Archive of Our Own ^beta

Зима кончилась до обидного быстро: в одно мгновение отсчитав двадцать восемь дней, пролетел февраль, распустились и так же быстро отцвели сливы в прихрамовых садах колледжа, по сезону затихли и притаились проклятья, достигли критической точки накопленные к концу триместра долги по отчетам и ведомостям, выпускные экзамены были сданы, и учебный год кончился — Сатору даже оглянуться не успел.

Он планировал закатить самую модную вечеринку, переплюнув размахом и претенциозностью прошлый год, — снять отель класса “люкс” с бассейном, террасой на крыше и баром, устроить целую программу с ди-джеем, караоке и конкурсами, но бюрократическая машина заглохла где-то после директорского кабинета. Заявление не дошло ни до какого попечительского совета в срок, и банкет Сатору пришлось организовывать впопыхах, так и не добившись разрешения на проведение выездного мероприятия. Старейшины даже тут умудрялись ему поднасрать: изгой клана Зенин, безымянная заклинательница из глухой богом забытой деревни и сосуд Сукуны в представлении вонючей рухляди из Совета, видимо, не могли рассчитывать на привилегии и поблажки, сделанные для предыдущего выпуска. Из года в год претензии старичья становились все абсурднее и мелочнее, приказы — невыносимее, на любое предложение Сатору находилась сотня отговорок, на любые попытки своевольничать — издевательские дисциплинарные проверки и бесконечные выговоры Яге. Теперь еще и это. Почему старики отыгрываются за него на детях Сатору мог понять, но не простить — о, нет, он коллекционировал каждый эпизод их холодного противостояния с маниакальным исступлением.

Только очередная выпускная церемония — по умолчанию скромная и формальная, — вновь невольно напомнила ему о том, что за годы, проведенные в бесконечном круговороте однообразных миссий, беспрестанного истребления проклятий и попыток сделать как лучше, многое изменилось. Дети выросли, Сатору постарел, и даже сам колледж казался другим. Речь толкал Яга в том же самом спортзале, что и последние пятнадцать лет, убранную сцену украшали гирлянды разноцветных бумажных флажков и букеты цветов, но на принесенных в спортзал сиденьях было до ужаса многолюдно, тесно и непривычно громко. Учителя с Сатору во главе смотрели на внезапный аншлаг в группе поддержки со снисходительной улыбкой. Только Ацуя качал головой так неодобрительно, будто сегодня проходил не праздник, а чьи-то похороны.

Юджи, трещавший без умолку с самого утра, превратил обычно строгую церемонию в настоящий балаган. С бабушкой Кугисаки, нагрянувшей в Токио по личному приглашению Сатору (к глубокому неудовольствию самой Нобары), он нашел общий язык в два счета, ровно как и с Цумики, которую на вручении аттестатов никто не ждал. Она все еще оправлялась после длительной магической комы и окончательного избавления от дряни, засунутой в нее чокнутым исчадием давно позабытого прошлого. Год реабилитации под чутким руководством Иери сделал свое — Цумики выглядела прежней собой, цветущей и сияющей, будто не было никаких долгих лет забытья. Заметив Сатору за сценой, она лучезарно улыбнулась и помахала ему раскрытой ладонью. Стало понятно, куда делся Мегуми прямо перед началом церемонии — не смог выдержать непредвиденного возвращения сестринского участия в свою жизнь и предпочел ретироваться.

Сам Юджи на церемонию пригласил, кажется, всех — ассистентов, с которыми успел задружиться за последние годы работы в поле, бывших в столице проездом коллег-студентов из Фукуоки, кохаев. Из прошлогодних выпускников вырваться смог только Инумаки, сидевший подле Иери и составлявший ей молчаливую компанию. Из Киото с пламенным приветом на церемонию прибыл Тодо, едва не задушивший Юджи в медвежьих объятиях при встрече, а теперь сентиментально пускавший слезу, глядя на названого брата, вот-вот готового окончательно вступить во взрослую жизнь. Иджичи, которого Сатору собственноручно назначил фотографом, вручив в его трясущиеся руки дорогущую камеру, старательно носился с ней по залу, запечатлевая праздник.

Нанами прийти не смог — но передавал искренние поздравления. Юджи поник, когда услышал от него извинения по телефону незадолго до начала церемонии.

— Спасибо, Нанамин. Вы, если успеете, хотя бы на банкет приходите. И будьте осторожны!

Юджи грустно улыбнулся, возвращая Сатору телефон.

— Жалко, — только и сказал он, а потом рассмеялся от собственного огорчения, словно не ожидал его от самого себя.

Сатору усмехнулся и взъерошил ему волосы в бесхитростном желании приободрить. То, что Нанами великодушно взял на себя объявившийся накануне в Нагано и немедленно переданный под ответственность Сатору особый ранг, Юджи было знать незачем. Совпадение было неприятным и подозрительным, но подпитывать и без того преследующую его долгие годы после Шибуи паранойю Сатору не желал. Он не раздумывал — никакое проклятие не заставило бы его отвлечься сегодня от праздника. Он полюбил выпускные — так же неожиданно, как несколько лет назад полюбил учить и возиться с детишками. На такие откровения Яга, что тогда, что сейчас очень умудренно смеялся, а Сатору, кажется, наконец был готов себе признаться в этом до конца.

