Chapter Text
Дым сигареты “Кэмел” струился в луче вечернего солнца, пробивавшегося сквозь тяжелые шторы кабинета Вальтера Шелленберга. Штирлиц сидел напротив, отпивая коньяк из хрустальной рюмки — редкая привилегия, знак особого, пускай и крайне опасного, расположения хозяина кабинета. Они только что закончили обсуждать последние сводки с Восточного фронта, абстрактные цифры потерь и перемещений армий.
— Ваш отчет, как и всегда, безупречен, штандартенфюрер, — Шелленберг оставил свою рюмку, и его взгляд скользнул по лицу Штирлица, задержавшись чуть дольше необходимого.
“Никогда не мог понять этот взгляд…” — подумал Штирлиц, делая глоток из своей рюмки, — “как будто он что-то знает… Может ли он что-то знать? Нет, вряд ли.”
— Благодарю, бригадефюрер, — кивнул Штирлиц. Голос его был ровный, беспристрастный, — данные с источника “Юпитер” подтверждают, что переброска резервов на северный участок неизбежна.
— Юпитер… Да… — Шелленберг откинулся в кресле. Его поза стала чуть более расслабленной, — иногда мне кажется, Макс, что вы видите нити этой войны яснее любого из нас на Вильгельмштрассе.
Шелленберг использовал имя — еще один элемент их странного ритуала на грани доверия, дружбы и игры. В последнее время это случалось особенно часто. В такие моменты официальность всегда отступала перед чем-то иным.
Штирлиц насторожился. Макс. Простота обращения была ловушкой или чем-то другим? Шелленберг выглядел уставшим и это не было каким-то притворством. Штирлиц отмечал этот странный взгляд. Бригадефюрер не смотрел на него, как начальник на подчиненного, не искал, не впивался в него взглядом, как обычно это делал Мюллер, желая поймать на неосторожном взгляде или нервном движении.
В его серо-голубых глазах была глубокая задумчивость. Даже грусть. Или какое-то странное, неуловимое чувство, которое Штирлиц не мог распознать.
— Я только анализирую факты, бригадефюрер, — ответил Штирлиц. В такие моменты он особенно тщательно выверял каждое слово, но позволял себе едва заметную улыбку как ответ на негласное предложение снизить формальность, — как шахматист изучает доску.
— Шахматист…
Шелленберг протянул это слово, и его губы тронула тень улыбки. Он встал, подошел к окну и раздвинул тяжелые шторы, взглянув на серые крыши Берлина.
— Интересная аналогия. Но на этой доске почти все фигуры обладают собственной волей, стремлениями и… Чувствами.
Он повернулся спиной к свету, лицо Вальтера оставалось в тени, но Штирлиц и так ощущал тяжесть его взгляда.
— Вы никогда не задумывались, Макс, что движет людьми помимо долга и расчета? Честь мы уже здесь не рассматриваем…
Вопрос казался слишком личным, слишком выходящим за рамки их обычных бесед.
— В нашей работе, бригадефюрер, — начал Штирлиц тихо, — чувства - роскошь, которую мы не можем себе позволить.
Шелленберг медленно кивнул, и нельзя было понять порадовал его этот ответ или расстроил. Он снова подошел к столу и остановился недалеко от стула, на котором сидел Штирлиц. В легкой задумчивости Шелленберг привалился к креслу и тихо вздохнул, и нельзя было понять куда именно он смотрит.
— Роскошь… — прошептал Шелленберг. Его столь же неопределенный взгляд скользнул по лицу Штирлица — от напряженной линии челюсти до спокойных, но невероятно внимательных глаз.
Штирлиц все еще не мог понять что его так настораживает. Он видел этот взгляд снова и снова, и каждый раз улавливал в нем что-то новое. Тоска? Безысходность? Шелленберг будто бы хотел что-то сказать, но пропасть их положений и сама безумная машина Рейха сжимали его горло сильнее петли.
— Вы прав, Макс. Это действительно… Роскошь. Которая может стоить нам жизни.
