Work Text:
Его целовали все.
Гарри даже по именам не всех знал. Жался так глупо к «своим»: Гермионе, Рону, Луне, Невиллу — и смотрел испуганно и растерянно на улыбающиеся лица остальных.
— Гарри, ну ты чего? Это же твой день! Расслабься, — пихал его в плечо друг. А Гарри только сильнее округлял глаза и кивал как болванчик.
Расслабиться, ага. Как можно расслабиться, когда их так много? Казалось, дом семейства Уизли трещал по швам, пытаясь вместить всех желающих его поздравить.
— Кто все эти люди? — шипел он на ухо Гермионе, а та сконфуженно пожимала плечами:
— Если честно, не знаю. Мы приглашали едва ли треть присутствующих.
— Гарри, милый! Дай я тебя поцелую! — басом гудела очередная дама и прижималась к нему пышной грудью, звучно чмокая в уже стертые до дыр щеки. Густое облако ее духов оседало на языке приторной тяжестью. Гарри задерживал дыхание и тянул губы в улыбке.
— Я их боюсь, — признавался он, чувствуя себя не героем торжества, а жертвой, загнанной в угол. — Неправильно все это.
— Дружище, — медвежья лапа Рона снова и снова ложилась на его плечо, а энтузиазм обжигал, — ты только оглянись. У тебя же никогда не было такого дня рождения! Ты больше не один.
В ответ он беспомощно кивал, принимая бесчисленные подарки и подставляя лицо для новой порции липких поцелуев. Гарри словно был поломанной игрушкой, неспособный насладиться тем, что так нравилось всем остальным.
Он ведь правда был больше не один. Вот только почему-то это знание не задевало ни одной струнки у него внутри.
Гарри ел, пил и дышал через раз. Задувал свечи на праздничном торте и загадывал желание: «Чтобы все это скорее закончилось». Провожал гостей, помогал миссис Уизли с уборкой и мечтал оказаться дома, «случайно» забыв кипу коробок, оклеенных разноцветными пленками, мигающими в свете магического прожектора. И очень долго, отчаянно сильно отказывался от приглашений остаться в гостеприимном доме на ночь.
Он не мог больше быть «не один» так.
Гарри смог выдохнуть, только аппарировав в темный проулок. Прислонился лопатками к стене около мусорного бака и выдохнул — длинно, дрожаще. Под ногами от теплого ночного ветерка мерно колыхалась этикетка на ржавой банке, и он прикипел к ней взглядом. На плечи опустилась тяжесть, и шевелиться не хотелось. Только чувствовать спиной холод кирпичей и дышать — летом, Лондоном, тишиной.
А потом оттолкнуться от стены, поднять банку, пригладить этикетку на место — и кинуть в бак.
Гарри шагал к своему дому по серому тротуару, смотрел на горящие окна в домах, даже видел силуэты людей, кажется, сидевших за кухонным столом. Вспоминал почему-то выписку мистера Уизли из больницы — когда они праздновали ее на Гриммо. Тогда было почему-то тепло на душе.
А потом Гарри увидел его.
Снейп сидел на верхней ступеньке около его двери с запрокинутой головой и смотрел на темное ночное небо. Может, даже воображал, что оно усыпано мириадами огоньков звезд.
Гарри замер, сердце взволнованно забилось в груди, и улыбка — неуверенная, трепетная — тронула губы. Он смотрел на рассыпавшиеся по плечам волосы, выпирающий кадык на шее, на безмятежно спокойное выражение лица, на бледные руки под темной футболкой и вытянутые до самого тротуара ноги — и впервые за день чувствовал себя на своем месте.
Гарри подошел, сел рядом. Встретился взглядом с бархатно-темными глазами Снейпа и улыбнулся от всей души. Их лица были так близко, что на губах оседало чужое дыхание. Плечи соприкоснулись, и мизинцы рук, лежащих на порожке, переплелись.
— С днем рождения, Гарри, — тихо произнес Снейп и мягко усмехнулся, когда в ответ Гарри весь засиял, засветился каким-то по-детски беззаботным счастьем.
Снейп чуть наклонился, коснулся его губ невесомым поцелуем.
Веки сами собой опустились, и Гарри подумалось: вот так.
Теперь все правильно.