Выпускной Хакари и Кирары прошел заочно — они так и не поладили со старейшинами, и Сатору пришлось изрядно попотеть, чтобы уладить давний конфликт. Чудом ему удалось уговорить Хакари пойти на сделку и сдать выпускные экзамены экстерном, умасливать Совет пришлось в основном угрозами и, прямо сказать, грязным безыскусным шантажом. Зато теперь, получив разрешение на выезд и использование техник за пределами страны, его первые ученики славно устроились на Филиппинах — слали редкие фотографии из Манилы, где осваивали чудеса ведения игорного бизнеса, и совсем не собирались возвращаться на родную землю. Выпускной прошлого года был сущим кошмаром — стараниями Зенинов, решивших учудить последний акт глумления над Маки и заявившихся на церемонию, изрядно подпортив воздух и настроение всем присутствующим. Особо яростных, с Наоей во главе, не усмирили ни присвоенный ей особый ранг, ни даже Наобито, начавший выказывать ей если не уважение, то по крайней мере признание. Досталось и Оккоцу, который после возвращения из Африки хоть и наводил на Совет едва ли не больше страху, чем сам Сатору, играть в подковерные игры со старыми паршивцами и клановой шушерой так и не научился. Но в выбранном для банкета отеле веселились уже бывшие ученики, как в последний раз, устроив усилиями Панды и Инумаки настоящий зоопарк, так что Сатору решил, что несмотря на небольшие шероховатости праздник все же удался и усилия стоили того.

Что сказать, ему повезло не терять учеников.

Свой выпускной он помнил смутно — вспоминались только досада и горечь, Шоко, курящая сигарету за сигаретой, уставшие лица Яги и тогдашнего директора. Дыра размером в половину сердца. К четвертому году у него только-только вроде бы переболело за Сугуру — перестала так по живому резать душу пустота, встречавшая его за плечом вместо друга и ощущавшаяся так же неестественно и аномально, как потеря руки. На выпускном она вновь дала о себе знать, потянув былой тоской и нелепой сентиментальной обидой. У них были на этот день — нет, не планы даже — дурацкие, детские фантазии. Выкинут ли Годжо очередной номер, заявившись на церемонию всей клановой братией, или наконец отстанут и махнут рукой? Светит ли Шоко аттестат с отличием, или пропущенные пары по проклятому оружию дадут о себе знать? Какого цвета Яга напялит на себя пиджак?

Яга пиджак не напялил. Ни в тот раз, ни в этот.

Застаревшая рана, вновь потревоженная в Шибуе четыре года назад, теперь почти не болела, забылась, подстерлась. Сатору улыбнулся.

— Эй, что за лицо? — он ухватил Юджи за выбившуюся из укладки розовую прядку, потянул, так что грустные глаза вмиг сосредоточили на нем внимание. — Неужели какой-то там Нанами лучше великолепного Годжо-сенсея?

На подначку Юджи отреагировал замечательно — потянулся вслед за прикосновением, покладисто закивал:

— Конечно лучше, — в светлых глазах заблестели, зазолотились смешинки.

— Юджи, как можно!

Сатору уже приготовился исторгнуть из себя поток деланого возмущения, но Юджи его опередил:

— Просто в вас я не сомневался, — его улыбка стала шире, обескураживающе прямодушная и доверчивая. — Знал, что вы точно будете.

Реакция Юджи на праздник вообще оправдала все его ожидания: он глазел на сцену круглыми восхищенными глазами, успел втихаря сунуть нос в тонюсенькую стопку выпускных сертификатов, ожидающих своего часа на столе за кафедрой, осыпал учителей нескончаемыми благодарностями и замучил всех до последнего гостя дружелюбием и восторгами. Церемония прошла быстро. Выпускники — троица здоровенных лбов, вымахавших за четыре года до неузнаваемости, — поднимались со стульев с убийственной серьезностью, но стоя посреди большой пустой сцены, больше напоминали нахохлившихся растерянных птенцов. Юджи с приоткрытым от восхищения ртом трогал мозолистыми пальцами врученный ему тонкий лист аттестата, крепко пожал руку Яги, посмотрел на Сатору, стоявшего за его плечом. И вместо положенного поклона и рукопожатия порывисто бросился его обнимать. Вслед за ним навалилась Нобара, а Фушигуро в общие объятия пришлось затягивать насильно. Иджичи щелкнул их немногочисленный выпуск на камеру, Юджи затянул в кадр матерящегося Ягу, и все с дружным хохотом едва не покатились со сцены.

Фотографироваться Юджи тоже принялся со всеми. На Шоко, почти ускользнувшую из зала сразу после конца церемонии, он насел в первую очередь, поймав в дверях, — та фотографироваться отказывалась наотрез.

— Итадори-кун, — вынув уже засунутую в рот сигарету, она вернула зажигалку в карман и подняла бровь. — Ты же понимаешь, что мы увидимся после ближайшей миссии? Учитывая, как часто ты любишь попадать в неприятности.

На ее лице промелькнула слабая улыбка, которую с трудом можно было угадать в черных глазах, — только если не знать эту женщину больше десятка лет.

— Фотография делает воспоминания уникальными, Иери-сан! — назидательно выдал Юджи. — Вот у вас сегодня такой макияж славный, когда еще я такое увижу?

Сатору внутренне ахнул. Мелкий негодник научился подлизываться даже к Шоко — если подобный комментарий, конечно, можно было счесть за лесть. На ней и правда было больше косметики, чем обычно — больше чем ничего, — и без извечных синяков под глазами она казалась помолодевшей и отдохнувшей, будто только вернулась из отпуска, а не дежурила в медкабинете последние две недели без выходных.

