже то, что мужчина не просто красив, он горяч, как гребаный ад!

А шрамы не просто не портят его, но еще и делают только горячее!

Ох, шляпа Годрика на причандалах, которые Сириусу очень скоро понадобится прикрыть какой-нибудь шляпой, если дело так пойдет и дальше – за что ему все это?

Чем он провинился перед вселенной?

Почему, зайдя в свое купе перед последним годом обучения, ему нужно было обнаружить на своем обычным месте, возможного, самого горячего и красивого мужчину, которого видел в своей жизни…

Хотя нет.

Стоп.

Скорее – что он такого героического совершил в прошлой жизни, если в этой на него снизошла такая благодать?

Если Сириус сейчас осторожно уберет волосы со лба мужчины и немного приподнимет его лицо, чтобы получше рассмотреть – этим не разбудит же, да? А если скользнет подушечками пальцев по этому шраму, пересекающему бровь и скулу? Ведь, видит Мерлин, ему, кажется, действительно нужен сон, так что будить плохой вариант.

Но Сириус просто не может удержаться.

Он ведь обычный человек, а перед ним сейчас, кажется, предстало изможденное, усталое Божество – так что кто может винить его за неспособность удержаться от желания хотя бы немного, на секунду Божества коснуться?

Так что Сириус уже даже вытягивает уже руку вперед…

В этот момент что-то идет не так.

Очень не так.

Нет, незнакомец все еще спит, а Сириус все еще от него в восторге, но внутри вдруг поднимается что-то мрачное, темное. Мысли, до этого светлые и ясные, начинает затапливать чем-то тревожным и ядовитым. Он все еще смотрит на потрясающе горячего мужчину перед собой, но в памяти вновь всплывают Вальбурга и Регулус там, на платформе девять и три четверти, и на горле появляется ощущение сжимающейся удавки. Почему-то Сириус думает о том, о чем запрещал себе думать до этого.

О сценарии, где все-таки решил бы к ни подойти.

Презрительный и ненавидящий взгляд, которым окинула бы Вальбурга, мало его волнует, зато стоит представить себе, как с таким же выражением лица посмотрел бы Регулус.

Как бросил бы какое-нибудь полное отвращения…

– А, это предатель крови. Отойди от меня, не хочу испачкаться всей той грязью, которая осела на тебе из-за грязнокровок, с которыми ты теперь водишься.

Что-то такое могла бы сказать их дражайшая маменька.

Но теперь ведь это та риторика, которой придерживается и в стиле которое должен выражаться сам Регулус, верно?

Ощущение удавки на горле становится отчетливее, та принимается все сильнее и сильнее, болезненнее затягиваться. Сжав зубы крепче, Сириус пытается отбросить от себя эти некстати появившиеся мысли, но из этого ничего не выходит.

Они лишь принимаются топить его все мощнее, увеличивая ощущение мрака и пустоты. Дальше становится только хуже, потому что лицо Рега, с которым они довольно-таки похожи – принимается оплывать чертами, как восковое, пока не трансфигурируется в собственное лицо Сириуса, и это уже он сам теперь смотрит с презрением и омерзением, он сам с отвращением выплевывает что-то о грязнокровках, и вдруг дышать уже практически нечем, мрак и пустота заполнять собой пространство вокруг, какого дементора с ним вообще происходит, какого…

На этом моменте голова незнакомца вдруг резко вскидывается, а глаза его распахиваются.

Как бы беспричинно хреново ни было Сириусу, но он все равно не может не отметить, что глаза мужчины оказываются еще красивее, чем все остальное в нем – светло-карие, отливающие золотом радужки, серьезный, пронзительный взгляд, умный и внимательный, отдающий чем-то опасным, но так, что это не пугает.

Лишь отправляет что-то приятно-острое прыгать по позвонкам.

Это немного отвлекает его от гнетущих мыслей, позволяя вернуться в здесь и сейчас очень вовремя, потому что незнакомец уже вскакивает на ноги, одновременно отодвигая Сириуса себе за спину сильным и твердым, но осторожным движением, и тот оказывается лицом к двери как раз в тот момент, когда та уже открывается и являет их взглядам причину, по которой его вообще во всем этом мысленном мраке утопило.

А.

Ну, это многое объясняет.

По крайней мере, часть со всем этим внутренним опустошением и потоком неприятных, погребающих под собой размышлений-образов, с которыми оказалось так сложно бороться. Выходит, дошедшая до Флимонта и Юфимии информация оказалась верна, а Сириус не просто так упомянул дементоров всуе.

Потому что в этом году они и впрямь патрулируют Хогвартс-экспресс.

В теории, возможно, идея звучит не так уж и плохо, учитывая участившиеся нападения Пожирателей смерти и общую все более удушающую, безнадежную атмосферу в магическом сообществе.

Но на деле Флимонт и Юфимия не просто так предупреждали их быть осторожнее.

Ну кто вообще додумался пустить к ученикам дементоров? Чтобы организовать многим из них психологические травмы или как? На Сириуса их присутствие начало действовать еще с того момента, когда дверь была закрыта и они, видимо, только подплывали к их купе – теперь же его и вовсе накрывает темнотой и мраком, а ощущение такое, будто он вообще никогда больше не будет счастлив, и мир перед глазами начинает мутнеть.

Это даже хуже, чем пребывание на площади Гриммо – а Сириус знает, что говорит.

Он там шестнадцать лет прожил… ну, скорее, выживал.

Когда они с Джеймсом узнали о вероятности присутствия дементоров в Хогвартс-экспрессе, очень пожалели о том, что постоянно откладывали изучение вызова патронуса и теперь времени на это уже не оставалось, а сейчас Сириус и вовсе особенно остро об их глупости жалеет.

Ну правда!

Могли бы пожертвовать несколькими розыгрышами ради такого дела. Но кто же знал, что все обернется этим?

А тем временем пока и Сириус, и, как он замечает краем глаза, Джеймс с Питером застывают, неспособные пошевелиться и что-либо сделать – да и что они могли бы сделать без чар патронуса? – незнакомец уже движется.

Скользит вперед грациозно и отточено, как волк, готовящийся то ли к защите, то ли к нападению, в руке у него зажата в какой-то момент вытащенная палочка, он весь источает собой опасность и угрозу, но направленные не на Сириуса или Джеймса с Питером, которых тоже задвигает себе за спину, как только оказывается рядом с ними – над их нелепыми лицами даже можно было бы посмеяться, если бы оказалось до того.

А на нескольких стоящих в дверном проходе дементоров, на которых наплавлен его внимательный, по-волчьи острый и угрожающий взгляд.

– Здесь под полками не прячутся Пожиратели смерти, – доносится до Сириуса голос мужчины, и сейчас совсем не время об этом думать, но, панталоны Мерлина и лифчик Морганы, каким образом этот мудак… в смысле, мужчина, умудряется становится только горячее и горячее с каждой секундой?

Потому что даже его голос, низкий, с легкой хрипотцой, твердый и уверенный, несмотря на ситуацию, действует на Сириуса так, что, ну…

Скоро ему точно понадобится шляпа.

Становится только хуже, потому что мужчина выглядит решительным, сильным и мрачным, явно знающим, что он делает, а из палочки его вырывается серебристый, характерный дым – и хотя он так и не формируется в полноценного патронуса, этого хватает, чтобы дементоры отправились себе дальше.

Не без некоторого раздражения захлопнув дверь, мужчина неразборчиво чертыхается, глухо почти рычит себе под нос что-то похожее на:

– Я же говорит, что это отвратительная идея – дементоры в Хогвартс-экспрессе.

А затем наконец оборачивается к ним, осматривает их все тем же острым, внимательным взглядом, который, тем не менее, быстро ощутимо смягчается.

По периферии зрения Сириус улавливает Джеймса с Питером, оба выглядят побледневшими и в некотором ужасе – Джеймс держатся получше, его плечи все еще расправлены, пока подбородок приподнят в волевом и упрямом жесте, а вот Питер совсем съежился и кажется, что он вот-вот блеванет.

За что Сириус, если честно, его не винит.

Догадывается, что сам должен выглядеть не многим лучше.

Встреча с дементором оказалась еще хуже, чем встреча с боггартом – те хотя бы просто показывают самый худший страх, а эти выворачивает все мысли наизнанку, направляя их в самое мрачное, гнетущее русло, выжимая все счастливое и светлое, и бороться с этим настолько сложно, что кажется невозможным.

Да, им точно нужно исправить недочет и научиться вызывать патронуса.

Глупо было откладывать это.

– Как вы себя чувс… – начинает незнакомец уже куда более спокойным ровным голосом, в котором, тем не мнее, все еще звучит эта вышибающая землю из-под ног хрипотца.

Но восторженно глядящий на него Сириус ощущает, как теперь, когда дементоры отправились дальше, в голове у него немного проясняется, дышать становится легче, и, хотя мрачные мысли еще не уходят полностью, соображать получается лучше.

В то же время, видимо, соображает он все еще хреново, потому что перебивает мужчину, когда бездумно выпаливает появившуюся у него догадку раньше, чем успел бы толком это обдумать:

– Вы аврор?

Это многое объяснило бы.

Ну, не потрепанную мантию или потасканный чемодан – но, может, мужчина просто экономный и ему плевать, кто и что подумает о его одежде, хотя, насколько Сириус знает, авроры должны зарабатывать немало.

Они все же элита Министерства магии или что-то вроде того.

Но зато все остальное?

И седину в волосах – наверняка ему пришлось даже к двадцати пяти годам уже увидеть немало, особенно учитывая войну. И шрамы на лице, и на руках тоже, как замечает теперь Сириус, глядя на сильные, длинные пальцы, сжимающие палочку – ух, он почти палочке завидует, но ему нужно сосредоточиться, – с большинством обычных шрамов может справиться магия, не оставляя после ранений ни следа, а для таких серьезных это должна быть действительно темная магия, последствия которой целительство не всегда способно убрать.

Да и общий осунувшийся вид…

Когда ты аврор в разгар войны как-то не до еды и сна, верно?

Не говоря уже обо все остальном. Как мужчина быстро среагировал, как отточено, со знанием дела двигался, каким казался одновременно опасным и надежным, защищающим и нападающим, тот факт, что он, очевидно, умеет вызывать патронуса – на что, вообще-то, способны далеко не все даже взрослые волшебники.

Ну, а уж каким горячим незнакомец был в этот момент – вообще упоминать не стоит…

Стоит, вообще-то – или стоит.

У Сириуса.

Неважно.

Но прямо сейчас ему лучше об этом даже не думать именно для того, чтобы, ну, знаете, ничего и нигде не стояло в неположенных для этого местах.

А еще для того, чтобы случайно не ляпнуть это вслух.

Но, если в придачу к дементорам на этот раз к Хогвартс-экспрессу приставили и аврора – это было бы логично, да? Куда логичнее, чем сами дементоры, вообще-то.

Вот только мужчина в ответ на предположение Сириуса…

Вдруг смеется.

И это ужас, кошмар и катастрофа, все в одном флаконе, смешать, но не взбалтывать, без этого уже на грани крушения.

Потому что смех мужчины, сипловатый и тихий, сам по себе звучащий музыкой для ушей Сириуса – полностью его преображает. Делает мягче, теплее. Глаза его светлеют и добреют, на губах появляется короткая, скромная улыбка, в уголках глаз собмраются лучики, выдающие ее искренность, и.

Оу.

Если бы Сириус уже не пропал – то пропал бы сейчас, хотя он все равно умудряется пропасть еще сильнее.

– Нет, я не аврор, – весело фыркает мужчина, хотя Сириус, вообще-то, не разделяет его веселья – эй, его предположение было логичным и обоснованным, между прочим! Но ему так нравятся эта улыбка, и смех, и теплота в янтарных глазах, что он совсем не против.

Потянувшись к карману, мужчина вытаскивает плитку шоколада, открывает.

Разламывает на части, протягивая по куску Сириусу, Джеймсу и Питеру, которые – все трое, кажется, все еще несколько пришибленные, – тут же покорно берут.

– Ешьте. Это помогает после встреч с дементорами, – говорит мужчина, при этом и себе в рот тоже кладет кусочек, а у Сириуса появляется предположение, что он делает это специально, демонстрируя – шоколад безопасен.

Хотя это не нужно.

По крайней мере, не Сириусу, который без сомнений откусывает от плитки, хотя он даже не большой фанат сладкого, и с удивлением понимает, что действительно становится лучше, мозг его начинает соображать еще яснее.

– Простите, что занял купе, – очаровательно-кривоватая улыбка мужчина становится еще более скромной и чуть-чуть виноватой, а Сириус переосмысляет всю свою жизнь и сам смысл бытия, пытаясь понять, как из режима охренительно-горячего-опасного-парня этот мужчина перешел в режим умилительного-трогательного-щеночка за какие-то считанные секунды.

Почему в исполнении это выглядит настолько органично и уместно?

Несправедливо!

Возможно, Сириус не доберется до Хогвартса, чтобы отучиться свой последний год, потому что умрет здесь, от вида совершенства перед собой.

Но зато умрет счастливым!

– Давайте я просто заберу свой чемодан и… – говорит тем временем мужчина.

Заставляя Сириуса вернуться в настоящее из своих ярких грез, где он, возможно, а может и нет, вышвыривает из купе Джеймса с Питером – прости, Джеймс, но это нужно для поддержания твоей психики в целостности, – падает перед этим мужчиной на колени, а затем, с помощью своего рта, заставляет его увидеть небеса.

А тут вдруг – новости о том, что он заберет свой чемодан и, по всей видимости, собирается после этого уйти?

Ну уж нет!

Кто ему разрешал?!

Точно не Сириус! Он не согласен! Протестует! Что за произвол вообще?!

– Вы вряд ли отыщите еще одно свободное купе, – быстро вклинивается он прежде, чем мужчина успел бы до своего чемодана дотянуться или даже договорить. – А у нас здесь как раз есть лишнее место. Так что вам не нужно никуда уходить. Тем более, что вы нам, возможно, спасли только что жизнь и мне хотелось бы вас… отблагодарить, – договаривает Сириус голосом на пару тонов ниже, при этом старательно хлопая ресницами, включая свой лучший режим флиртующего Сириуса Блэка.

Но все же вовремя прикусывает язык, прежде чем начал бы рассказывать во всех подробностях, как именно и в каких именно позах с радостью отблагодарил бы шикарного мужчину перед собой, который уже не может быть горячее, чем он есть, и все-таки, тем не менее, умудряется с каждой секундой становиться.

А Сириус – всего лишь слабый человек.

Он не способен противостоять силе сошедшего до них, простых смертных, усталого, откровенно заебанного Божества.

Несколько раз мужчина моргает немного дезориентированно, когда Сириус вклинивается в его поле зрения, привлекая к себе как можно больше внимания – но очень быстро приходит в себя и вновь улыбается своей кривой очаровательной улыбкой.

Той самой, которая, возможно, станет гибелью Сириуса.

– Не думаю, что все могло оказаться так фатально. Да, встреча с дементорами – не самый приятный опыт, но им запрещено как-либо вредить ученикам. Хотя должно быть запрещено и заходить в купе, – начав со спокойных уверенных интонаций, договаривает мужчина хмуро, с очевидным недовольством.