Он оттолкнулся от края стола и привычной легкой походкой обошел стул, подходя к небольшому комоду, который служил своеобразным баром. В голосе Шелленберга звучала усталость, которую Штирлиц раньше не замечал.
— Налить вам еще?
— Простите, бригадефюрер, но я откажусь. Группенфюрер Мюллер попросил зайти к нему позже.
— Ах, да, я как раз хотел о нем спросить… Есть какие-то новости от этого ревнивого Цербера?
Штирлиц приложил все возможные усилия, но уголки его губ дрогнули в улыбке. Те несколько попыток Мюллера накрыть его колпаком Шелленберг воспринял почти как личное оскорбление.
— Все еще выискивает заговоры? Или уже понял, что реальное положение дел куда страшнее, чем подковерные игры?
— Он предлагал мне работу.
— И что же вы ему ответили?
Шелленберг задал вопрос без всяких раздумий, однако его обычно расслабленная линия плеч под пускай и дорогим, но самым обыкновенным пиджаком, заметно напряглась.
— Я решил поинтересоваться, будете ли вы знать об этом, бригадефюрер, — ответил Штирлиц, все еще внимательно наблюдая за Шелленбергом, — но мне не дали четкого ответа. Спросили лишь “а чьей ревности вы боитесь? Его или моей?”
Шелленберг все еще не шевелился, но все его существо было натянуто как струна.
— Не думаю, что в этой ситуации был правильный ответ, поэтому решил спросить как он думает сам.
Это должно было звучать полушуткой. Ответ вопросом на вопрос — тонкая игра, искусство которой Штирлиц знал не хуже Мюллера. Но, кажется, Шелленберга этот ответ не устраивал.
Штирлиц тихо встал и даже придумал, что может сказать еще, но в этот момент Шелленберг обернулся:
— Вы как всегда находите подходящие слова, Макс. Ничего лишнего и Мюллер остается все еще в дураках.
Улыбка явно давалась Шелленбергу с трудом. Он подошел и уже привычным жестом взял Штирлица за плечо, слегка его сжав. Этот жест всегда был одновременно и похвалой, и предупреждением, а взгляд добавлял еще что-то… Неуловимое.
— Мне приятно знать, что есть люди, на чью верность я могу рассчитывать.
Шелленберг отпустил плечо Штирлица, движение было резким, словно он обжегся. Отвернулся, сделав шаг к своему столу, спиной к гостю. Снова стал тем бригадефюрером СС, начальником VI управления РСХА. Но тень, упавшая на его профиль, казалась тяжелее обычного.
— Не заставляйте группенфюрера ждать, — добавил Шелленберг, уже более формально, подбирая со стола забытую папку. Не для того, чтобы изучить, нужно было просто хоть чем-то занять руки, — он этого не любит. А его… Подозрительность… Бывает заразительна. Спасибо за отчет, штандартенфюрер, вы свободны.
Эта фраза прозвучала как отбой, сменив легкую слабость имен на официальную строгость.
Штирлиц бесшумно встал. Его лицо, впрочем, как и всегда в такие моменты, сделалось безупречной маской офицера СД.
— Служу Германии, бригадефюрер, — он щелкнул каблуками и легкий, едва заметный поклон головы был безупречен.
Штирлиц направился к двери и его рука легла на холодную латунную ручку. Но что-то заставило его обернуться перед тем, как выйти. Любопытство?
Шелленберг вновь отошел к окну, раздвинув шторы. Он не обернулся, пускай и явно заметил некоторую задержку уходящего. Он смотрел куда-то вдаль, на серый, затянутый дымом войны горизонт Берлина, крепко сжимая сигарету пальцами.
Он совсем не выглядел сейчас как начальник внешней разведки. Шелленберг скорее был похож на человека, одинокого человека, стоящего на краю пропасти, которую сам же и помогал копать.
Дверь кабинета тихо закрылась за Штирлицем и Шелленберг рвано вздохнул, с силой сжав переносицу пальцами.
– Nous sommes tous condamnés... Mon Dieu, je suis fatigué...¹