Не придумав, как отвечать то ли на комплимент, то ли на подкол, она с усмешкой покачала головой:

— Нет, Итадори-кун, фотография создает иллюзию владения прошлым, но если тебе так хочется, что же…

Всерьез фотографией Юджи увлекся к середине третьего курса. Отрыл старый тридцатипятимиллиметровый олимпус где-то на барахолке в Акихабаре — на замену одноразовым мыльницам из комбини, которые он любил прихватить в редкие выходы в город, — и принялся методично щелкать все вокруг: нежилые корпуса общежитий, превратившиеся за десятилетия простоя в ожидании ремонта в настоящие заброшки, ухоженные прихрамовые пруды с вьющимися над ними стрекозами, статуи бодхисатв из главной аллеи колледжа, Токио и прохожих, трещины на асфальте, однокашников, учителей. И его, Сатору, тоже.

О новом хобби тот узнал едва ли не последним — как-то раз под излет летних каникул бесцеремонно завалившись после очередной затянувшейся командировки в пустующую студенческую спальню и увидев разложенный на столе альбом с негативами. К тому времени до того частые встречи с Юджи стали до обидного редкими, и оказываясь в Токио, Сатору неизменно заявлялся на порог его комнаты, стоило только почувствовать присутствие знакомой проклятой энергии на территории кампуса. Он, смешно сказать, скучал. И самую малость беспокоился.

Ко второму их курсу, почти через полгода после несостоявшейся резни в Шибуе, он в кои-то веки добился от перепуганного старичья подтвердить отложенное на неопределенный срок повышение Юджи до первого ранга. А вслед за этим — внезапно сам для себя — начал действовать как переполошенная наседка, норовящая клюнуть птенца за каждый шаг в сторону. Врывался на миссии, писал, звонил, выносил мозг Иджичи и другим ассистентам, ставил на уши медкабинет, куда несносный мальчишка, лезущий на рожон каждый раз, когда Сатору не было рядом, попадал слишком уж часто, затягивая за собой остальных. Если поначалу беспокойство было разумным — оставленный сбежавшим из Шибуи паразитом след тянулся еще долго, напоминая о висящей над всеми призрачной эфемерной угрозе, — то когда опасность миновала, подобное поведение объяснить можно было разве что “синдромом опустевшего гнезда”, или о чем там говорил Яга. Сатору уже давно у них не преподавал. Когда древний шаман был окончательно стерт с лица земли вместе с телом Сугуру, Юджи оказался в относительной безопасности, а как только Сатору вместе с Цукумо удалось отыскать подходящую блокирующую печать, даже Сукуна перестал быть для него угрозой.

В Юджи он не сомневался, но прекрасно знал, что не сможет избавиться от зудящей в глубине подсознания фоновой тревоги, пока не увидит его сам. Пока Шесть глаз не проникнут в каждый сантиметр его плоти и проклятой энергии, убеждаясь, что вот оно — сердце, большое, сильное и живое. Шоко с извечной усмешкой говорила Сатору про травматическую память и репереживания, но тот упрямо не желал соглашаться с удручающим фактом — вид собственного ученика на столе морга с дырой вместо сердца упорно не забывался.

Юджи пропадал на миссиях, после присвоения первого ранга становившихся все сложнее и опаснее. Учился, развивался, становился сильнее. Осваивал пробудившуюся в нем после поглощения большей части найденных пальцев технику Сукуны, а после возвращения в страну Цукумо — всерьез взялся за собственную, обнаружившуюся вослед неожиданно для всех, даже для самого Сатору. В части завязанных на душе проклятых техник, древних и архаичных, полезен он был мало. С барьерами Юджи натаскивал Кусакабе, с обратной техникой помогала Иери, так что из программы их встреч постепенно исчезли спарринги, потом тренировки. И без того нечастые встречи, вписанные в плотный график между миссиями, командировками и занятиями, стали еще более редкими.

Он был ему больше не нужен, как перестал быть нужен Мегуми и Нобаре, получившим от Сатору метафорический стимулирующий пинок в нужном направлении и отправившимся осваивать вершины техник своим путем, лишь изредка обращаясь за советом. Простые жизненные законы — птенчики улетают из родного гнезда, ученики превосходят учителей. Но вместо долгожданного облегчения и радости Сатору все чаще ловил себя на странном тупом раздражении, накапливающемся в легких дурацкой фантомной чесоткой, мешающей дышать полной грудью. Давняя мечта исполнялась на его глазах, в особом ранге к неудовольствию Совета становилось все многолюднее и многолюднее, миссии в пределах страны, за отсутствием необходимости в присутствии Сильнейшего, становились все реже, а командировки в самые дальние уголки земного шара — чаще и длительней. Яга шутил, что Сатору такими темпами скоро можно выходить на пенсию, а тот старательно давил в себе сосущую, необъяснимую тоску, на которую не было ни единого повода и причины.

Юджи взрослел, а Сатору даже не успевал заметить.

К третьему году он нашел в себе силы признать — возможно, по их курсу он будет скучать чуточку больше. Конкретно по Юджи он будет скучать больше.

С Юджи — с одним из немногих — было просто. Просто говорить, просто молчать, просто проводить время. На прикосновения он реагировал с энтузиазмом, отвечая тактильностью на тактильность. На шутки отвечал шутками, на серьезность — серьезностью. И относился к Сатору с неизменным простодушием и непринужденностью, словно статус Сильнейшего — это крутая ачивка персонажа в видеоигре и повод для восторженной состязательности, а не причина для благоговения, страха или ненависти.

Его было просто и легко учить — не случайно он стал любимчиком Сатору так быстро. На тренировках выкладывался на все сто — не халтурил и не отлынивал, на лекциях не стеснялся задавать глупые вопросы и старался слушать, если только не клевал носом от недосыпа и не витал в облаках. Умом не блистал, но соображал споро, схватывал на лету — словом, был мечтой любого учителя старших классов самой обычной муниципальной школы.