Если он не аврор – то откуда знал, что дементоры будут здесь?

Что им запрещено заходить в купе?

Кому именно говорил, что их нахождение здесь – плохая идея? Аврорам? Дамблдору? Министру? Кто принимал такое идиотское решение и с кем именно он это оспаривал?

Впрочем, это все – вопросы второстепенные, проносящиеся в сознании фоном.

Потому что прямо сейчас есть кое-что поважнее.

Скользнув ближе и удерживая взгляд мужчины, Сириус расплывается в одной из своих лучших обольстительных улыбок и говорит низким, чуть мурлычущим голосом:

– Ну вот. Им запрещено – а они все равно зашли. Значит, вы нас спасли и защитили, а мы должны вам благодарность. Я должен вам благодарность, – исправляется Сириус, делая акцент на я, скользя все ближе и ближе, пока наконец не останавливается прямо перед незнакомцем, склоняя голову набок, облизывая губы настолько неприличным жестом, насколько только может, и продолжает голосом еще на пару тонов ниже, удерживая взгляд янтарных теплых глаз: – Одно ваше слово – и я сделаю все, что пожелаете.

Делая эту фразу настолько многозначительной и пошлой в кажущейся невинной формулировке, насколько в принципе возможно без того, чтобы просто прямым текстом попросить нагнуть его и выебать.

…нагнуть и выебать?

Это еще откуда взялось?

Вообще-то, Сириус не по части того, чтобы быть снизу – один раз попробовал, больше из любопытства, чем из реального желания, ему не зашло, так что больше он не пытался. Встречался с тех пор, как с девушками, так и с парнями, но всегда был сверху и не хотел этого менять.

До настоящего момента.

Вспоминая ту хищную, волчью грацию, с которой мужчина двигался считанные минуты назад; вспоминая опасность и угрозу в его глазах, что-то темное и мрачное, но тщательно контролируемое и подчиненное ему, Сириус понимает, что, да, кажется, он готов попробовать еще раз и проверить, действительно ли ему не нравится быть снизу, или же тогда попался эгоцентричный мудак, с которым это просто не могло принести того удовольствия, которое должно.

Но, о-о-о, он точно готов дать такому варианту еще один шанс – то есть, дать этому мужчине, все, чего ему только захочется.

Лишь бы захотелось.

Сириус определенно хотел бы его трахнуть, но в данном случае он не против быть тем, из кого выебут всю его гриффиндорскую дурь.

Вообще-то, звучит отлично.

В ответ мужчина вновь пару раз дезориентированно и растерянно моргает, будто пытается понять, как справиться со стихией по имени Сириус Блэк – даже если пока что не знает, что эту стихию зовут Сириус Блэк.

Он склонен производить такой… эффект на людей.

Хотя обычно действует лучше и будь перед Сириусом кто-нибудь другой, этот кто-нибудь другой уже растекся бы безвольной лужицей и умолял делать с ним все, что он только захочет. Это даже не преувеличение и не завышенная самооценка, это просто факт.

Сириус Блэк шикарен.

Сириусу Блэку никто не способен отказать.

Сириус Блэк всегда получает то, чего хочет – а сейчас он хочет восхитительного мужчину перед собой, значит, его и получит.

Но тот либо не понимает, что с ним флиртуют – маловероятно, в своем флирте Сириус всегда откровенен и, может быть, временами даже чуточку агрессивен. Либо слишком хорошо ему противостоит – это вероятнее, но уже просто расстраивает.

Какое еще противостоит?

Сириуса не устраивает такой вариант!

По плану он уже должен был бы вышвырнуть отсюда Джеймса и Питера – еще раз прости, Джеймс, но ты потом поблагодаришь за сохранность твоей психики, – затем наложить на купе запирающие и охранные чары и оттрахать все хоть сколько-то подходящие для такого поверхности вместе с этим мужчиной.

Или все-таки парнем?

Чем дольше Сириус смотрит на него – тем яснее убеждается, что ему не должно быть больше двадцати пяти, то есть, он еще совсем молодой, у них разница-то лет семь-восемь, сущая ерунда, учитывая, что Сириус уже семикурстник, так что, наверное, определение парень подошло бы ему больше.

Но в то же время человек перед ним создает впечатление… ну, мужчины, в лучшем зрелом и спокойно-уверенном смысле из возможных.

– Я ничего особенного не сделал, так что откажусь от благодарностей, – отвечает мужчина все тем же ровным тоном и совершенно непрошибаемо, кажется, ни на секунду не дрогнув и не сдав позиции, а Сириус едва не воет от разочарования.

Способен ли он сделать свои намеки еще более прозрачными?!

– И я не думаю, что мне стоит оставаться в купе с учениками… – продолжает он, но Сириус опять прерывает, хотя на этот раз уже осознанно.

– Да ладно вам. Мы все здесь уже семикурсники, взрослые, совершеннолетние люди, которые все отлично понимают, – произносит он, на этот раз акцентируя внимание на слове совершеннолетние и подходит еще ближе, так, что теперь уже явно пересекает личное пространство мужчины и приходится чуть запрокинуть голову, лишь бы продолжить смотреть ему в глаза.

Вообще-то, Сириус сам далеко не низкий, спасибо большое, просто незнакомец перед ним, вроде как, ростом под метр девяносто и это еще один повод для вау.

Горячо.

Договорив, он вновь облизывается, настолько нахально и плотоядно, несколько это вообще возможно, и только после этого наконец – спасибо Мерлину, Годрику и всем их предкам! – намек вроде бы доходит.

Потому что на секунду мужчина вновь выглядит непонимающим, но вот у него в глазах вспыхивает озарение, а затем…

Его щеки вдруг заливает едва заметным румянцем и это просто несправедливо.

Потому что теперь Сириус и сам не знает, какой из режимов ему нравится больше: оскаленный-опасный-угрожающий-волк или очаровательный-милый-смущенный-краснеющий-щеночек. Вот каким образом оба смотрятся настолько восхитительно и каждый по-своему горячо?

Если Мерлин сейчас где-то там жрет над Сириусом…

Ну, пусть ржет.

Хай повеселится дед, если уж он организовал эту встречу с Божеством.

– Эм… – тянет мужчина, и его спокойная уверенность идет трещинами под силой смущения, но он все еще стойко пытается выдержать голос ровным, когда говорит: – Кажется, у меня дела. Нужно сходить к машинисту и проверить, все ли в порядке. Проследить, чтобы дементоры больше не выходили за рамки своих полномочий. Возможно, спрыгнуть с поезда и пойти домой пешком, потому что я всегда знал, что самому отправиться в Хогвартс идея еще хуже, чем дементоры в Хогвартс-экспрессе. В общем, мне нужно идти.

После чего открывает за собой дверь, к которое его спиной припер кое-кто – да, это сделал Сириус, и он собой гордится, – и высказывает практически уже из его рук в коридор так быстро, что даже не удается вовремя осознать происходящее.

Оставив несколько секунд лишь ошалело смотреть в захлопнувшуюся дверь.

Пытаясь понять, что сейчас случилось, Сириус моргает. Моргает еще раз. Наконец-то начинает осознавать. А затем резко оборачивается и возмущенно выпаливает:

– Что я сделал не так?!

Надо отдать должное Джеймсу – он, как отличный лучший друг, явно пытается удержаться от смеха, хотя губы у него очень характерно дрожат, а в глазах сверкает веселье. С другой стороны – Питер вот ему вообще непонятно, а друг ли, и теперь ему угрожает стать злейшим врагом Сириуса Блэка, потому что он начинает вовсю гоготать первым.

А дальше уже и Джеймс не выдерживает, подхватывая его.

– Возможно, я прокляну вас обоих и оставлю здесь валяться под мантией-невидимкой до тех пор, пока на ваши тленные кости кто-нибудь случайно не наткнется, – бурчит недовольно Сириус.

– Прости. Прости, – хрипит Джеймс сквозь гогот и несколько раз глубоко вдыхает, явно пытаясь успокоиться. – Но ты серьезно спрашиваешь – и даже не думай шутить из-за слова серьезно, – опережает он уже напрашивающуюся на язык реплику и Сириус дуется… то есть, обоснованно возмущается сильнее, – что ты сделал не так, Сириус? Не пойми меня неправильно, я говорю это со всей возможной, и даже невозможной братской платонической любовью, на которую только способен, но никогда ты бываешь… немного слишком, – тактично произносит Джеймс, смех которого сменился заботливой, понимающей улыбкой.

С другой стороны, Питер и не пытается быть тактичным – знает ли он вообще значение слова такт? – так что фыркает и говорит:

– А я вот к тебе никакой любви, в том числе братской платонической, не испытываю, так что могу сказать прямо – это было очень, очень слишком, Сириус. Он буквально начал вслух размышлять, не спрыгнуть ли ему с Хогвартс-экспресса, наплевав на все свои дела, которые его в Хогвартс привели.

Когда это Питер отрастил себе наконец яйца и научился ему хамить?!

Стоит признать, так он вызывает чуть больше уважения – осыпать сарказмом тех, кто не способен ему полноценно ответить, Сириусу никогда не весело, знаете ли.

Но почему он решил начать делать это именно сейчас?!

Рот Сириуса уже открывается, и он готовится начать спорить – или, может быть, как раз сыпать сарказмом, потому что оспаривать ему, кажется, нечем, – но тут подключается Джеймс.

Этот предатель.

– Ну правда, дружище. Он и глазом не моргнул, когда столкнулся с толпой дементоров, но твой агрессивный флирт вынудил его бежать отсюда, сверкая подошвами ботинок. А он явно не выглядит, как человек, который привык от чего-либо бежать.

Рот Сириуса открывается – и закрывается.

Вновь открывается – и закрывается.

Он понимает, что выглядит сейчас нелепо, но ничего не может с собой поделать, потому что все его контраргументы погибают смертью храбрых еще где-то в горле, на подходе ко рту, когда Сириус осознает, что они бессмысленны и не сработают.

Так что он сдувается и лишь недовольно бурчит:

– Ваши трупы никто не найдет.

– Ну да. Потому что не будет никаких трупов, – невпечатленно отбивает подачу фыркнувший Джеймс.

Когда это угрозы Сириуса перестали действовать?! А, ну да. На него никогда и не действовали, потому что он слишком хорошо понимает, что это неправда. Минус того, чтобы быть братьями, безоговорочно доверять друг другу и знать друг друга до каждой детали.

Ну, не прям минус, потому что все более чем устраивает…

Неважно!

– Тебе просто нужно сбавить обороты, дружище, – тут же добавляет Джеймс мягче. – Не все способны выдержать твой напор.

– Да никто из тех, кто хотел бы этому противостоять – не выдержал бы и бежал в панике, так что это еще неплохая реакция. То, как долго он против тебя продержался, впечатляет почти сильнее, чем то, как без страха вступил против дементоров. Ну, знаете. Толпа дементоров? Пустяк. Агрессивно флиртующий Сириус Блэк? Повод для того, чтобы побыстрее уносить ноги, – насмешливо хмыкает Питер.

Бросив на него прищуренный, опасный взгляд, Сириус произносит обманчиво спокойным голосом:

– Ты сейчас ходишь по очень, очень тонкой грани, Питер. Если тебя вдруг совершенно случайно сожрет стая акромантулов в Запретном лесу, то я, конечно же, не буду иметь к этому совершенно никакого отношения и вообще никто ничего не докажет.

– Джеймс расстроится, если ты со мной что-то сделаешь. Поэтому можешь даже не пытаться разбрасываться своими угрозами, – равнодушно отзывается Питер, отмахиваясь от него.

Возмутительно!

Но самое ужасное, что так оно и есть.

Это все тлетворное влияние Джеймса. Теперь даже Питер не боится Сириуса! Что дальше? Слизеринцы тоже перестанут его бояться? Нюниус начнет считать, что они теперь лучшие друзья? Что за кошмарные перспективы открываются!

Обвинительно указав на него пальцем, Сириус переключается на более насущное и важное.

– Но вообще-то! С чего это ему захотелось противостоять моему прекрасному божественному флирту – и хватит корчить рожи, придурки – вместо того, чтобы просто поддаться? Это возмутительно! Может мне стоит пойти и догнать его?.. – задумчиво добавляет он, покосившись на дверь.

– Ну, если ты хочешь, чтобы он правда спрыгнул с Хогвартс-экспресса, – Питер.

– Не думаю, что тебе стоит запугивать его еще сильнее и окончательно убивать свои последние шансы на успех, дружище, – Джеймс.

Недовольно на них зыркнув, Сириус теперь поочередно обвинительно указывает на обоих пальцем.

Сначала на Джеймса, и бурчит:

– Ты отвратительный лучший друг, – затем на Питера: – А ты отвратительный кто-то-там-знакомство-с-которым-я-собираюсь-отрицать-и-вообще-уже-забыл-как-тебя-зовут.

– Я буду считать положительным признаком, что ты вообще помнил, как меня зовут, – флегматично пожимает плечами Питер, который, вообще-то, не так уж и неправ – такую привилегию, как запомнить имя, еще нужно хоть немного заслужить.

С театральным ужасом округлив глаза, Сириус выдыхает.

– Когда ты научился нахальству и сарказму?! Почему перестал меня бояться?! Какой кошмар! Мы с Джеймсом влияем на тебя… – на секунду остановившись, он всерьез задумывается прежде, чем договорить уже в обычных интонациях и без драматизма: – …отлично влияем. Так держать, как-там-тебя, продолжишь так и дальше, глядишь, я опять запомню, как тебя зовут.

– Какая честь, – кисло отвечает Питер.

А рассмеявшийся Джеймс, слишком хорошо знающий Сириуса, говорит:

– Ты же знаешь, что он притворяется, будто не помнит имен половины наших сокурсников, так что это действительно честь.

– Это оскорбительно! – возмущается Сириус этой чистейшей правдой. – Что значит – притворяюсь?! Они просто не заслужили право на то, чтобы их имена запоминать! И вообще, хватит отвлекать меня от действительно важной темы.

Взглянув на полку, чтобы убедиться – потрепанный чемодан все еще там и никуда не исчез, он добавляет тише и с сомнением:

– Ну… Ему же придется вернуться за своими вещами, да?

– Вот именно, – кивает Джеймс, показательным деловитым жестом поправляя очки и строго зыркнув на Сириуса. – А когда это случится, ты хотя бы притворишься, что можешь быть приличным человеком.

– Но я не хочу быть приличным, – расстроенно скулит Сириус. – Ты вообще видел его? Да он само воплощение слова горяч! Ад горестно ревет от зависти. Солнце стыдливо прячется в тени. Чего я хочу, чтобы он нагнул меня и хорошенечко…

– Давай без подробностей! – прервав его, взвизгивает Питер панически.

А вот теперь он паникует!