Сатору в принципе любил простые вещи — короткие пути, эффективные решения, понятные структуры. В жизни шаманов мало простого и мало предсказуемого. Было приятно иметь в жизни небольшой кусочек постоянства — особенно если этот кусочек постоянства неизменно был рад его видеть и проявлял искренний интерес.

Да и в конце концов, его что, не может разбаловать забота? Ему носят домашнюю еду в контейнерах и снимают очки с лица, когда он засыпает за столом в учительской. Любой здравомыслящий человек будет по такому скучать.

В пустой комнате, которая за три года обросла обычным студенческим хламом — кинопостерами, мерчем, сувенирными безделушками, которыми Сатору заваливал Юджи в извинение за долгую разлуку и игнор в переписке, — он долго разглядывал разложенный на столе альбом с негативами. Не убранные в сливеры фрагменты фотопленки были разбросаны как попало, почти погребенные под обертками от сладостей и снеков. Сатору сдвинул маску на лоб, аккуратно взял один, зажав между Бесконечностью, чтобы не оставить следов, просветил на солнце, бьющее в широкое окно студенческой спальни. На ленте из пяти негативов шли друг за другом украдкой пойманные в объектив фотокамеры старик с уличной едой, кудрявая копна лопухов на неожиданном пустыре, разверзнувшемся посреди токийской окраины, жирнющий рыжий котяра, зевающий и греющийся на солнце. Кугисаки, увлеченно спорящая с Фушигуро за столом знакомой раменной, куда Юджи затащил их всех перед началом летних каникул. Сам Сатору, подпирающий рукой щеку и смотрящий в окно кафе. Камера запечатлела его в профиль, тонкая дужка темных очков не загораживала глаза, открывая меланхоличный взгляд, устремленный вдаль. Сатору прищурился и вгляделся в себя внимательнее. Черт, у него и правда появились морщины. Он периодически забывал, что разменял уже третий десяток.

К возвращению Юджи Сатору успел отсмотреть все, даже залезть в еще не нарезанный моток. Приближение хозяина комнаты Сатору успел почувствовать заранее: бурлящая проклятая энергия теперь шла впереди него как глашатай, разросшаяся и увеличившаяся в объеме. Никакие Шесть глаз были не нужны, чтобы заметить его оглушительное присутствие, сияющее и дрожащее в воздухе чистой силой. Как-никак — теперь уже особый ранг. Сатору, предусмотрительно положивший пленку на место, вернул руки в карманы.

— Вы вернулись? — Юджи скинул с влажной головы полотенце, бросив его к беспорядку на стуле, и жарко поприветствовал его, чуть не задушив в крепких объятиях.

Сатору, собиравшегося оставить его в покое после дежурного обмена новостями, Юджи никуда не отпустил, не дав тому отнекиваться важными государственными делами. Завалившись на незаправленную кровать и бесцеремонно потянув Сатору за собой, он долго показывал ему проявленные фотографии, невозмутимо навалившись на плечо — тяжелый, горячий после душа, пахнущий мылом и гелем для бритья. Дышал в волосы и шею, раздразнивая Бесконечность близким контактом, отчего кожу в распахнутом вороте куртки продирало колкими щекотными мурашками, а циркулирующий по телу поток проклятой энергии начинал сбиваться и подрагивать, словно попал в крутую стремнину.

— Смотрите, сенсей, а это новый парк в Синдзюку открыли, вы еще не видели? Ой, а тут засвет получился. В магазине сказали, тут зерно слишком сильное, но я не знаю, мне цвет нравится.

Так Сатору узнал, что Юджи фанат Кодака, а не Фуджифильма (“А как же поддержка отечественного производства, Юджи-кун, это возмутительно!”), что экспозицию сейчас можно мерить приложением на смартфоне, что открытая диафрагма дает “боке” (“Вы знали, что на Западе это прямо фотографический термин, сенсей?”) — его губы забавно вытянулись, выговаривая слово на иностранный манер, Юджи посмеялся сам над собой. Легкий смех защекотал Сатору ухо, он повел головой в сторону, но Юджи не обратил внимания на рефлекторное движение — невозмутимо вернул щеку ему на плечо, задумчиво уставившись в дисплей телефона.

— Знаете, вот сейчас думаю. Так жалко, что у меня мало фотографий Сендая… и деда. Я хотел бы, чтобы эти воспоминания остались не только в моей голове.

Он потер пальцем по экрану — там, где на проявленном скане деловито употребляли лапшу в какой-то убитой забегаловке Нанами и Ино. Кольнула мимолетная ревность. Даже Нанами проводил с Юджи больше времени, в то время как Сатору таскался по заграничным развалинам в поисках очередной проклятой страхолюдины, наводящей страху на местные деревни. Он пытался выбить разрешение брать Юджи с собой, но за пределы Японии его не пускали даже под опекой Сильнейшего. Исключение закончилось на Оккоцу, никаких уступок сосуду Сукуны загробная пердящая древность из Совета делать была не намерена. Сатору скривился. Называть Юджи так даже в мыслях вызывало у него головную боль.

— Как будто это действительно существовало, — задумчиво продолжал Юджи. — Как будто это… действительно существует.

Он повернулся, так и не отлипнув от плеча Сатору. Движение воздуха принесло волну мягкого человеческого тепла, вновь обжегшего шею и подбородок.

— Сенсей, вам тоже надо попробовать, — сказал Юджи, заглядывая ему в лицо. — Это весело.

— У меня есть телефон.

Сатору дернулся, а потом не выдержал — вцепился ему в бока и принялся безжалостно щекотать, в месть за то, что тот вконец извел его своей невыносимой жаркой прилипчивостью. Придавленный к матрасу и обездвиженный Бесконечностью, Юджи беспомощно забился под его руками, не имея возможности дать отпор.

— Ай! Сенсей, прекратите! Это шулерство, так нечестно!

К третьему курсу совладать с ним стало возможно только техникой — отбиться от Сатору физической силой Юджи больше не составляло особого труда. В рукопашке — Сатору вынужден был признать — годик-другой самостоятельной работы в поле, и его уложат на лопатки и глазом не моргнув.

Под Бесконечностью Юджи беспомощно барахтался, трепыхаясь и корчась, живот и бока подрагивали от смеха и судорог. Отпустил его Сатору, только когда Юджи начал умолять. Сдавался он всегда просто очаровательно, что на спаррингах, что на подобных дурачествах, жмурясь, жалобно закусывая губу и заламывая брови — “Пожалуйста, сенсей, я не могу! Сдаюсь, отпустите!”.

Сатору опустил Бесконечность, достал телефон, невозмутимо щелкнул его на камеру — красного, измученного, задыхающегося от щекотки:

— Итадори Юджи, побежденный и поверженный. И действительно существующий.

Сатору посмотрел на него поверх камеры, поймал влажный изнеможенный взгляд, прищурился, убрал колено со взбившейся постели. Юджи хватал ртом воздух, пытаясь сморгнуть пелену с глаз. Задравшаяся на животе майка обнажила кусок загорелой кожи — он успел за лето набегаться по тренировочным полигонам без футболки, сверкая впечатляющим торсом и заставляя краснеть всех первокурсниц, и без того едва справлявшихся с физической подготовкой. От Тодо что ли этого нахватался? Сатору еле удержал руки — так и хотелось вновь хватануть его за бока и замучить.

Застывшая улыбка Юджи — глупая, словно приклеенная к губам — совсем не поспевала за глазами. Продышавшись и затихнув, он смотрел на Сатору пронзительным взглядом, не мигая и не двигаясь, — крохотный, сжавшийся на солнце зрачок в светящемся золотом ореоле радужки словно держал на прицеле объектива, запоминая и фиксируя.

Что он там увидел?

Сатору уже хотел было с наигранным вздохом хлопнуть в ладоши, чтобы разогнать странное молчание, как Юджи брякнул:

— Хотите… Хотите пойти с нами на шопинг? Кугисаки нужна новая спортивная форма.

Он неуклюже дернул край задравшейся майки, шмыгнул носом, но взгляда не отвел — продолжал смотреть пристально и упорно, ожидая ответа. На этот его взгляд нельзя было ответить ничем иным, как “да”.

Юджи неуклонно втягивал Сатору во все общие тусовки даже после того, как тот перестал вести у них лекции и практические занятия, видимо, восприняв порывы за ним приглядывать за желание поддерживать прежний близкий контакт. Спарринги и тренировки были в прошлом, но он почему-то все равно продолжал находить поводы для встреч. Вынужденно увеличившуюся дистанцию будто бы не замечал и не изменял себе — настойчиво продолжал заглядывать в учительскую, расспрашивал про первокурсников, таскал ему обеды со студенческой кухни, всячески старался развлечь, пока Сатору утопал в бесконечном потоке отвратительной шаманской рутины. С ослиным упрямством тащил на сборища, категорически наплевав на вопрос уместности и неуместности.

Юджи взрослел, но оставался прежним. Все такой же упертый, настойчивый, уговорящий и мертвого. Прицепился — не отлепишь, и никакая Бесконечность тут не поможет.

Очнувшись от воспоминаний, Сатору потер шею в рефлексе — призрачный отголосок чужого дыхания на коже пробил мурашками загривок — и замер на середине движения, со смешком сунув руки обратно в карманы брюк. Да, другого такого, как Юджи, у них не было и навряд ли еще будет.

Спор о смысле фотографического искусства тем временем уже покинул философскую плоскость. Шоко, закатив глаза, повернулась к Иджичи.

— Давай уже, Итадори-кун.

Мозолистая ладонь мигом опустилась на ее плечо, и на лице Юджи расцвела широкая зубастая улыбка. Получив свои фотографии, он весело помахал Иери и бросился к следующей жертве. К Сатору он прискакал фотографироваться в последнюю очередь, оббежав всех до последнего гостя.

— Тебе мало совместных фотографий? Надо же, какой Юджи жадный, — пожурил его тот со смехом.

Облачное хранилище Сатору было под завязку набито маленькими свидетельствами их общего прошлого. Он не помнил, когда совместные селфи со случайных вылазок в кафе, на фестивали и ярмарки стали самой частой категорией в галерее его телефона. Наверное тогда же, когда их чат в лайне стал больше похож на общение семейной пары в разлуке, чем на общение учителя и ученика: Юджи слал фотографии своих кулинарных изысканий, резюмировал недельные новостные сводки из жизни колледжа, скидывал какие-то глупые видео и непонятные мемы. Просматривая всю эту несусветную чушь где-то в захудалом отеле очередной глухомани в полчетвертого утра, Сатору улыбался и засыпал, не находя в себе сил ответить.

На долгое молчание в переписке Юджи не обижался — но при встрече первым делом наигранно дулся, обещая перестать ему писать вообще. Не переставал — писал только чаще, не оставляя Сатору и шанса забыть, что дома, в Токио, его почему-то все еще ждут.

— Это не считается! У нас же выпускной, Годжо-сенсей.

Сатору с улыбкой поднял руку, приглашая Юджи встать рядом. Тот прижался к его боку и энергично впечатал ладонь в плечо, зеркаля позу. На быстрый заискивающий взгляд украдкой Сатору не удержался от ухмылки:

— Что? Хочешь, чтобы я снял очки? Боишься забыть мои прекрасные неземные глаза?