Пока Сириус расплывается в хищной, предвкушающей улыбке, Джеймс закатывает глаза и бурчит:

– Уж за шесть-то лет ты должен был выучить – никогда, ни при каких обстоятельствах нельзя запрещать что-то Сириусу. Иначе…

– Ой, что такое, маленький малыш Питти не готов к тому, чтобы слышать подробности моих фантазий, связанных с этим невероятным шикарным мужчиной, который был тут несколькими минутами ранее? – принимается ворковать Сириус обманчиво-сладким голосом, прервав на полуслове занудство пытающегося разрушить ему все веселье Джеймса. – Что именно ты так не хочешь слышать, малыш Питти? Может быть, о том, как я опустился бы на колени и вытащил то наверняка длинное и идеальное, что у него спрятано в…

– Так! Стоп! Я не хочу этого слышать! Мне срочно нужно пойти погулять по поезду! Или, может, тоже спрыгнуть с него! Провести еще один год в Хогвартсе бок о бок с тобой больше не звучит хорошей идеей! – уже почти на ультразвуке визжит Питер, вскакивая с места и уносясь в коридор под гогот Сириуса и его ответное:

– Вообще-то, я имел в виду длинную волшебную палочку, которую он хранит в кармане! Не знаю уж, о чем ты там подумал, малыш Питти!

Когда дверь захлопывается – все еще вовсю широко ухмыляющийся, радостный из-за своего удавшегося представления Сириус смотрит на Джеймса, который неодобрительно качает головой, но уголки губ у него дергаются, а в глазах ярко сверкает веселье.

– Он только научился отвечать на все твои язвительные реплики, а ты тут же нашел новый способ его кошмарить. Ты ужасен, Сириус.

– И горжусь этим! – самодовольно провозглашает Сириус в ответ.

Фыркнувший Джеймс поднимается с места, высовывает голову в дверной кроем и кричит в коридор:

– Пит, вернись! Он больше так не будет, я прослежу за этим! Мне тоже не очень-то хочется все эти подробности слышать.

– Эй! – возмущенно выпаливает Сириус.

– Ты мой брат. О братьях не нужно знать таких подробностей, во имя целостности собственной психики, – конструктивно отвечает на это Джеймс, и Сириус моментально смягчается.

Вот даже не повозмущаешься на него нормально!

Катастрофа!

После оклика Питер тут же возвращается, заглядывает в купе опасливо, и, хотя Сириуса так и подмывает опять начать стебать – Джеймс бросает на него строгий взгляд, поэтому он, так уж быть, придерживает все рвущиеся из него реплики при себе.

Пусть ценят его доброту!

Какое-то время они проводят за тем, что просто говорят обо всем и ни о чем, начиная квиддичем, продолжая обсуждением того, каким невероятным будет этот год, полностью игнорируя тему жаба, зато много времени уделяя возможным розыгрышам.

А уж тем более игнорируя тему войны.

Вообще-то, Сириус с Джеймсом сошлись на том, что они, вроде как, уже слишком стары для этого дерьма… то есть, для всяких детских розыгрышей, в которых нет никакого смысла, так что предыдущий их год прошел относительно тихо – ну, относительно потому, что розыгрышей было меньше, зато они были эпичнее, масштабнее и о них потом говорили еще неделями.

Неплохо, а?

Но этот год, вроде как, их последний, так что они просто обязаны оставить свой след так, чтобы потом преподавали и призраки говорили будущим поколениям с испуганным благоговением о легендарных Сириусе Блэке и Джеймсе Поттера – и, может быть, изредка вспоминая иногда присоединявшегося к ним ну-как-там-его в лице Питера, – которые выносили всем мозг так, как больше не может никто, тем самым заставляя новых подающих великие надежды шутников стремиться к звездам.

То есть, к тому, чтобы самим стать легендарнее легенд.

Так что и начать год, и закончить его они планируют с эпичных розыгрышей, конечно же, и на начало у них уже все продумано. По их задумке все должно пройти так, что длиться будет по меньшей мере неделю, пока студенты и профессора будут наталкиваться на разбросанные ими по всей школе ловушки-розыгрыши, а устроить это планируют во время пира в честь начала учебного года, пока все остальные будут отвлечены на сортировку.

Вообще-то, помощь Питера им пригодилась бы, но Джеймс с Сириусом все еще не решили, хотят ли вовлечь его в происходящее.

Все-таки, это в первую очередь их.

Только их двоих.

Хотя иногда и есть какое-то странное, гнетущее ощущение, будто чего-то отчаянно не хватает – нет, Джеймс ему, безусловно, лучший-друг-брат-платоническая-родственная-душа, но все равно... Словно упущен какой-то ключевой элемент, а их розыгрышам не достает шарма, чьего-нибудь гениального злодейского ума, и точно не Питер тот, кто мог бы это заполнить.

Вот и сейчас они переглядываются, переговариваются взглядами, но так и не решают, стоит ли его вовлекать или нет, так что в итоге все же не упоминают свои планы на начало года.

По крайней мере, пока что.

У них еще есть несколько часов, чтобы поменять решение.

В какой-то момент Джеймс отлучается по своим секретно-туалетным делам, и они с Питером остаются наедине, что всегда немного неловко. Общаться у них с Сириусом выходит только тогда, когда рядом есть Джеймс, как буфер, который хорошо ладит с ними обоими, а вот сами они не очень-то могут выстроить общение.

Приходится изо всех сил сдерживаться от того, чтобы начать сыпать сарказмом или опять отпугивать какими-нибудь неприличными шуточками и разговорами – если, вернувшись, Джеймс обнаружит, что Питер на этот раз все-таки сбежал, то Сириусу достанутся эти его недовольно-возмущенные гримасы, а ему такого не надо, спасибо большое.

Хуже его возмущенных оленьих глаз только его несчастные оленьи глаза.

К моменту, когда тот наконец возвращается, он уже готов лезть на потолок, так что благодарит Мерлина и Годрика за ниспосланный ему дар в виде Джеймса Поттера. Хотя им с Питером даже удалось выстроить кое-какое подобие диалога на почве высказывания теорий о том, чего он так долго, не утопился ли там случайно или вовсе намеренно, может, с горя из-за того, что у них с Эванс в прошлом году все-таки ничего не вышло – хотя они до того мирно расстались и теперь так гармонично смотрятся в качестве друзей, что это еще тошнотворнее и слащавее, чем их лобызания.

А может, по дороге встретил Нюниуса, полюбовался на его стремную рожу и с горя решил, что все, пора прощаться с этим бренным миром.

В общем, у них много теорий, да.

Тем более, что выглядит вернувшийся Джеймс, ну, немного ошалевшим.

– Там ад, – говорит он с большими пораженными глазами. – Дементоры устроили психологическую мясорубку и то и дело попадается уто-нибудь, выскочивший из купе на грани нервного срыва. Или за гранью. Я мельком видел мужчину твоей мечты, Сириус, он успокаивал нескольких запаниковавших хаффлпаффцев, почти доведенных до слез и, стоит признать, делал это отлично. Я даже подумал, что из него вышел бы очень хороший учитель, – задумчиво произносит он.

Моментально воодушевившийся Сириус, подскакивает с места и взбудораженно выпаливает:

– Во-первых, ты это отлично заметил. Мужчина моей мечты. Прекрасная формулировка. Я запомню. А во-вторых – где? Куда мне идти? Просто укажи направление, Джеймс, брат мой, свет души моей…

– Нет, – строго припечатывает его пока-что-лучший-друг-но-еще-немного-и-этот-вопрос-окажется-на-рассмотрении. – Он там занят, вообще-то, успокаивая истерящих студентов, потому что старосты сами в панике и не справляются, а я чертовски рад, что сам не стал старостой.

Вообще-то, он был опасно близок к тому, чтобы стать.

Когда в прошлом году Макгонагалл принялась осторожно прощупывать почву, заходя издалека и начав вбрасывать в адрес Джеймса будто бы невзначай какие-нибудь комментарии на тему старосты школы и того, что у них есть один, кажется, немного поднабравшийся ума и повзрослевший кандидат на эту роль, они с Сириусом быстро смекнули, что к чему, и устроили эпичный розыгрыш, авторство которого скрыть не пытались.

После этого от идеи сделать его старостой отказались, к огромному облегчению испуганного такими перспективами Джеймса – он может сколько угодно говорить, будто не был испуган, просто рационально считал это не очень-то удачным планом, но Сириус знает его.

Да там паники было чуть не больше, чем когда впервые всерьез пытался пригласить на свидание Эванс!

Зато Джеймс до сих пор, начиная с пятого курса, капитан квиддичной команды – к его огромному удовольствию, потому что вот этот значок точно ни на что не променял бы. А еще к огромному везению самой команды – где бы они были без него? Но вместо того, чтобы поблагодарить Сириуса за неоценимую благородную помощь с избеганием такой жуткой ответственности, этот предатель строго тычет в него пальцем и продолжает:

– Так что ты не будешь запрыгивать на него посреди коридора и калечить остальным психику еще сильнее, Сириус. Сегодня все и так уже настрадались.

– Но…

– Не будешь.

– Да не собираюсь я никуда запрыгивать! И вообще, вид меня, запрыгивающего на такого шикарного мужчину, должен вызвать зависть и восторг, так что пусть будут благодарны, что им удалось лицезреть такое зрелище…

– Сириус.

– Джеймс.

– Ты же не хочешь, чтобы этот самый мужчина выпрыгнул прямо из окна?

– Я не настолько плох! – праведно возмущается Сириус – и это его-брат-по-духу-и-выбору? Где абсолютная поддержка? Где безусловное принятие? Но Джеймс бросает на него до того выразительный взгляд, что он моментально сдувается и бурчит: – Ты отвратительный лучший друг.

– Нет, я отличный лучший друг, который уберегает тебя от принятия отвратительных решений, – отбивает Джеймс, как один из своих лучших квоффлов.

Увы, так оно и есть.

Поэтому Сириус ничего не отвечает, быстро меняя тему и говоря:

– Ну, раз уж мне запрещено пытаться завоевать мужчину моей мечты, что абсурдно и нелепо – можно мне хотя бы поделиться с вами душещипательными подробностями о том, как он горяч и прекрасе…

– Нет, – хором прерывают его Джеймс с Питером, а Сириус недовольно на них зыркает.

Похоже, ему нужны новые друзья.

Если предположить, конечно, что Питер вообще его друг. Ну а Джеймса он вовсе по определению никогда в жизни ни на кого не променял бы – не дождется!

В общем, мысль ясна. Наверное.

Неважно.

– Еще говорят, что это я здесь ужасен. Ладно уж, – снисходительно отмахивается Сириус. – Расскажи нам, что еще за вести из внешнего мира готов поведать, о, великий посланник.

Раз уж не хочет его слушать – то пусть говорит сам.

– Да нечего ведать, – отмахивается Джеймс. – Ну, пришлось тоже нескольких младшекурсников поуспокаивать, мне было слишком жалко и их, и бедных носящихся старост – даже Лили уже, кажется, не вывозит – и мужчину твоей мечты, которому приходится все это разгребать. А еще…

Тут он замолкает, колеблется пару мгновений, затем бросает короткий взгляд на Питера, а по итогу только пожимает плечами и говорит:

– Ничего такого, что стоит упоминания.

Взгляд Сириуса тоже скользит к Питеру и тут же он вновь смотрит на Джеймса. Либо это что-то, о чем тот предпочел бы поговорить наедине, без посторонних, в том числе и питеровских ушей, либо что-то, о чем говорить пока не готов по каким-либо причинам.

Оба варианта Сириус принимает.

Они привыкли рассказывать друг другу абсолютно все, но иногда для этого нужно время, так что научились никогда не давить и ждать – то есть, Джеймс, у которого отлично такое получается, научил его этому. Ну а он и сам не склонен перед Питером излишне откровенничать, конечно, поэтому понимает.

По крайней мере, Джеймс не кажется обеспокоенным и не выглядит так, будто случилось что-то ужасное, уж это Сириус отлично умеет по нему считывать – лжец из его лучшего друга отвратительный.

Ну, он разве что чуть более задумчивый, чем обычно, а значит, можно разговор отложить на потом.

– Давай же просто возрадуемся тому, что ответственность успокаивать сейчас всех все-таки не на тебе, – по итогу лишь фыркает он.

Кажется, Питер заминки не заметил, а Сириус точно не собирается обращать его внимание на это.

– Честное гриффиндорское, не знаю, как они это выдерживают, а бы не смог! – принимается демонстративно скулить Джеймс, редким образом перенимая у Сириуса эстафету драматизма, но не без проскользнувшей в нем явной благодарности за то, что не стал расспрашивать и сменил тему.

Вообще-то, это как раз Джеймс, умеющий быть понимающим и тактичным, как никто другой, выдержал бы отлично, но вслух он решает этого не говорить.

Пусть тот спокойно себе радуется тому, что не стал старостой.

Заслужил.

Время продолжает уплывать, к ним в купе заглядывает продавщица со сладостями, у которой сладостей почти не осталось, особенно шоколада – за все шесть лет это первый раз, когда Сириус такое видит, и он догадывается, что это, наверное, загадочный незнакомец советует остальным тоже закупаться шоколадом для борьбы с дементорами.

В какой-то момент обсуждение переходит как раз к ним, но быстро становится слишком мрачным, перескакивая на тему войны – так что они сворачивают это, не желая перед новым учебным годом обсуждать такое.

Еще успеют наобсуждаться.

А после выпуска и навоеваться.

Несколько раз затрагивают и тему загадочного незнакомца, но Сириус просто не может удержаться, принимаясь скулить о том, как он горяч и прекрасен – никто не может его винить!

Это выше его сил!

Это должно быть выше сил любого простого смертного!

Как так вышло, что до сих пор не существует религии, посвященной ему? Или существует – просто Сириус не знает? Но такая религия уже завоевала бы весь мир, об этом нереально было бы не знать! Возможно, он должен сам стать основателен такой религии? Вознести ему алтарь? Сочинять ежедневно молитвы и сбивать в них колени? Потому что Сириус только за! Всеми членами за! То есть, руками. То есть, конечностями. В общем, он решительно за абсолютно весь, с макушки до пяток.

Когда в какой-то момент Сириус выдает все это почти на одном дыхании, на упоминание горячего незнакомца быстро накладывается вето – что Джеймс, что Питер, возмутительные засранцы, отказываются слушать его оды.

Ну и ладно.

Ну и не надо.

А он тем временем все чаще бросает взгляд на часы, потому что часики-то тикают… в смысле, время-то уходит, но таинственный незнакомец за своими вещами так и не приходит. Он что, собирается заявиться минут за пять до прибытия, забрать свой чемодан и тут же уйти?

Это возмутительно!

Дерзость невиданных масштабов!

Никто еще из тех, кого Сириус Блэк по-настоящему хотел, не уходил от него невыебанным… в смысле, неудовлетворенным… в смысле, это, по сути, одно и то же.

Чтобы кто-то не захотел его в ответ?

Да быть такого не может!

Он восхитителен и охренителен, и это просто объективный факт. Да что этот горячий невероятный мудак возомнил о себе, чтобы бегать от него и избегать его? Стоит ли Сириусу проигнорировать все предупреждения Джеймса и его благие намерения, все-таки отправиться на поиски таинственного горячего незнакомца, затащить его в ближайшую уборную, а там уломать на быстрый перепих?