Юджи начал что-то сбивчиво фырчать, а Сатору, сдвинув очки на лоб быстрым движением, со смехом поднял руку с его плеча выше, на горячую шею в вороте капюшона, и притянул к себе, сталкивая их головами. Под щекой закололись жесткие от укладочного средства пряди, влажный от пота лоб, ткнувшийся Сатору под подбородок, погорячел еще на пару градусов — Юджи залился румяным довольством и мгновенно заткнулся, придвигаясь ближе.
Взмыленному Иджичи Сатору не дал спуску и заставил щелкать их почти десять минут, пока кадр не вышел безупречным.

— Удовлетворен? — выпустив Юджи из рук, спросил он с усмешкой. — Тебе будет достаточно?

— Вы хотите, чтобы у Иджичи-сана закончилось место на диске еще до начала банкета?

— Конечно. Чтобы у Юджи были фотографии только с его замечательным и любимым Годжо-сенсеем. Я же все еще твой любимчик, да?

— Разумеется, вы еще спрашиваете? — Юджи невнятно помотал головой, а потом нетерпеливо задергал Сатору за рукав рубашки: — Сфотографируете меня с Иджичи-саном?

Тот недовольно прищурился, беря в руки камеру.

— Не слышу энтузиазма в твоем голосе. Я же был самым лучшим учителем, верно, Юджи-кун? — пытливо спросил он, настраивая фокус.

Юджи закатил глаза и, не церемонясь, залихватски втиснул растроганного Иджичи в тесное объятие:

— Конечно, вы самый лучший. Вам когда-нибудь надоест, сенсей? Иджичи-сан, улыбайтесь!

Сатору прикрыл один глаз, примериваясь к кадру:

— И ты никогда не забудешь своего замечательного и любимого учителя?

В крошечном прямоугольнике видоискателя глаза Юджи засветились странным мерцающим огнем — задумчивым и нежным.

— Никогда не забуду.

Сцену и зал студенты убирали все вместе — остались помогать младшие, кто-то заикнулся про обед, предложил заказать пиццу, и в итоге возня растянулась на целый час. Сатору, с улыбкой оставив молодежь развлекаться, собрался скоротать время до банкета в учительской, предаваясь ностальгии и воспоминаниям, вконец взявшим над ним сегодня верх. Но в учительской развлечения были куда менее интересные — он нашел Ягу и Шоко распивающими бутылку виски, празднично вытащенного на свет из запылившегося директорского бара. “Аперитив”, — подмигнула ему Шоко, отсалютовав стаканом. Они собирались знатно оторваться за счет Сатору этим вечером.

— Что за ужасный пример вы подаете подрастающему поколению, — Сатору сокрушенно покачал головой, снимая с себя осточертевшие за пару часов пиджак и галстук. — И не рановато ли начали?

— Для хорошего виски никогда не бывает рано. Я бы и тебе налила, да боюсь, праздник на этом кончится. Тебе сегодня не помешает, — Шоко загадочно улыбнулась.

Что значит эта улыбка, Сатору не понял.

— О чем ты?

Ответа ему не дали. Шоко на его недоуменное лицо развеселилась, Яга пустился в пространные рассуждения о грядущем учебном триместре и новом наборе. Думать об этом не хотелось. Через десять минут пустой бытовой болтовни Сатору, с кислой улыбкой попрощавшись, ретировался — всерьез вознамерившись поехать проверять банкетный зал. Занять себя было нечем, а надоедать детям лишний раз в этот важный день у него не было никакого желания.

Учебные корпуса пустовали. Одиноко покачивались в пустых коридорах и классах пылинки, золотые в свете солнца, пробивающегося сквозь разводы на окнах, из столовой со вчерашнего дня едва уловимо веяло куркумой и заправкой для карри. Зайдя в класс, Сатору в задумчивости огляделся. На партах лежали обернутые подарочной бумагой коробки, маленькие букеты — подарки от колледжа — и выпускные альбомы, которые он самолично вручал ребятам этим утром, собрав в классе для прощальной речи.

Привалившись бедром к ближайшей парте, Сатору раскрыл альбом и принялся листать, рассматривая убористо сверстанные, пестрящие яркими картинками и подписями страницы. Фотографии для альбома они собирали с Юджи вместе, сотворив такое безобразие, что увидев его, Мегуми позеленел, а Кугисаки покатилась со смеху. Коллекция компромата, накопившаяся у Сатору в галерее телефона за четыре года, была отфильтрована с особой тщательностью: фестиваль Обмена на втором курсе, где они вновь разбили киотских в пух и прах, путевка на Окинаву на третьем, знаменательное двадцатилетие Нобары, рождественские вечеринки — все четыре года обучения. К этим фотографиям Юджи добавил свои — и в тонкий альбом емко уместились какие-то четыре года их жизни в колледже.

Сатору не мог вспомнить, остался ли у него выпускной альбом. Если и остался, за тринадцать лет желания заглянуть в него вновь так и не появилось. Зачем, если половины всех, с кем ты делил кров и быт на протяжении короткого мига быстро пролетевшей юности, уже нет в живых.

Для Юджи четыре года колледжа перечеркнули прошлое и забрали возможное будущее. Его ад, который он выбрал, не выбирая, сам в смешные пятнадцать лет. Временами Сатору задумывался над тем, как он нашел в себе столько жестокости — дать пацану, едва шагнувшему за порог детства, подобный выбор. Жизнь шаманов не щадила. Тех, с кем им не посчастливилось столкнуться — тоже. Благо, Юджи, пережив многое, стал силен и при этом остался собой. С таким же большим, чистым и невинным сердцем.