Уж если прижать его к стенке и выдать все прямым текстом, он точно не может отказать… так ведь? Или сможет? Может, он просто не по парням? Но у Сириуса и убежденные гетеросексуалы были, которые оказались не такими уж убежденными и уходили от него очень даже довольные!

Да и не краснеют так убежденные гетеросексуалы из-за агрессивного флирта других парней.

Они просто дают по роже.

Быстрый перепих в уборной, конечно, звучит не так шикарно, как вдвоем обтрахать все купе в течении нескольких часов, но точно лучше, чем ничего, а Сириус не знает даже, зачем этому таинственному незнакомцу нужно в Хогвартс, и уж тем более не знает, встретятся ли они когда-нибудь еще. Ну а после перепиха, который горячего незнакомцу точно понравится – уж это Сириус готов гарантировать! – он может попытаться раскрутить его на какие-нибудь контактные данные, чтобы они могли договориться о повторении…

Конечно, тот может оказаться ужасен в сексе настолько, что никаких повторений не захочется – но почему-то Сириус уверен, что это не так. Не может кто-то настолько охренительный оказаться в этом ужасен, это противоречит концепции существования вселенной! Ну, как-то так.

Разве это не звучит, как план?

Уж точно лучше, чем сидеть тут и ждать неизвестно чего!

А если и впрямь заявится за пять минут до прибытия? Тогда как, валить и трахать, рассчитывая на то, что, если Сириус оседлает его колени, то точно отказ перестанет быть вариантом? И надеяться, что они уложатся в пять минут, вышвырнув Джеймса с Питером подальше?

Ну уж нет!

Конечно, остается еще вариант: забыть-и-отпустить. Но это Сириус не считает вариантом. Еще чего. Не дождется!

Так что с каждой прошедшей минутой он становится все раздраженнее и возмущеннее, за что получает от Джеймса крайне понимающие взгляды, а от Питера закатанные глаза – тем не менее, ни один из них никак происходящее не комментирует, к недовольству Сириуса, у которого они этим отнимают возможность поныть.

Что, очевидно, оба и сами понимают – поэтому и молчат, отказываясь предоставлять ему возможность для очередной оды горячему незнакомцу.

Засранцы.

Когда Сириус уже оказывается готов к тому, чтобы рвануть на поиски своего таинственного незнакомца, в дверь наконец слышится тактичный звук. Он замирает. Вообще-то, другие студенты обычно не отличаются такой вежливостью и вваливаются друг к другу в купе, как и когда им захочется. Некоторые потом горько об этом жалеют, если их взглядам открываются… не очень пристойные картины, но Сириус считает, что сами виноваты – а нечего без разрешения лазать тут.

Сам он давно изучил запирающие часы, против которых пресловутая алохомора бессильна, как раз для таких случаев.

Так что сердце у него совсем-не-екает-ведь-оно-так-не-умеет из-за догадки о том, кто это может быть. Бросив взгляд на Джеймса, Сириус видит, как тот смотрит тем самым ну-я-же-говорил взглядом, широко при этом ухмыляясь.

Игнорируя Питера, который бурчит себе под нос что-то о…

…мне что, теперь придется опять наблюдать, как он ужасно флиртует? Может, лучше все-таки в окно сигануть?

Сириус придает себе максимально невозмутимый и равнодушный вид, будто и не он сходил тут с ума последние несколько часов в ожидании чудесного явления, и, поразмыслив секунду-другую, решает лучше уж оторвать свой королевский прекрасный зад от сидения и открыть самостоятельно, чем разрешать зайти.

А то вдруг, услышит голос Сириуса – и опять сбежит, и вещи свои вообще потом заберет, когда поезд полностью освободится?

Поправив пучок волос на голове, приосанившись и засияв своей самой широкой, яркой и соблазнительной улыбкой, он открывает дверь – и обнаруживает за ней своего таинственного, горячего, как-ты-вообще-можешь-быть-настолько-незаконно-хорош незнакомца с приподнятой рукой, кажется, собирающегося еще раз постучать.

Они не виделись всего лишь несколько часов.

Каким образом он стал еще круче?

Уф.

Тот выглядит дезориентированным и растерянным лишь секунду, но моргает – и эффект проходит, он невозмутимо смотрит на Сириуса своими ясными янтарными глазами, которым можно сочинять эти маггловские штуки, сореты или как их, ну, Эванс рассказывала, и ровным, спокойным голосом заявляет:

– Кажется, я оставил здесь свои вещи.

– Зато забрали с собой кое-чье сер… – начинает Сириус дразняще, мурлычуще, но позади него доносится одновременно веселый и строгий голос Джеймса, который одергивает его на полуслове:

– Сириус!

Ой, да ладно! – мысленно закатывает глаза Сириус.

Это планировалось всего лишь как невинная шутка про его украденное сердце! Ну что здесь такого?! Тем не менее, Джеймс прав, и ему действительно стоит сбавить обороты, если не хочет опять наблюдать за исчезающей спиной таинственного незнакомца.

Или за тем, как он выходит в окно.

Нет, Сириус все еще настаивает, что не настолько плох! Но… хм.

– Рад видеть, что вы все-таки не спрыгнули с Хогвартс-экспресса, – отходя в сторону, бурчит он себе под нос так, что даже сам себя почти не слышит, а уж тем более его не должен услышать кто-то еще.

Тем не менее, таинственный незнакомец – да, это точно лучше, чем мужчина или просто незнакомец, хотя отлично подходят также загадочный незнакомец, или горячий незнакомец, или сносящий-с-ног незнакомец, или… в целом, мысль ясна.

В общем, таинственно-горяче-загадочно-сносящий-с-ног незнакомец, тем не менее, каким-то образом его слышит.

Потому что, фыркнув, он отвечает с невозмутимым весельем:

– Я, вроде как, напомнил себе, что сам уже далеко не подросток, поэтому не должен так остро реагировать на подростковые шутки.

Оскорбленно вскинувшись, Сириус уже собирается возмутиться – что еще за подротсковые шутки? Его желание потрахаться с этим шикарным мужчиной никакие не шутки, а полностью искреннее и активно поддерживаемое характерным шевелением у него в штанах, которое появляется от одного только взгляда на него!

Годриков меч в ножнах! А хотелось бы его из ножен вытащить…

Что за абсурдную клевету сейчас услышал?!

Но прежде, чем он успевает что-то сказать – перехватывает взгляд Джеймса, которыми одними глазами вопит ему заткнуться нахрен. А ведь Сириус еще даже не успел ничего сказать! Ну… почти ничего.

Неважно.

Когда таинственный незнакомец тянется за своим потрепанным чемоданом, он, понимая, что вот сейчас тот точно уйдет и уже больше ему незачем будет возвращаться, быстро меняет курс и вместо того, чтобы возмущаться, пытается изобразить кого-то адекватного, здравомыслящего и совсем-не-жаждущего-забраться-на-него-как-на-пальму.

– У нас все еще есть лишнее место, и вы можете остаться…

– А я еще больше, чем раньше, чем раньше, уверен, что это плохая идея, – фыркает горячий незнакомец в ответ на попытку Сириуса выдать что-то конструктивное и здравое.

Так что он тут же поднимает руки в сдающемся, мирном жесте и говорит:

– Я буду паинькой. Обещаю.

– Я прослежу за этим, – серьезно подключается Джеймс. – Свободные купе вы действительно вряд ли сейчас найдете, а, если честно, выглядите так, будто вам не помешает хотя бы небольшой отдых, – с некоторым беспокойством добавляет он.

Только после его слов Сириус, который думает последние несколько часов больше тем местом, которое у него между ног, чем тем, которое у него на шее – приглядывается к загадочному незнакомцу повнимательнее и понимает, что Джеймс прав: тот действительно выглядит еще более выжатым, уставшим и нуждающемся в том, чтобы хоть немного поспать, чем раньше.

– Я так понимаю, последние несколько часов вы носились по поезду, пытаясь разобраться с переполохом, который устроили дементоры, – морщится понимающе Сириус, ощущая укол и беспокойства, и вины за то, что своим флиртом, вероятно, только добавил головной боли.

Ну просто отличная работа.

Сразил наповал, так сразил – настолько, что тот и впрямь выглядит готовым свалиться с ног, но не в каком-то хорошем смысле.

– Я совсем теряю хватку и старею, раз настолько очевидно, что я устал, – тихо и невесело смеется горячий незнакомец, который, на секунду, остается горячим при любом уровне усталости, это явно его суперсила, но, наверное, такое тоже лучше не говорить вслух.

До чего же сейчас сложно фильтровать и отсеивать то, что нельзя говорить!

Кошмар!

Откровенно заебанным жестом потерев пальцами лоб, он морщится и качает головой, добавляя рассеянно и хмуро:

– Но дементоры в движущемся замкнутом пространстве, где студентам даже спрятаться негде и некак, а патронус никто из них, конечно же, вызывать не может – это катастрофа. Альбус… то есть, директор Дамблдор, будет очень недоволен. Надеюсь, после того, каким провалом это оказалось на практике, ему удастся убедить министерство не повторять таких экспериментов и не отправлять дементоров в Хогвартс.

– Они собирались отправить дементоров в Хогвартс?! – одновременно возмущаются Сириус и Джеймс.

А охрененно-невъебенный-о-Мерлин-как-можно-быть-таким-в-реальности незнакомец пару секунд внимательно и изучающе смотрит на них прежде, чем сказать:

– Возможно, мне не следует этого говорить, но по школе наверняка в любом случае расползется уйма нелепых слухов, будто когда-то было иначе, так что пусть лучше пусть у кого-то будет достоверная информация. Да, собирались. Все, что директору удалось – убедить их пока что ограничиться лишь Хогвартс-экспрессом, но полностью от идеи дементоров в Хогвартсе они еще не отказались. Очень надеюсь, что после этого откажутся.

Даже если мужчина перед ними не аврор, он точно должен быть кем-то важным, с такими-то отличными, явно отточенными в бою реакциями, учитывая то, что Альбуса Дамблдора он зовет просто по имени, лишь запоздало вспоминая исправиться перед студентами, и знает такие подробности.

Интригует все сильнее и сильнее.

– Вы поехали в школу Хогвартс-экспрессом для того, чтобы проследить за обстановкой из-за дементоров? – высказывает Сириус догадку, которую он обдумывает с момента, когда увидел, как ловко этот мужчина разбирается с дементорами.

Это казалось ему самым правдоподобным вариантом.

Да и было единственным, вообще-то.

– Частично, – кивает в ответ тот.

Затем на его лице расплывается улыбка, одновременно похожая и нет на ту, скромную и теплую, которую Сириус видел раньше. В этой улыбке больше чего-то веселого, хитрого, чего-то такого, благодаря чему в голове мелькает мысль, что, будь этот мужчина одного с ними возраста – то отлично бы вписался в их с Джеймсом, ну, и Питером, ладно уж, компанию.

– А частично я просто хотел проехаться на Хогвартс-экспрессе еще раз и немного поностальгировать по дням, которые уже не вернуть. Но мне, старику, точно не стоит портить вам, детишкам, веселье своим присутствием, так что…

Он опять тянется за чемоданом, который так и не достал, пока они отвлеклись на разговор, а Сириус ощущает мощное внутреннее сопротивление этому старик.

Будто ему минимум, как Дамблдору – сколько там, века три уже? – а не всего-то лет двадцать пять!

– Да ничего вы не испортите, – бурчит он недовольно, с трудом оставляя другие свои возмущения при себе. – Просто… Останьтесь. Правда. Уверен, ребята будут не против.

– Мы точно не против, – впервые вступает в диалог кивнувший Питер.

– Вы, возможно, мой новый кумир после того, как так круто разобрались с дементорами, – добавляет Джеймс с уважительным, немного восторженным блеском в глазах, и если бы это был кто-то другой, Сириус точно бросил бы возмущенный, мрачный зырк.

Но это же Джеймс.

А он точно не станет пытаться подкатывать к тому, на кого так очевидно и неприкрыто положил глаз – а с радостью положил бы всего себя, что на него, что под него, любой вариант прекрасен – Сириус. Скорее уж Джеймс смотрит на горячего незнакомца этим хочу-стать-как-ты-когда-вырасту взглядом, несмотря на то что ему самому уже семнадцать.

Пф.

Поколебавшись пару мгновений, таинственный незнакомец бросает еще один пронзительный взгляд на Сириуса – а тот прилагает все возможные и невозможные усилия к тому, чтобы выглядеть максимально безобидным, – и, наконец, вздыхает.

– Ладно. Наверное, мне действительно не помешает небольшая передышка.

Расплывшийся в широкой, яркой улыбке и выдыхающий с облегчением Сириус засчитывает это за небольшую победу.

Уже что-то!

Напоследок бросив еще один взгляд на него – на что он вновь поднимает руки в мирном жесте и пытается сделать улыбку настолько невинной, насколько может, – горячий незнакомец невпечатленно приподнимает брови и наконец все-таки усаживается на сидение у окна.

То самое, где обычно сидит Сириус, никогда свое место никому не уступающий.

Даже Джеймсу.

Эй, там его имя написано! Никто больше не может там сидеть, пока он не выпустится! А лучше бы и после… но это уже будет слишком.

Только этот случай точно исключение – лучше бы, конечно горячий незнакомец сидел не на его месте, а на нем самом, желательно у него на лице, но это уже, увы, мечты-мечты. Приходится довольствоваться малым – видом того, как он вновь сидит там, где обычно сидит Сириус.

Небольшие радости.

Так что он игнорирует комично большие и преувеличенно шокированные о-Мерлин-великий-Сириус-позволяет-кому-то-сидеть-на-своем-месте-это-что-альтернативный-мир глаза, которые делают два идиота напротив.

На этот раз таинственный незнакомец вновь опирается о стену, как тогда, когда они только зашли в купе, и он еще спал. Только на этот раз не закидывает ноги на сиденье полностью – милостиво оставляя место для Сириуса, которого, если честно, вполне устроило бы усесться у ног своего Божества… в смысле, этого шикарного мужчины.

В смысле, нет, все-таки Божества, шикарного и неоспоримого.

Ради такого и мантию грязью с пола запачкать не жалко.

Для чего вообще существует эванеско?

Тем не менее, мужчина все же закидывает на сидение лишь одну ногу, сгибая в колене и подминая под себя, складывает руки на грудной клетке и откидывает голову назад, на стену так, что чуть запрокидывает ее и сильнее выставляет на показ шею с острием выпирающего кадыка.

Если у Сириуса от этого вида немного пересыхает в горле и ему приходится бороться с желанием броситься вперед и этот кадык прикусить – то это более чем обосновано, если кого-то волнует его мнение.

Но дело еще и в том, что…

Конечно, он все еще хочет этого горячего незнакомца. Без сомнений. Вероятность того, что Джеймс с Питером все же окажутся выставлены за дверь – ты точно все поймешь и простишь, Джеймс, – до сих пор существует.

Просто сейчас Сириус внимательнее приглядывается к мужчине, видит, как тени под его глазами стали еще темнее, как его общая изможденность стала еще отчетливее, даже, кажется, острые скулы стали болезненней выпирать. Пока советовал остальным есть шоколад для борьбы с дементорами – он сам-то съел что-то еще, кроме небольшого кусочка, которым продемонстрировал, что безопасен тот шоколад, который дал Сириусу и Джеймсу с Питером?

Вряд ли у него все карманы полны плиток с шоколадом!

Хотя ничего из этого по-прежнемуу не портит таинственного-нахрена-ж-ты-такой-шикарный незнакомца, он все еще остается незаконно горячим, а Сириус продолжает до одури его хотеть – но прямо сейчас с острым осознанием того, насколько сильно этот мужчина нуждается в отдыхе, еде и сне, появляется желание просто укутать его в плен, напоить… кофе? Какао? Тыквенным соком? Или горячим шоколадом, раз уж, судя по всему, именно шоколад ему нравится?

А затем лично проследить за тем, чтобы он выспался, рычать на любого, кто посмеет ссунуться и попробует разбудить.

Это…

Странное желание.

Не то чтобы это что-то совсем новое для Сириуса, но он может пересчитать по пальцам одной руки всех людей, которые вызывали подобное желание в нем раньше.

Джеймс, безусловно и всегда.

Еще родители Джеймса, очевидно.

Изредка Питер, потому что, ну, ладно, может, они все-таки и друзья, совсем чуть-чуть – не то чтобы Сириус планирует признавать это вслух.

Еще, конечно же, Рег…

Но об этом лучше не думать.

Вот, как раз пяти пальцев и хватило. Но все это – исключительно платоническое и обоснованное, появилось со временем, когда Сириус постепенно к этим людям привязывался.

За исключением Рега, потому что потребность заботиться об этом паршивце, кажется, появилась в нем с той самой секунды, когда впервые его увидел, несмотря на то что сам тогда был совсем мелким. Это что-то инстинктивное, абсолютное и безусловное, логично и правильно проявившее себя в старшем брате по отношению к младшему, и зачем Сириус вообще об этом думает, к боггарту, к боггарту.

А вот по отношению к Джеймсу, брату не по крови, но по духу и выбору – это проявлялось более постепенно и плавно, хотя свою платоническую родственную душу Сириус в нем ощутил еще, кажется, с первого их разговора.

Просто тогда не понимал этого.

Сейчас он доверяет Джеймсу больше, чем самому себе, знает его, наверное, лучше, чем самого себя, безусловно и отдаст за него жизнь, и убьет ради него кого-то, и поможет ему спрятать чей-нибудь труп – хотя сложно представить себе, что последнее ему, воплощающему в себе свет, улыбки и поддержку, может понадобиться, но война ведь и все такое, да чтоб это все, – так что и заботиться о нем естественнее, чем дышать.

Может, даже иногда немного агрессивно заботиться и чуть-чуть гиперопекать.

Несущественные детали.

Но вот так ощутить вдруг потребность позаботиться об абсолютно незнакомом ему мужчине? Для Сириуса это становится чем-то новеньким. Одно дело – захотеть его, хотя, если честно, он не может припомнить и того, желание к кому-то проявлялось в нем настолько быстро и настолько мощно, оглушительно.

А вот укутать-в-плед-и-поить-горячим-шоколадом – это уже совсем другое и даже немного пугающее.

Хотя наверняка в этом нет ничего особенного.

Ну, да, мужчина выглядит изможденно и это нормально, думать, что ему нужен сон и горячий шоколад. Так что Сириус вполне в адеквате. Правда. Безусловно.

Теоретически.

Уф.

– Джеймс выходил в коридор и говорил, что там творится тот еще ад. Но, видимо, попал только на первые его круги, – хмыкает Сириус, пытаясь отвлечься от собственных глупых мыслей, а то, глядишь, сейчас и впрямь начнет трансфигурировать плед и пытаться укутать в него горячего незнакомца. – Все совсем плохо, да?

С усталым вздохом мужчина откидывает волосы со лба – и, лукотрусы в бороде Мерлина, это не должно выглядеть настолько сексуально!

Тем не менее – выглядит.

Похоже, абсолютно все, что делает этот таинственный незнакомец – горячо. Он может сейчас приняться ковыряться в носу и пробовать собственные козявки на вкус – а Сириус вместо того, чтобы отшатнуться в отвращении, как сделал бы с кем-нибудь другим, все равно будет восторженно капать слюной.

Кажется, он становится немного жалким в своем отчаянном, направленном на охренительного-настолько-что-в-это-сложно-поверить незнакомца желании.

Помоги ему Мерлин пережить этот день!

– Дети паникуют и это логично, – поморщившись, говорит мужчина. – Дементоры залетели не только в ваше купе, хотя не имели на это права, о чем им пришлось напомнить. Но даже когда они просто пролетали по коридору – на многих студентов это уже произвело неизгладимое отвратительное впечатление. Хуже всего первокурсникам. Для них это должно быть долгожданное путешествие в сказку, а вместо этого они чувствуют себя так, будто счастья и радости больше не будет в этом мире.

На секунду Сириус представляет себе, каково это было бы – встретить дементоров тогда, в одиннадцать лет, когда он напоказ широко улыбался, а внутри паниковал, нервничал и был в ужасе при мысли о том, куда именно его распределят.

Ему отчаянно хотелось куда-либо еще, только не на Слизерин – до знакомства с Джеймсом и его восторга Гриффиндором было все равно, куда именно.

А одновременно он так сильно боялся попасть еще куда-то, кроме Слизерина.

О, в тот день встреча с дементорами, вероятно, Сириуса уничтожила бы.

Может, знакомство с Джейсом помогло бы справиться – но без него… Это было бы совсем катастрофично.

Так что он морщится, ощутив укол сочувствия к малявкам, которые вместо путешествия в сказку получили путешествие в кошмар, ну спасибо тем мудакам, которые решили, что дементоры в Хогвартс-экспрессе – это отличная идея.

А теперь уже искреннее спасибо этому мужчине за то, что оказался здесь.

Даже Сириус, совершеннолетний и объективно одаренный волшебник, на секундочку, не знает, что делал бы, если бы встретился с дементорами лишь с Джеймсом и Питером рядом, которые знают примерно столько же о том, как бороться с ними, сколько и он сам – то есть, ничего. Только общую теорию, которая в таком случае бесполезна.

Кажется, если судить по миру, который уже начинал мутнеть перед глазами – Сириус был очень близок к тому, чтобы упасть в обморок.

Что жалко и унизительно.

Так что он действительно, искренне – без всякого пошлого подтекста... ну, если только чуть-чуть с ним, потому уф, горячо же – хотел бы как-то отблагодарить мужчину перед ним за то, что избавил его от такого унижения. Вот бы понравилось хогвартским сплетникам разносить эту весть по всей школе – Сириус Блэк грохнулся в обморок после встречи с дементорами.

Дражайшая маменька, узнав обо всем, была бы в восторге!

– Нам всем очень повезло, что вы здесь, – искренне говорит Сириус, вдруг вспомнив слова Джеймс о том, что из незнакомца перед ними, возможно, получился бы хороший учитель.

А уж он точно такими словами разбрасываться не стал бы.

Но мужчина хмыкает и качает головой, отвечая с некоторой горечью:

– Я мало чем могу помочь, кроме как советовать есть шоколад. Даже я не ожидал, что все будет настолько плохо, думал, максимум, что понадобится – просто на всякий случай проследить за дементорами. Но потом вышел из вашего купе и быстро понял, какой катастрофой это все обернулось. Хотя ваши старосты молодцы, они неплохо справлялись. Особенно эта рыжеволосая девушка-гриффиндорка, она очень многим помогла.

– Видимо, это лили, – говорит Джеймс, расплываясь в улыбке.

Уже не той, обожающей и пришибленной, которой щеголял два года назад, а скорее по-дружески восхищенной и уважительной. Все-таки то, что он изрядно остыл и перестал бегать за Эванс, как приклеенный, когда они во всем разобрались между собой, стало немалым облегчением для Сириуса – наблюдать за своим лучшим другом, который ведет себя, как форменный болван, но при этом пытаться во всем поддерживать его, было той еще пыткой.

– Она могла бы и дать дементору в нос кулаком, если бы понадобилось, – продолжая, фыркает Джеймс, а мужчина задумчиво кивает.

– Да, она похожа на человека, который отыскал бы для такого дела у дементора несуществующий нос.

На секунду повисает тишина.

Сириус с Джеймсом переглядываются, немного ошеломленные, а затем взрываются оглушительным громким гоготом, к которому присоединяется Питер.

О, так у этого шикарного мужчины еще и чувство юмора есть?

Вселенная просто издевается над Сириусом!

Или все же благословляет его.

Возможно, все это разом.

Уголки губ у горячего незнакомца тоже вздрагивают, но он быстро вновь мрачнеет и ворчливо говорит:

– А ведь я предлагал отправить авроров, если уж это так необходимо – но кто бы меня слушал? – слова звучат с некоторой вспышкой раздражения, что, считает Сириус, вполне обоснованно.

Что там за идиоты не слушали здравые мысли шикарного мужчины перед ним?

Возмутительно!

А тот уже взмахивает головой, будто пытаясь отмахнуться от своего раздражения, вновь улыбается своей кривоватой, очаровательной, смертельно-опасной-для-совсем-не-екающего-сердца-Сириуса-Блэка улыбкой и говорит в более типичных для него спокойных интонациях:

– Но, думаю, хватит портить вашу поезду в Хогвартс мрачными разговорами. Итак. Как я понял, вы семикурсники. Последний год? Большие планы?

Сириус с Джеймсом переглядываются и оба расплываются в широких, шаловливых улыбках.

Дальше разговор перетекает в более мирное, веселое русло.

Поначалу они вдвоем – и иногда присоединяющийся к ним Питер – рассказывают какие-нибудь невинные истории о своей учебе. Когда таинственный незнакомец с каждым их словом, кажется, расслабляется и веселеет все сильнее, иногда вбрасывая уморительные комментарии – они принимаются говорить о самых безобидных из своих розыгрышей, но затем рассказывают все больше и больше, пока Сириус завороженно наблюдает за тем, как улыбка мужчины становится все шире и шире.

Так до тех пор, пока он наконец не взрывается хохотом.

Тихим, но искренним, ярким и восхитительным, с хрипловатыми нотками, запрокинутой головой и дергающимся острием кадыка, и Сириус понимает, что принялся безбожно завороженно пялится лишь тогда, когда кто-то пинает его в голень – и он переводит возмущенный взгляд на Джеймса, который и есть этот кто-то.

А тот делает большие глаза, без слов говоря…

…придержи гиппогриффов, придурок, палишься!

Хотя Сириус все равно недовольно зыркает, мысленно он все-таки в очередной раз воздает Мерлину благодарность за существование Джеймса Поттера.

– И сколько дней они проходили с этими бородами? – наконец отсмеявшись, весело спрашивает мужчина, и Сириус вновь переводит на него взгляд, немного пропадает из-за веселых искр в его янтарных теплых глазах.

Но после одергивания Джеймса, кажется, все-таки контролируя себя лучше для того, чтобы опять не начать неприкрыто пялиться.

– Три дня, – не без некоторой гордости констатирует широко и радостно улыбающийся Сириус. – У парней бороды были розовые, у девчонок – голубые. А как слизеринцы из-за этих бород бесились, мое сердце было согрето! – с наигранно-растроганным вздохом провозглашает он.

Вновь коротко, весело прыснув, мужчина качает головой.

– Наверное, я должен сейчас отчитать вас, а не веселиться и одобрять такое… Но, уверен, вы в Хогвартсе всеобщие любимчики и учиться c вами сплошное веселье.

– Если только немного, – изображает Сириус ложную скромность.

Конечно, в этом проваливаясь, потому что скромность – это точно не его.

– Только, вероятно, не для тех, кто становится объектами ваших розыгрышей, – вздергивает бровь горячий незнакомец горячим движением весь такой горячий и… уф.

Напустив на себя притворного возмущения, Сириус провозглашает:

– Быть объектом наших розыгрышей – это честь и хвала, спасибо большое!

Кажется, таинственный незнакомей очень близок к тому, чтобы закатить глаза, хотя в их глубине лишь ярче вспыхивает веселье, завораживая. Но Сириус заставляет себя оставаться в сознании, не поддаваясь этому – никаких залипаний, а то Джеймс ему так ногу отобьет, не хотелось бы тащиться к Помфри в самом начале учебного года! – и считает, что они уже достаточно поговорили об их собственной учебе.

Теперь можно перейти и к куда более интересным темам.

– А что насчет вас? – невинно интересуется Сириус, склонив голову набок. – Уверен, вы сами были в годы вашей учебы всеобщим любимчиком.

Но мужчина качает головой и вновь отзывается смехом, похожим на тот, который прозвучал, когда Сириус предположил, что он аврор – будто это настолько нелепое и невозможное предположение, что только смехом на него отреагировать и можно.

Что Сириус само по себе считает нелепым.

Потому что его предположения полностью конструктивные и обоснованные, спасибо большое!

– Нет, конечно, – отсмеявшись, наконец весело отвечает мужчина. – Я был скучным, забитым, тихим ботаником, который предпочитал держаться в тени и в компании книг, а не людей. Наверное, я все еще такой же, – задумчиво и небрежно добавляет он.

Из-за чего Сириус недоверчиво на него смотрит.

Представляет его младше лет на семь-восемь, без всех этих делающих его еще горячее шрамов, без седины в песочных волосах, возможно, более худощавым, без внушительных бицепсов, вероятно, с чуть более мягкими, молодыми чертами этого скульптурно высеченного, остроскулого лица, с его яркими и теплыми, умными и внимательными янтарными глазами – и понимает, что…

Мысленная картинка-то впечатляет настолько же, насколько впечатляет мужчина перед ним.

Зрелище должно было оказаться прекрасным.

– Не верю, – твердо заявляет Сириус. – Хотите мне сказать, что за вами не бегали толпами?

– Ну, если только для того, чтобы выпросить у меня эссе списать, или чтобы проклясть чем-нибудь этого странного мальчишку, – фыркает мужчина.

При мысли о том, что в школьные годы какие-то придурки могли над ним издеваться и пытаться его проклясть – внутри Сириуса вскидывается что-то рычащее, возмущенное и защитническое. Кто посмел? Что за придурки вообще?..

Но вдруг он почему-то думает о Нюниусе и о том, что, ну…

Ладно, к седьмому курсу Сириус готов признать, что они с Джеймсом иногда становились мудаками в отношении него – но и Нюниус так-то не невинный лукотрус, в их случае это была не травля, а противостояние, тот и сам всегда оставался рад, все еще рад швырнуть им в спину каким-нибудь проклятием или перехватить их где-нибудь со своими слизеринскими дружками, чтобы устроить дуэль.

Хотя Джеймс – его повзрослевшая, обретшая мудрость и познавшая дзен версия, – говорит, что поступки Снейпа не оправдывают их собственные поступки, Сириус все еще считает, что он заслуживал все, им полученное.

Даже если они с Джеймсом мудаками все-таки бывали.

Но представить себе, что человек перед ним в более молодой своей версии мог исподтишка швырять в чью-то спину проклятиями, Сириус не может – а значит, там имела место именно травля.