С общей фотографии на последней странице Юджи улыбался ему задорно и с лукавством — выступающие из ряда верхних зубов неровные клычки делали эту улыбку острой и хитрой, как у лисенка. Сатору в задумчивости провел по листу, поддел ногтем бумагу. Так и хотелось потрогать их пальцем, проверяя остроту. Справа от Юджи нелепо улыбался вываленный в грязи Фушигуро. Улыбаться за последние годы он стал куда чаще, постепенно избавляясь от убийственной подростковой серьезности и колючести. Сатору очень хотел верить, что смягчался он не без помощи Юджи, так что гениальный план Крутого Учителя Годжо подселить к нелюдимому подростку неуемное воплощение человеколюбия и доброты оказался успешным на все сто процентов. Кугисаки висела на них обоих тоже с ухмылкой — широкой и самодовольной.

Это, вероятно, был один из триместровых экзаменов прошлого года — Нобара здесь еще ходила с каре, а Мегуми, хоть и раздался в плечах, не обогнал Юджи в росте так заметно. Сатору там не было и быть не могло — начало лета он провел во Вьетнаме, потом в Сингапуре, а весь декабрь был занят вместе с Цукумо поисками проклятых артефактов и экспериментами над формулой для блокирующей печати. Потянуло тоской — она который раз за день дала о себе знать слабой болезненной вибрацией в груди.

Сатору отложил альбом и двинулся из класса прочь. Этот сеанс ностальгии следовало прекращать.

Улица обрушилась ему в лицо взрывом яркого солнечного света и сплошным потоком визуального шума, от которого вмиг заболели глаза и тупой болью начала зарождаться в висках и затылке знакомая тупая боль. Стоило бы надеть повязку, а не продолжать расхаживать в очках, мало спасающих зрение от переутомления, но возвращаться в учительскую не хотелось. Уже давно перевалило за полдень, время клонилось к закату. Вскоре можно будет начать готовить машины, а там и до банкета оставалось всего ничего.

Поднявшись по вымощенным ступенькам на крутой холм, ведущий от учебных корпусов к тренировочным полигонам и стадиону, он наткнулся на Кугисаки — с тубусом под мышкой, взлохмаченную и какую-то помятую.

— Вы уже закончили? — спросил он, рассматривая ее поехавшую укладку с недоумением.

— Итадори остался закрывать зал. Сажала ба на электричку, — объяснилась она и, скривив лицо, начала возмущаться. — И зачем вы только ее пригласили? Видеть бы ее не видела. А что если ее сердечный приступ в дороге хватит? Как она только доковыляла до Токио?

— Подумал, что захочешь повыделываться.

— Кому нужно было я уже все доказала, — фыркнула она и тряхнула волосами. — Но ладно, так уж и быть, за это прощаю. Вот попробуй вы пригласить мамашу — я бы точно вам врезала.

— Ты с ней так и не встретилась?

— В следующей жизни если только. И через мой труп.

Сатору понятливо хмыкнул. Его самого сложно уличить в преданности семейным связям. Это была сиюминутная прихоть — простая сентиментальная блажь, непонятно чем вызванная — любезность, желание подкрепить для самого себя образ первоклассного наставника, или просто зарабатывание плюсика в карму за совершение добрых дел? Называть непрошеное влезание в семейные неурядицы добрым делом, наверное, было глупо, учитывая, что найденная мамаша Нобаре была не нужна, а разговор с Мегуми и Цумики он так и откладывал, все размышляя, в каких выражениях стоит преподносить малоприятную, кровавую правду о событиях шестнадцатилетней давности бывшим воспитанникам.

Если он все еще мог сделать для них хоть что-то, даже такую бесполезную мелочь — Сатору был рад постараться. Только вот, кажется, с направлением помощи он чутка просчитался.

— Боги, поверить не могу, что вы все такой же, — сказала Нобара с тяжелым вздохом после долгого молчания. Ее взгляд — внимательный и насмешливый — окинул Сатору с ног до головы.

— Что ты имеешь в виду?

— Я давно хотела сказать, Годжо-сан. Вы же знаете, что если не скажете, никто не поймет, что вы думаете?

— Да ну? — Сатору вскинул бровь. Вот чего-чего, а нравоучений от собственных учеников он не ожидал. — А вам и не надо, Нобара. Разочарую, в моей прекрасной голове ничего интересного.

— Поэтому, так уж и быть, сделаю все за вас, — продолжила она невозмутимо, не желая слушать привычные игривые отговорки, и просто улыбнулась ясной, спокойной, уверенной улыбкой. — Спасибо. Не думала, что из всех людей буду говорить это вам, но… Приятно было иметь с вами дело.

На неожиданное откровение Сатору застыл, а затем скривился так, будто у него разом заныли все зубы.

— Вы перестанете, нет? — жалобно начал он. — Клянусь, если я услышу сегодня еще хоть одно “спасибо”, меня стошнит. Хвала богам, хоть Мегуми себе не изменяет. Нобара, кто тебя покусал? Юджи превратился в вампира и теперь распространяет свое человеколюбие и такими способами?

— О, идите к черту, Годжо-сан. И научитесь наконец нормально разговаривать с людьми.

Она ухмыльнулась напоследок и ушла готовиться к банкету, оставив Сатору в одиночестве посреди дороги. С холма хорошо виднелся стадион и ровные ряды потрепанных инвентарных складов. Из распахнутых дверей спортивного зала галдящей кутерьмой вывалились первогодки с пустыми коробками от пиццы, а следом за ними вышел Юджи. Он запер ворота, помахал всем рукой, сунул тубус с выпускным аттестатом под мышку и уже готовился двинуться в сторону общежитий, как его остановили — Харука, одна из первогодок, скромно увела его под тень ближайшего дерева. Сатору аж подобрался. Кажется, намечалось что-то интересное — не иначе, спешл-выпуск седзе-манги со всем известным и любимым сюжетом.