Он вдруг остро жалеет о том, что либо сам не родился лет на семь-восемь младше – но тогда и Джеймс тоже должен был оказаться того же возраста, потому что они платонические родственные души и всегда идут в комплекте, спасибо большое.

Либо, наоборот – что мужчина перед ним не на семь-восемь лет младше.

Нет, безусловно, он шикарен таким, каким есть сейчас – просто было бы здорово, если бы они учились бок о бок, и уж тогда Сириус точно проследил бы за тем, чтобы никакие мудаки не посмели к нему даже приблизиться.

– Какие-то сволочи что, вас травили? – не выдержав, выпаливает он с легким намеком на рычание, но мужчина смотрит на него совершенно невпечатленно, отвечая:

– Во-первых – это уже в прошлом. Во-вторых, не прямо травили, а… Ну, я был странным, тихим и держаться в стороне, а не всем это нравилось. И в-третьих, я умею быстро бегать, а в самых безвыходных ситуациях вполне мог за себя постоять, так что все в порядке, – легкомысленно отмахивается он, будто в этом действительно нет ничего особенного.

Взгляд Джеймс с вскинутыми бровями и его молчаливое…

…остынь, дружище.

Вынуждают Сириуса немного прийти в себя и медленно, с силой выдохнуть, справляясь с приливом ярости в адрес этих мудаков из прошлого.

Действительно.

Чего это он так остро реагирует?

Это ведь и впрямь в прошлом, да и вообще не его дело.

Чтобы переключиться с темы возможной травли, Сириус опять скользит взглядом по чертам объективно красивого лица напротив и хмыкает.

Вспоминает, как этот непрошибаемый незнакомец далеко не сразу уловил его агрессивный флирт и очевидные намеки на готовность раздвинуть перед ним ноги вот-прямо-сейчас, вышвырнув из купе Джеймса и Питера – правда, Джеймс, ты бы сам заклинанием отсюда вылетел бы, если бы понял, что намечается.

– Все еще не верю, что на вас не засматривались, – хмыкает Сириус. – Скорее, поверю в то, что вы просто не замечали, как на вас восторженно пялятся.

– Это вряд ли, – отмахивается от него мужчина.

А Сириус хмурится и уже открывает рот, готовый поспорить – этот абсурдный незнакомец что, никогда самого себя не видел? Совсем не понимает, как он хорош?

Когда в разговор вдруг влезает Джеймс.

– Но у вас наверняка тоже найдутся какие-нибудь интересные истории об учебе, – напрочь игнорируя при этом возмущенный взгляд, который Сириус бросает на него. Но он понимает, что Джеймс делает – спасает его от очевидного прокола, потому что уже был готов начать петь оды горячему незнакомцу…

…в лицо самому горячему незнакомцу.

Что вряд ли является хорошей идеей, увы.

– Ну, на самом деле, – задумчиво говорит мужчина, а затем по его лицу вновь расползается такая озорная, хитрая улыбка, что Сириус вновь неприкрыто залипает и на секунду кажется, что горячему незнакомцу напротив него тоже всего семнадцать-восемнадцать лет, а на такое невозможно не залипнуть. – У меня была подруга, Пандора. Замечательный, прекрасный человек. Но вот ее травили по-настоящему, – вновь мрачнеет он.

– Слизеринцы? – пасмурно и недовольно интересуется Сириус, потому что это почти всегда они.

Но мужчина моргает с легким намеком на удивление и говорит:

– На самом деле, нет. То есть, они тоже иногда присоединялись, конечно – но Пандору в основном травил ее собственный факультет. Рейвенкло. Она была еще более странной, чем я, люди не понимали ее, а когда люди чего-то не могут понять, они часто хотят это уничтожить. Казалось бы, Рейвенкло с их тягой к знанию должны отличаться – но нет. Возможно, как раз тяга к знанию, абсолютному и твердому, их и подвела. Потому что Пандору не удавалось подвести под какие-то критерии логики. Если она говорила странные вещи, ей нравилось ходить босиком или бегать в Запретный лес, чтобы кормить фестралов – для остальных Пандора становилась странной и неправильной, и плевать, насколько открытым, искренним и добрым человеком при этом она была. Но Пандора никогда не унывала.

В его глазах появляется столько тепла, а в улыбке столько нежности прежде, чем он продолжает, что внутри Сириуса что-то сжимается и щемит.

– Научила меня тому, что на самом деле наши странности никакие не странности, а особенности, которые делают нас уникальными. Так что с ней мы были странными… ну, она бы сказала уникальными – вместе. Лунатик и Лунатичка, как мы себя называли. Но ее все-таки травили, и хотя Пандора не придавала этому особого значения, я не мог просто оставаться в стороне. Конечно, ни один из нас не получал удовольствия от жестокости или насилия, не одобрял такого, и я использовал против других заклинания только тогда, когда действительно не оставалось выбора. Но и оставлять все так я не мог. Поэтому мы с ней… Ну, тоже устраивали розыгрыши.

На этих слова по лицу мужчины вновь расплывается эта озорная хитрая улыбка, и сердце у Сириуса, конечно же, не екает, оно все еще не умеет – но, если так пойдет дальше, то скоро научится.

Дальше он рассказывает о том, что Пандоре нравилось говорить о существах, которых не мог видеть больше никто, но, в отличие от таинственного незнакомца, который всегда слушал ее с интересом и не подвергал услышанное сомнению – остальные не собирались проявлять такое понимание и терпение.

Так что он отыскал заклинание иллюзии и для тех, кто выставлял себя особенно отъявленными мудаками, наколдовывал все так, чтобы они видели существ, которых больше не видел никто.

А когда те прибегали к Пандоре в панике и спрашивали, что это такое – она легкомысленно пожимала плечами и говорила, что не представляет, о чем речь. Может быть, это мозгошмыги прокрались к ним в головы и заставляют видеть то, чего нет.

Пока Джеймс, Сириус и Питер вовсю гогочут, мужчина с улыбкой качает головой.

– Они так бесились и сходили с ума. Сейчас я понимаю, что, возможно, это было слишком жестоко…

– Нет. Это было в самый раз. Даже маловато для них, – перебивает его Питер, который поначалу отмалчивался, но чем больше они разговаривают, тем сильнее раскрепощается и вбрасывает свои комментарии; и все-таки, когда на него обращаются три пары глаз, он чуть сутулится и неловко добавляет: – То есть… Они же были придурками, да? И заслужили…

– Согласен, – подключается Сириус, сжалившись над ним – ну, а еще потому, что он только рад переключить внимание незнакомца обратно на себя. – Редкостные мудаки. Я был лучшего мнения о Рейвенкло, но, видимо, идиоты есть везде. Кроме, конечно же, Гриффиндора, – гордо ухмыляется он.

– Жаль тебя огорчать, дружище. Но мы с тобой как раз и есть идиоты из Гриффиндора, – фыркнув, говорит Джеймс, на что Сириус важно и авторитетно заявляет:

– Мы с тобой – восхитительные идиоты из Гриффиндора. Не путай, – в ответ Джеймс прыскает, Питер тихо хихикает, а у горячего незнакомца дергается уголок губ, и именно к нему Сириус обращается, когда спрашивает с воодушевлением: – А вы сами где учились? Наверняка Гриффиндор, да? Ставлю на это, – договаривает он уверенно, только теперь поняв, что факультет самого мужчины так и не был упомянул.

– А если скажу, что был слизеринцем? – невозмутимо вскидывает брови мужчина, и это до того походит на вызов, что Сириус воодушевляется только сильнее.

Всерьез поразмышляв над ним пару секунд, он говорит:

– Вам я, так уж и быть, простил бы такой возмутительный факт, как учеба на Слизерине, – с излишним пафосом и чопорностью заявляет Сириус, тут же позволяя свой ухмылке стать хитрее, когда добавляет: – Но я уверен, что это не так. Все-таки Гриффиндор, да? Вы похожи на типичного гриффиндорца.

– Слабоумие и отвага? – невозмутимо интересуется таинственный незнакомец.

– Храбрость и дерзость, – также невозмутимо парирует Сириус.

Вновь коротко рассмеявшись – до чего же восхитительный звук, слушать бы его на повторе вечность! – мужчина качает головой и признает:

– Ладно. Да, это действительно Гриффиндор, – на что Сириус ликующе вскидывает вверх кулаки, а мужчина смотрит на него, как на идиота, но это до того теплый и беззлобный взгляд, что воспринимать это оскорблением не кажется возможным. – Шляпа немного раздумывала над Рейвенкло, и какое-то время я жалел, что не попал туда – тогда мы был с Пандорой оказались бы на одном факультете и мне было бы легче ее защищать. Но Шляпа быстро остановилась на Гриффиндоре и была в этом непреклонна, а я все-таки не желаю, что учился именно там.

Учитывая, насколько изобретателен мужчина был в том, чтобы отомстить… то есть, разыграть обидчиков Пандоры – Сириус не удивлен, что Шляпа подумывала над Рейвенкло. Но в то же время это настолько типично гриффиндорский, храбрый, верный своему другу поступок, что о другом факультете не могло бы быть и речи.

Очевидно!

Хотя, вообще-то, он рад, что у таинственного незнакомца в годы учебы была такая хорошая подруга – в какой-то момент Сириус испугался, что тот мог быть совсем одинок, – в то же время внутри него просыпается что-то неприятное, тревожное и незнакомое.

Какое-то царапающее внутренности чувство, от которого хочется избавиться, и прежде, чем он успевает сам полностью понять, в чем дело, не выдерживает и уже спрашивает:

– А вы с этой Пандорой… ну, знаете… были просто… друзьями?

О, какой кошмар.

Какой ужас!

Годрик и его святые ножны!

Надо было сначала все-таки хоть немного подумать и понять, какой вообще вопрос собирался задавать, прежде чем это говорить! Но просто… Об этой Пандоре таинственный незнакомец говорит с таким теплом и нежностью, что…

Это логичный вопрос, ладно?!

Нет, Сириус не запинается через слово, когда пытается сформулировать свой вопрос. Нет, у него совсем не начинают краснеть щеки, а теплеют они наверняка по каким-то совсем другим, обоснованным, объективным причинам. Потому что Сириус Блэк не запинается и не краснеет.

Это закон!

Ему приходится приложить все усилия к тому, чтобы не врезать впервые в жизни своему лучшему другу, которого замечает по периферии зрения, чуть съехавшего вниз на сидении, скорчившегося, прижавшего кулак по рту и явно едва удерживающегося от того, чтобы разгоготаться.

Ну, хотя бы удерживается – и на том спасибо, акромантул его за ногу, большое!

– Не уверен, что я понял вопрос, – в ответ смеет озадаченно нахмурится мужчина, и Сириус с легким раздражением скрипит зубами.

Ну правда? Ему действительно нужно спросить это прямым текстом?

Настолько обязательно, да?!

Мерлин и Годрик! В чем он так провинился? Они сейчас там тоже вовсю ржут, как ржал бы Джеймс, если бы не сдерживался, да? Питер вон уже тоже хихикает в ладонь…

Да пошло оно все… Запретным лесом!

– Ну… Я имею в виду… может, между вами было что-то… эм… большее? – нет, выдавливая из себя это, Сириус совсем не начинает запинаться и краснеть еще сильнее.

Потому что не умеет этого по определению, ясно?

А Поттер может захлебнуться своим гоготом, который у него уже начинает прорываться!

Еще несколько секунд мужчина продолжает озадаченно смотреть на него – нет, ну серьезно? Сейчас даже не время для каламбура про серьезно со своим именем…

Да как он смеет вообще?!

Но затем, наконец, в глазах напротив вспыхивает понимание, смешанное с весельем.

Таинственный незнакомец переводит взгляд с Сириуса на Джеймса и обратно, пока наконец не говорит наконец:

– Вот если бы я предположил, будто между вами двумя есть что-то большее, чем дружба…

– Фу! – перебив его, искренне восклицают Джеймс и Сириус одновременно.

– Ни за что! – Сириус.

– Отвратительно! – Джеймс.

– Да он же мне, как брат!

– Это же как инцест!

– Ужасно!

– Катастрофа!

– Не поймите меня неправильно…

– …я отдам за него жизнь…

– …но трахаться с ним?

– Омерзительно! – выпаливают они вновь одновременно, смотрят друг на друга и оба вздрагивают от ужаса из-за таких перспектив.

Когда мужчина вновь смеется – Сириус опять смотрит на него и моментально смягчается.

От звука этого смеха невозможно не смягчиться.

– Ну, вот мы с Пандорой ответили бы приблизительно также, – говорит этот невыносимо-прекрасный-сил-Сириуса-на-него-не-хватает незнакомец. – Она мне, как сестра.

То, с каким облегчением выдыхает Сириус, просто нелепо.

Мужчине перед ним лет двадцать пять, очевидно, что он не может быть девственником – равно, как и сам Сириус им не является, в общем-то. Это нормально и логично. Было бы абсурдно к этому ревновать – не то чтобы он ревнует, конечно, пф-ф, что за чушь! Но…

Одно дело просто трахаться с кем-то – совсем другое, когда это что-то действительно серьезное.

Ну, сириуозное, ага.

Эти шутки никогда не устареют, не для Сириуса.

А бесить ими людей так приятно! Лучшее хобби из возможных. Но сейчас не об этом.

Просто почему-то думать, что у мужчины перед ним могли быть действительно серьезные отношения с кем-то, со всякими там возвышенными чувствами и все такое – оказывается не очень-то приятно. А что если… Вдруг он прямо сейчас в таких отношениях и именно поэтому сбежал подальше от агрессивного флирта Сириуса?

О.

Это многое объяснило бы.

Почему он раньше не подумал о таком варианте?

В этот момент он ощущает, как Джеймс пинает опять по голени, и, переведя взгляд на него видит, что тот смотрит в ответ с беспокойством, только после этого осознавая, насколько из-за собственных мыслей быстро помрачнел. Ну, а как тут не помрачнеть, когда додумался до возможности того, что его горячий незнакомец уже кем-нибудь занят? Даже звучит ужасно!

Неужели, все-таки ни единого шанса?

А вот это уже действительно походит на кошмар!

От остальных, может, свою реакцию и удалось скрыть – но точно не от Джеймса, который всегда читает его лучше, чем открытую книгу. Пытаясь отбросить от себя эти глупости и отвлечься, пока совсем в безнадеге не утопило, Сириус внутренне весь встряхивается.

Говорит веселее:

– Судя по всему, вы бы отлично вписались в нашу компанию и вдохнули бы в наши розыгрыши новую жизнь.

– Уверен, с вами жизнь в Хогвартсе точно не бывает скучной. Даже немного жаль, что я не родился лет на семь позже, – спокойно улыбается в ответ мужчина с легким завораживающим блеском в глазах, и Сириус, пользуясь случаем, решает уточнить:

– Значит, вам… Двадцать четыре?

– Именно, – кивает мужчина.

Выходит, прикидки Сириуса оказались верны. Не то чтобы это имеет существенное значение – если бы таинственный незнакомец сказал, что ему на самом деле все-таки лет сорок, а он просто очень, очень хорошо сохранился, менее горячим от этого не стал бы, а обращенное на него желание это не уменьшило бы.

Но теперь Сириус не может не задуматься о том, что, всего на один год меньше разницы – и этот таинственный незнакомец учился бы на седьмом курсе в то время, когда он сам учился на первом.

Мысль вызывает улыбку и просто не выходит удержаться от поддразнивающего:

– Уверен, если бы я успел застать вас выпускником в то время, когда сам только-только поступил в Хогвартс, то я таскался бы за вами везде восторженным щенком и выпрашивал бы у своего кумира автограф.

Хоть Сириус и говорит это, как шутку, но в шутке слишком много правды.

Он почти уверен, что так и было бы.

Если совсем честно, то и сейчас готов восторженным щенком везде за ним таскаться и автограф выпрашивать, просто, ну, щенок-то теперь вырос, мысли у него больше совсем не невинные, и автограф он умолял бы, вероятно, оставить у себя на грудной клетке.

И лучше укусами.

Ух.

– Очень в этом сомневаюсь, – смеется горячий незнакомец тем самым добродушным что-за-нелепость смехом, и Сириус недовольно цокает языком, но понимает, что в спор ему лучше не ввязываться.

Так от восторженных од и впрямь не удержится!

Вместо этого они с Джеймсом переглядываются и Сириус видит, что у него в глазах мелькает та же мысль, что и у него самого – все-таки родственные души, ага.

Ну, или все-таки у них одна мозговая клетка на двоих, ага…

Неважно.

В любом случае, он поворачивается к мужчине и говорит:

– Вообще-то, у нас с Джеймсом действительно большие планы на этот год. Ходим оставить свой след в истории Хогвартса и все такое. Думали вот устроить масштабный розыгрыш в честь начала учебного года. Если вы пообещаете, что не сдадите нас…

– А это включает что-то травмоопасное или опасное для жизни? – вскинув брови, интересуется мужчина, и Джеймс фыркает, отвечая:

– Мы, конечно, идиоты, но не настолько.

– Тогда я не вижу причин, почему должен вас сдавать, – пожимает плечами такой-горячий-что-ад-на-фоне-кажется-ледяным незнакомец.

Вновь переглянувшись, Сириус с Джеймсом синхронно бросают взгляд на воодушевившегося Питера, которого, очевидно, теперь включают в свои планы, что он явно понял и явно крайне рад этому факту. Значит, так тому и быть.

Следом они принимаются рассказывать.

Красочно и воодушевленно описывают все подробности, привычно договаривая фразы друг за друга, взмахивая руками, подливая эпичности и размаха, и где-то мужчина в ответ на их планы фыркает, где-то морщится, где-то одобрительно кивает, где-то смеется, а затем вдруг…

Принимается вносить коррективы.

– Идея заколдовать песочные часы, которые показывают количество баллов у факультета, интересная. Но как насчет того, чтобы поменять факультеты местами и посмотреть, когда все наконец догадаются, что баллы начисляются не туда, куда нужно?

Они с Джеймсом переглядываются.

Сириус видит, как у того загораются глаза – и понимает, что собственные должны были загореться точно также. Вот оно, то самое преследовавшее шесть лет чувство, будто чего-то не хватает, какой-то части мозаики для того, чтобы картина наконец сложилась – в этот самый момент уходит, испаряется, и это такое ощущение правильности, что вдруг даже дышать становится немного легче.

Вновь обернувшись к-мало-того-что-горячему-так-еще-и-умному-забавному-саркастичному-Мерлин-спаси-помоги незнакомцу, они одновременно выпаливают:

– Это восхитительно!

По итогу мужчина вносит еще кое-какие коррективы в идеи Джеймса с Сириусом, осторожно и ненавязчиво улучшая их, и оба в восторге, пока Питер чуть подпрыгивает на месте, явно не в состоянии скрыть свое воодушевление.

Ну кто бы мог подумать, что они обнаружат – Сириус обнаружит – такое сокровище в своем купе, когда в этом году сядут в Хогвартс-экспресс?

– Теперь я понимаю, чего не хватало все эти годы нашим розыгрышам. Вас, – восхищенно говорит Джеймс, и это уже второй раз за день, когда, если бы на его месте был кто-то другой, Сириус точно зарычал бы и ощетинился.

Но сияющий взгляд Джеймса все еще скорее вопит о я-хочу-стать-таким-же-как-вы-когда-вырасту чем о я-хочу-прямо-сейчас-с-вами-потрахаться-это-жизненно-необходимо-иначе-я-не-знаю-доживу-ли-до-завтра, как оно с самим Сириусом. Когда этот горячий незнакомец с самым невозмутимым видом улучшает и без того прекрасное, он становится только еще безбожно горячее, и если бы они были в этом купе одни, точно на него уже бы набросился.

То, что до сих пор этого еще не сделал – показательно невероятной выдержки Сириуса, между прочим! Кто бы еще это оценил…

Но на самом деле только сам от этого страдает.

Как жесток бренный мир, по которому приходится шагать. Никакая драма недостаточно драматична, чтобы выразить все те ужасные испытания, через которые сегодня приходится проходить. Увидеть Божество, поговорить с Божеством, узнать, что за восхищающей внешней картинкой Божества скрывается еще более восхищающая божественная сущность – но не получить возможность своего Божества коснуться?

Кошмар!

Чуть сбавив обороты драматичности, Сириус оглядывается вокруг себя.

Смотрит на сияющего, восторженного Джеймса, которому явно уже не терпится воплотить все идеи в жизнь. Смотрит на улыбающегося, воодушевленного Питера, который выглядит так, будто, возможно, впервые за все годы их учебы, по-настоящему ощутил себя частью команды. Смотрит на таинственного, горячего незнакомца, у которого глаза сияют теплом и весельем, в них смягчилось что-то тяжелое, пасмурное, измазанное сединой, из-за чего иногда кажется, что ему на самом деле лет сто, и все эти сто лет были сплошным испытанием и чредой сменяющихся ужасов.

Но сейчас он выглядит таким расслабленным, улыбчивым, так, будто они и впрямь на самом деле одногодки, и у Сириуса почему-то появляется абсурдное ощущение, словно они знакомы уже много лет, словно из года в год вот так все вчетвером ехали в этом купе и отлично друг друга знают, да и вообще…

– У меня одного такое чувство, будто именно сейчас все так, как и должно быть? – тихо спрашивает Сириус, и вопрос получается куда уязвимее, чем он планировал.

А еще со стороны звучит глупее, чем в его голове, но…

Все равно правильно.

Ему ведь действительно иногда казалось, что чего-то в их Джеймсом учебе в Хогвартсе отчаянно не хватает, а сейчас ощущение, будто они это что-то – кого-то – наконец отыскали.

Правда, это все-таки звучит, как какая-то нелепая ерунда, и он, наверное, просто идиот.

Но потом смотрит на Джеймса – и видит в его глазах понимание собственных слов, видит в них чувство, схожее с тем, которое сейчас ощущает сам. Даже взгляд на Питера говорит ему, будто и тот тоже понимает смысл того, что сейчас услышал. Наконец, Сириус вновь концентрирует внимание на таинственного-перестать-быть-таким-идеальным-нет-лучше-никогда-не-переставай незнакомца и видит в его глазах что-то грустное и тоскливое, но светлое, когда тот отвечает:

– Ну, вы точно помогли мне вспомнить, что это такое – быть семикурсником. И я за это благодарен, – с ясной, опасной для сердца Сириуса улыбкой говорит он.

Одно дело – просто захотеть объективно горячего мужчину, которого обнаружил, спящим в их обычном купе. Совсем другое – то, что в этот раз глупое сердце Сириуса, кажется, все-таки екает, потому что за прошедший день случилось катастрофическое и оно этому научилось.

Какой ужас!

Еще хуже то согревающее, светлое тепло, которое растекается у него в грудине, не спрашивая на это разрешения и не слушая никаких протестов.

Вот это уже действительно звучит, как что-то опасное.

Щеки опять теплеют – но не краснеют, ничего подобного, это он все еще собирается отрицать, потому что быть не может! – так что Сириус резко отворачивается и меняет тему, включаясь в режим беззаботного веселого придурка, лишь бы не думать о всяких глупостях, творящихся сейчас у него в грудной клетке из-за одного конкретного горячего да-что-ж-ты-свалился-мне-такой-идеальный-на-голову незнакомца.

Какое-то время они продолжают болтать обо всякое ерунде, пока наконец взгляд Сириуса не скользит вновь к нему – будто возможно, чтобы не происходило каждые секунд пять, и это он еще проявляет чудеса выдержки! – и не выясняется, что его таинственный незнакомец…

Уснул.

В отличие от прошлого раза, теперь его голова лежит на боку, и это не должно быть удобно – но Сириус отказывается от идеи потянуться к нему и поправить, боясь, что так разбудит. А ему явно нужно хотя бы немного сна. Теперь тени под его глазами становятся еще очевиднее, как и общая изможденность, а Сириус ощущает укол вины за то, что своим агрессивным флиртом вынудил его до этого уйти. Так у него, может, было бы больше времени, чтобы поспать и отдохнуть, а сейчас…

Взгляд на часы говорит Сириусу, что до прибытия в Хогвартс им осталось каких-то несчастных минут сорок-сорок пять.

Совсем мало.

Но, может быть, лучше, чем ничего?

Так что он все-таки, бросив взгляд на Джеймса с Питером, вновь прижимает палец к губам, чтобы заткнулись – опять же, больше для Питера, Джеймс бы и по взгляду все понял, – а сам, вдруг осознав, что здесь довольно-таки прохладно, тянется к своему чемодану и достает мантию, осторожно набрасывает на незнакомца.

Замирает и мысленно чертыхается, когда тот чуть шевелится – и выдыхает, когда все-таки не просыпается.

Остаток поездки они проводят в тишине, лишь изредка почти неслышно перешептываясь, играя во взрывающиеся карты и в шахматы, Питер даже книгу достает. Когда Хогвартс-экспресс останавливается – Сириус морщится.

Все-таки, это слишком быстро.

Был бы выбор за ним – он бы оставил незнакомца отсыпаться, но это явно не вариант. Так что, скользнув к нему ближе, Сириус отказывается от идеи встряхнуть за плечо или коснуться лица, чтобы разбудить, понимая, что это будет стремно. И почему вообще еще недавно казалось, будто скользнуть по его скулам пальцами, пока тот спит – хорошая идея?

Очевидно же, что отвратительная!

Должен ли он быть благодарным дементорам за то, что из-за них вовремя остановился? Ну, это как благодарить дражайшую маменьку за то, что вынудила уйти из дома – а из-за этого Сириус пожил у Поттеров и узнал, что такое настоящая семья.

Нет уж. Не хватало еще за такое благодарить.

Но все же…

По итогу Сириус только осторожно зовет.

– Хэй. Горячий незнакомец. Мы, вроде как, уже прибыли. Пора просыпаться, – лишь запоздало понимая, что называл его горячим незнакомцем вслух, но…

Он и так тут проявляет чудеса выдержки.

Можно ему хоть какие-то поблажки за это?!

К счастью – или к разочарованию, это как посмотреть – этого оказывается достаточно, чтобы глаза незнакомца тут же распахнулись. На несколько секунд они замирают, а у Сириуса перехватывает дыхание и пересыхает в горле, он совсем теряется сейчас, когда может насладиться этим моментом сполна без присутствия дементоров. Только теперь осознает, что, пытаясь как можно осторожнее разбудить, наклонился слишком близко, и теперь между их лицами расстояние меньше фута, и в глазах у незнакомца, оказывается, тысячи оттенков янтаря, меда, шоколада, одновременно огня и тепла, и от этого что-то внутри Сириуса вскипает горячо, но мягко, а сердце глупо и беспричинно сбивает ритм.

Но затем мужчина моргает.

Во взгляде у него мелькает осознание.

Он отворачивается от Сириуса, глядя в окно – и тут же вскакивает на ноги, вынуждая того отшатнуться, сбрасывает мантию, которой был укрыт, и хватает свой чемодан, попутно говоря:

– Мы уже приехали? О, грязные носки Годрика… Мне нужно бежать. Э-э-э, спасибо за компанию, ребят. Извините, что испортил вам поездку, – бросает он напоследок прежде, чем наконец выскочить из купе, пока ошалелый от такого быстрого развития событий Сириус оторопело смотрит ему вслед.

Он уже открывает рот, чтобы поспорить, потому что ничего им таинственный горячий незнакомец не испортил, очень даже наоборот…

Только спорить уже не с кем.

Еще несколько секунд Сириусу требуется на то, чтобы полностью прийти в себя, а потом до него наконец доходит. По итогу, когда они разговорились – он узнал, что незнакомец учился на Гриффиндоре семь лет назад, узнал имя его лучшей подруги, узнал, какие розыгрыши тот сам устраивал в годы учебы. Уйма очень интересной, но по сути бесполезной информации.

А вот чего Сириус не узнал, так это зачем он приехал в Хогвартс, или кем работает, или как с ним связаться.

Даже его имя – и то не узнал!

То есть, не узнал ничего важного, такого, что помогло бы его отыскать.

Выйдя из ступора – Сириус тут же тоже выскакивает из купе, немного панически оглядывается, но понимает, что, пока он стоял там и тупил, незнакомец уже успел исчезнуть.

Мерлиновы акромантулы!

Как можно было так проебаться?!

Когда Сириус угрюмо возвращается в купе, его друзья уже собрали свои вещи и подхватили чемоданы, а Джеймс, сходу понявший причину, от чего он так помрачнел – хлопает его по плечу и говорит:

– Хэй. Ну он же еще какое-то время должен быть в Хогвартсе. Мы наверняка его еще увидим, да?

Неразборчиво что-то буркнув в ответ, Сириус набрасывает на себя ту самую мантию, которой укрыл незнакомца, утыкается носом в ткань и улавливает легкий запах шоколада и трав – эти оттенки точно принадлежат не ему самому.

Вдыхает сильнее.

Этот запах, который катастрофически скоро выветрится – не единственное же, что ему осталось от незнакомца, верно?..

О-о-о.

Он действительно жалок!

Когда он выбираются из Хогвартс-экспресса, Сириус угрюмо оглядывается вокруг себя – но, ожидаемо, не выхватывает знакомой и нужной ему макушки с песочными, припорошенными сединой волосами. Из-за этого становится только еще угрюмее. Зато замечает кое-что другое – то, каким взглядом Джеймс смотрит на плетущегося вперед, уже ткнувшегося своим крючковатым носом в книгу Нюниуса.

Проблема в том, что этот взгляд Сириусу не знаком.

В нем нет презрения, нет ненависти, нет веселья и предвкушения грядущего розыгрыша над Снейпом, нет отвращения, даже равнодушия, и того нет – он смотрит не зло, но немного пасмурно, чуть-чуть напряженно, вроде бы еще… обеспокоенно?

Но не так, будто беспокоится из-за того, что Нюниус мог натворить.

А так, будто беспокоиться за него?

Эм?

Это еще что за хрень?!

Очевидно, почувствовав взгляд Сириуса на себе, Джеймс оборачивается к нему – и он озадаченно вскидывает брови в немом объясняйся, Поттер. Но тот смотрит на Питера, потом вновь на него – и качает головой. Хотя Сириус от этого хмурится только сильнее, все-таки отступает.

Вспоминает, как, когда Джеймс выходил из купе, с ним, кажется, случилось что-то, о чем он пока что не мог рассказал – и они тогда с Питером, конечно, шутили о том, что он увидел уродливую рожу Нюниуса и пошел топиться. Но теперь Сириус задумывается, а не произошло ли этого на самом деле. Кроме части с пошел топиться, конечно же.

Но если бы Снейп сделал что-то жуткое или произошло что-то серьезное – Джеймс бы рассказал, верно?

Да и таким расслабленным не выглядел бы.

Уж точно можно быть уверенным, что он сам ничего не сделал Нюниусу – уже давно Джеймс первым на него не нападает и настаивает, чтобы Сириус тоже так не делал, поэтому они лишь отвечают, если тот лезет к ним сам. Ну не ловить же им молча проклятия, никак не защищаясь, в самом деле!

Так что можно и не беспокоится, что Снейп отомстит.

Да и сейчас он Джеймса просто игнорирует, как-то даже слишком показательно, хотя явно его заметил.

Поэтому Сириус временно отодвигает всколыхнувшееся за своего лучшего друга беспокойство в сторону – ладно, тот сам расскажет, в чем дело, когда захочет.

И возвращается к собственным страданиям.

По итогу, пока они втроем готовят свои розыгрыши в то время, когда почти все остальные собрались в Большом зале – Сириус ощущает себя куда мрачнее, чем должен. Но он даже не может воспользоваться созданной ими картой Хогвартса – которую они и без того не могут заставить полностью работать, как надо, – потому что не знает имени.

Ну вот и где справедливость, а?!

Но даже если бы у него было нужное имя…

Карта до сих пор тупит, не все имена отображаются, иногда отображаются неправильно, да и никто из них троих – включая Питера, которого они тоже в какой-то момент к делу приобщили, – не обладает каким-нибудь там выдающим художественным или архитектурным талантом, и поэтому, хотя сами они отлично ориентируются по Хогвартсу, чертеж школы у них получился…

Ну, так себе.

Они до сих пор не могут полностью правильно состыковать все семь этажей и правильное распределение каждого из кабинетов друг над другом, продолжая снова и снова находить на карте все новые ошибки.

Когда Сириусу с Джеймсом пришла в голову идея того, что устраивать розыгрыши и бродить ночами по школе будет гораздо проще с картой, им казалось, что будет весело воплощать задуманное.

А на деле они с одним только чертежом уже запарились.

Оба хороши в магии, поэтому с какими-то деталями разобрались легко – например, с тем, как оживить карту, хотя в теории казалось, что именно это будет самым сложным.

Питеру удалось найти заклинание, которое должно привязать пергамент конкретно к Хогвартсу, но насколько бы сильно Сириус с Джеймсом ни бились над этим, полностью так, как нужно, как задумывалось, им сделать и заставить все без сбоев работать не удается.

Поэтому по итогу карта иногда бывает полезное – а иногда, наоборот, может навредить.

Например, когда вдруг выясняется, что миссис Норрис на самом деле находится не на третьем этаже, а на втором, рядом с ними, потому что они, идиоты, перепутали кабинеты и нанести не на те этажи.

Ух, сложно!

Так что Сириус не уверен, что это помогло бы, даже знай он имя незнакомца – но так был бы хотя бы шанс… А так у него нет вообще ничего. В первую очередь, вспомнив про карту в принципе, он, конечно, проверил кабинет Дамблдора – но там не оказалось ни самого директора, который уже был в Большом зале, ни кого-либо еще.

Тем более, незнакомых имен, которые могли бы потенциально принадлежать одному горячему незнакомцу.

По итогу Сириус, возможно, становится чуть-чуть ворчливым, мрачным и недовольным.

Ну, или не чуть-чуть.

– Все-таки, у тебя талант портить настроение всем окружающим, когда его нет у тебя, дружище, – в какой-то момент добродушно фыркает Джеймс, хлопнув его по плечу.

Это случается после того, как Сириус особенно ядовито огрызнулся на Питера – и тот ушел готовить очередной из разбросанных по Хогвартсу розыгрышей куда-нибудь подальше, бурча себе что-то под нос о чьем-то недотрахе.

Повезло ему, что Джеймс вовремя перехватил Сириуса – а то мог бы ходить следующий месяц с завязанным в узел языком.

Исключительно в обучающих целях, конечно.

Чтобы научился держать его за зубами, ага.

– Но он был таким горячим, – принимается жалобно хныкать Сириус в ответ. – И милым. И забавным. И вообще идеальным. А я даже не смог потрахаться с ним! За что мне все это? Чем я так провинился перед миром? Почему вселенная меня наказывает? Встретить совершенство – и тут же его потерять! Еще и остаться не выебанн…

– Прекрати быть таким драматичным и таким… подробным, – прервав его, фыркает Джеймс. – ты знаешь, я готов выслушать все, что тебе захочется мне рассказать – кроме этого.

– Ну вот. У меня нет возможности не только поучаствовать в процессе, но даже со своим лучшим другом, который обязан во всем меня поддерживать, – с максимально возможным драматизмом выделяет Сириус последние слова, – поделиться подробностями того, как сильно мне хотелось бы, чтобы он погрубее, покрепче и помощнее меня… обнял, – невинно добавляет он, когда глаза Джеймса округляются в не-смей-этого-говорить выражении, и тот смеется, признавая:

– Выкрутился. Да ладно тебе, дружище. Он должен быть все еще где-то в Хогвартсе. Вряд ли ехал сюда несколько часов только для того, чтобы через пять минут уехать обратно.

– А если он все еще в Хогвартсе – но мы так и не пересечемся?! Это же еще хуже! Или если пересечемся – а мне все равно не удастся его ни на что уломать? Даже узнать, как с ним связаться? Это же еще хуже! – в театральной трагичности всплескивает руками Сириус, а Джеймс улыбается ему с этим ласковым ты-идиот-но-я-все-равно-отдам-за-тебя-жизнь выражением и качает головой.

– Если бы этот твой горячий незнакомец узнал чуть больше о том, каким драматичным ты можешь быть, то, возможно, все-таки спрыгнул бы с Хогвартс-экспресса.

– Эй! – возмущенно вскидывает Сириус, и Джеймс хмыкает.

– Можешь это оспорить?

– Ну… Нет. Но!..

По итогу к тому моменту, когда они наконец втроем добредают до Большого зала, Сириус все еще недоволен и ворчлив, но, усилиями Джеймса, самого лучшего лучшего друга в мире – ну, как-то так, – все же чуть менее мрачен. Он задумывался о том, чтобы спросить о Снейпе, пока они были наедине, но тот и не заговорил об этом сам, так что…

Не давить и дождаться, пока будет готов рассказать.

Как-то так.

Усаживаясь, их троица со всеми здороваются – но никто не спрашивает, где они были и почему опоздали на пир.

К такому уже окружающие привыкли.

Уж за шесть – теперь седьмой пошел – лет-то.

Только Эванс бросает подозрительный взгляд прищуренных глаз, переводя его с Джеймса на Сириуса и обратно, выглядя лишь все более подозрительной.

Говорит неодобрительно:

– С каким количеством последствий вашего опоздания и насколько долго мне, как старосте, придется теперь справляться?

– Не представляю, о чем ты, Эванс, – весело говорит Сириус, придавая себе невинный ангельский вид.

– Мы сами паиньки. Разве ты не знаешь? – поддерживает его сверкнувший яркой улыбкой Джеймс.

– Чтобы мы – и вдруг доставляли тебе, старосте, какие-то неприятности?

– Да мы так уважаем старост!

– Поклоняемся им!

– Блюдем им покой!

– Примернее нас учеников в школе не найдешь!

– Спроси любого!

– …но лучше не спрашивай.

– Еще наслушаешься о нас клеветы.

– Возмутительной.

– Несправедливой.

– Ужасной клеветы.

– Мы так страдаем от всех этих порочащих нашу честь слухов!

– Ты себе даже не представляешь!

– Идиоты, – прерывав их представление, закатывает глаза Эванс, но уголки ее губ дергаются, а в зеленых радужках сверкают смешинки.

До конца распределения осталось совсем немного, дальше речь Дамблдора и наконец уже можно будет поесть – у Сириуса сегодня был стрессовый день, между прочим, один горячий незнакомец ему тут все представление о мире перевернул, а потом исчез, даже не выебав его напоследок, кошмар, так что он заслуживает хотя бы заесть свое горе!

Когда Сириус принимается лениво переговариваться с Джеймсом, то вдруг слышит, как кто-то с легким намеком на беспокойство спрашивает:

– А чего это Блэк сегодня такой тихий?

– Лучше не спрашивай, – слышит он преувеличенно драматичный ответ Питера и только хмыкает при мысли, что неплохо его обучил драме, не находя в себе сил даже на то, чтобы возмутиться, начать театральничать и ныть, из-за чего уже Джеймс обеспокоенно на него смотрит, но, как хороший друг, ничего не комментирует и продолжает отвлекать его болтовней.

В какой-то момент Сириус краем уха улавливает обрывки разговора девчонок – Маккинон, Макдональд, и, как ни странно, все той же Эванс.

Странно, потому что выясняется…

Что они обсуждают нового горячего преподавателя ЗОТИ.

А обычно Эванс не из тех, кто к таким обсуждениям присоединяется, но на этот раз, похоже, даже она впечатлена настолько, что не может удержаться.

В какой-нибудь другой раз Сириус уже из любопытства принялся бы высматривать стол преподавателей, пытаясь отыскать там то самое незнакомое ему пока что лицо, о котором так рьяно и восторженно говорят, но сейчас только невпечатленно хмыкает.

Может ли он быть горячее, чем незнакомец в их купе?

Это вряд ли.

Да и вообще по ЗОТИ преподаватели у них меняются каждый год, и им пока что не везло на нормального. Постоянно это какие-то бездари, древние, как сам Хогвартс, максимум которых – это объяснить, как бороться с пикси, сказать прочитать учебник во-о-от отсюда и во-о-от досюда, и задать написать целую кучу бесполезных эссе.

Выглядят они обычно тоже так, что дементоры на их фоне кажутся очаровательными милашками.

Нет, Сириус не из тех, кто судит по внешности – но в данном случае обертка обычно полностью соответствует содержанию.

И там, и там – хрень какая-то.

Так что, возможно, им впервые попался кто-то более-менее сносный, вот девчонки и восторгаются, радуясь уже хоть каким-то положительным переменам. На фоне всех предыдущих провалов почти кто угодно будет казаться терпимым вариантом. Есть единственная причина, почему они вообще хоть что-то знают по ЗОТИ – их собственное стремление к этому и талант. Хотя до уровня Сириуса и Джеймса, конечно, никто не дотягивает, но стоит признать – их курс на Гриффиндоре подобрался довольно-таки толковый.

В отличие от преподавателей ЗОТИ, ага.

Но даже если шепотки вокруг не преувеличивают и в этом году им наконец-то попался кто-то, хоть немного достойный внимания…

Ну, Сириусу все еще плевать.

Пусть там хоть Дэвид Боуи окажется, – а маггловская музыка все-таки стоящая штука, – сейчас это никак его не впечатлит.

У него хандра, боль, печаль, безысходность и вообще абсолютный тлен, потому что горячий незнакомец исчез в неизвестном направлении, он сам остался не оттрахан, и как теперь жить вообще, зачем встречать завтрашний день.

Стоит ли сходить после пира к Дамблдору и попытаться выпытать у него все возможное о горячем незнакомце? Есть ли хоть какой-то шанс, что это сработает? Или директор сразу тактично его пошлет?

Но не может же Сириус свой идеал так глупо упустить!

Ух!

Наконец, распределение заканчивается – аллилуйя! – и Дамблдор начинает толкать свою речь.

Добро пожаловать домой… бла-бла-бла… рад видеть старые лица и познакомиться с новыми… бла-бла-бла… невероятно важно объединиться и держаться вместн в эти смутные времена… бла-бла-бла… прочая скучная директорская чушь… бла-бла-бла…

– …а теперь хотелось бы представить вам нового преподавателя ЗОТИ, которого, я надеюсь, вы радушно примете в нашу хогвартскую семью, – наконец, доносится до ушей Сириуса.

Так что он, до этого уныло водивший вилкой по пустой тарелке, так уж и быть, поднимает взгляд.

Намек на любопытство пересиливает и ему все же хочется узнать, что это там за очередной скучный бездарный тип, которым девчонки так восхи…

Сириус замирает.

Моргает.

Моргает еще раз.

Видение перед его глазами не меняется.

Да ну нет. Не может быть. Это нереально. Какого…

– Лысые яйца Мерлина! – вскочив на ноги, ошалело выпаливает Сириус, привлекая к себе взгляды всех в Большом зале.

Но его интересует только один взгляд.

Взгляд горячего таинственного незнакомца из Хогвартс-экспресса.

Того самого, который исчез в неизвестном направлении, проигнорировав весь агрессивный флирт и оставив по себе тосковать, а теперь поднимается из-за преподавательского стола, когда Дамблдор заговаривает о профессоре ЗОТИ.

Неужели, только что последний год Сириуса в Хогвартсе пообещал стать идеальным? Кажется, он все-таки не переживет этот день.

Зато умрет счастливым!

Сердечный ритм сбивается, в горле пересыхает и Сириус вглядывается в своего горячего незнакомца до рези в глазах, теперь вовсе не моргая. Может, он галлюцинирует на почве своего горя? Его мозг пытается справиться с трагедией, подбрасывая ему прекрасные иллюзии? Ведь не может же все быть настолько хорошо! Не могло ему вдруг так сильно повезти!

Или…

Ну, если это все-таки правда, то полностью объясняет восторг девчонок – тут действительно есть, чем восторгаться, в этом сомнений нет.

Но все-таки – какого?!

Еще и смотрит, горячий восхитительный мудак, с вскинутой бровью, невозмутимо и спокойно, будто и не перевернул сейчас Сириусу весь мир!

А Дамблдор в это время весело провозглашает:

– Плюс десять баллов Гриффиндору за изобретательность в выражениях и минус десять баллов Гриффиндору за то, что это слышали невинные детские уши, мистер Блэк.

Вот только Сириус разве что по краю сознания его слова выхватывает, как и общий смех, все еще оставаясь припаянным взглядом к их новому горячему какого-боггарта-он-не-сказал-что-теперь-будет-преподавать-у-них-ЗОТИ незнакомцу… ну, уже не-незнакомцу, к тому, похоже, еще и профессору.

Вау. Просто…

Вау.

Пока Эванс раздраженно шипит и дергает за рукав, заставляя Сириуса усесться обратно, Дамблдор наконец представляет его.

– Итак, наш новый преподаватель ЗОТИ – Ремус Люпин. Надеюсь на радушный прием для него.

Вселенная Сириуса разлетается вдребезги – но тут же собирается обратно.

Куда прекраснее и ярче, чем прежде.

Значит, Ремус Люпин, да?

Ну…

Вау.