Харука была без ума от Юджи чуть ли не с самого начала учебы. Как и все девчонки, она быстро переключилась с недоступного Фушигуро, неизменно становящегося объектом женского внимания поначалу, на Юджи — открытого, разговорчивого, всегда с энтузиазмом готового помочь. С ним у Харуки было много общего — из простой семьи, с колдунами никак не связанной, техника пробудилась поздно, так что ее путь до Токийского магического колледжа и дальше оказался тернист. Но за это время она сумела не потерять простецкое очарование человека, еще не успевшего зарасти шаманскими глупостями с ног до головы. Вдобавок ко всему она была милашкой — не Дженнифер Лоуренс, конечно, но по-японски хорошенькая, с маленькими изящными губками и красивыми большими глазами. Когда Сатору учился в колледже, ему тоже нравились такие — с аккуратными формами, заводные и милые. В ее присутствии Юджи конфузился чаще обычного, так что Сатору в какой-то момент даже решил, что они встречаются. Тот категорично отнекивался — но было не понять, говорит ли в нем простая подростковая застенчивость, или там и правда ничего нет.

Сатору поддался вмиг проснувшемуся мелочному любопытству без зазрения совести. Будь у него не Шесть глаз, а Шесть ушей, он бы с большой охотой еще и подслушал, но, увы, пришлось довольствоваться лишь картинкой. Разговор не продлился долго. Проклятая энергия Юджи была ровная — за время беседы он даже не изменился в лице. Харука кивнула, за этим последовало простое дружеское рукопожатие, и они разошлись. Кажется, великой любви не случилось. Сатору досадливо цокнул. Ну вот, а он уже придумал сотню-другую шуток и сплетен.

Разочарование быстро сменилось предвкушением — заприметив Сатору, уже готовый сорваться в сторону общежитий Юджи решительно сменил маршрут и, залихватски перехватив тубус поудобнее, двинулся по вымощенной дорожке вверх по холму. Добравшись до вершины, он остановился и перевел дух.

— Тоже пришел просить пуговицу? — Сатору поиграл бровями, красноречиво глядя на золоченый кругляшок со спиралью на краю его пиджака, наличие которого безусловно свидетельствовало о несостоявшейся любовной истории. Стоило ли вообще засчитывать попытку, учитывая, что пуговица на его гакуране была никакая не вторая, а первая и единственная?

Вместо ответа Юджи на этот пассаж только тоже выразительно вскинул бровь. Шутку, кажется, он не оценил.

— Сенсей, сейчас две тысячи двадцать второй, если что, — выдал он, смерив Сатору подозрительным взглядом. — Кто-то еще так делает? И вы вроде не выпускник. И вообще, вы что, подглядывали?

— Да шучу я, — Сатору картинно вздохнул. Строгость из взгляда напротив не ушла, поэтому он нехотя сменил тон. — Что? Ну, чуть-чуть, может быть, и подглядывал, знаешь, мне сложно выключить свои глаза. Так что, как маленькое сердечко дорогой Харука-чан? Ты же не был слишком жесток? С женщинами нужно быть помягче, я разве тебе не говорил?

— И это вы говорите? Помягче?

— Я очень мягкий человек в принципе, Юджи-кун. Никогда не бывает лишним.

— Ну-ну.

Юджи фыркнул и покачал головой. После целого дня суетливой беготни он выглядел приятно уставшим и взъерошенным — уложенные волосы растрепались, капюшон формы сбился. В прищуренных глазах красиво бликовало всплесками золота пронзительное весеннее солнце — словно подсвеченные капли цветочного меда. От пристального взгляда, ощутимого несмотря на черные очки, Юджи смутился. Опустил глаза, и теплый огонь в них погас.

— Вы же с нами поедете? — прокашлявшись, спросил он, прерывая повисшую паузу.

Сатору отмер.

— Конечно. Боишься соскучиться до вечера? Должен предупредить сразу — не нажираться, не блевать, непристойности не устраивать. Приглядывать за вами я не собираюсь. Похмелье, кстати, от экстренных миссий не освобождает, так что завтра пеняйте на себя, если штаб подсунет какую-нибудь хрень с утра пораньше.

— Так переживаете за свою репутацию? За нами уже вроде можно больше не приглядывать, — Юджи кривовато улыбнулся.

— Верно.

Да, подумал Сатору отстраненно, теперь он уж точно не несет за них никакой ответственности. Разговор провис, и он по-дурацки сложил руки в карманы брюк, не зная, что сказать. Все слова напутствия остались на церемонии и в классе. Не погоду же обсуждать?

— Вы сегодня отлично выглядите, — снова подал голос Юджи, неясно качнув головой в его сторону.

Сатору оглядел себя. Выряжался он целенаправленно и со старанием — белая рубашка прямиком из прачечной, выглаженные брюки. На церемонию он даже не пожалел навесить на себя галстук и пиджак, поэтому комплимент был заслуженным. Юджи вообще-то всегда, когда он надевал костюм, исходил непередаваемым восторгом: “Вау, сенсей, ну вы прямо как супер-крутой босс из дорамы!” — так что Сатору не упускал случая покрасоваться.

— Спасибо.

На его простую благодарность в ответ на комплимент Юджи удивленно округлил глаза. Сатору рассмеялся, предваряя повисший на его языке вопрос:

— Но разве я не всегда отлично выгляжу?

Плечи Юджи расслабились, на губы наползла улыбка.

— Успел подумать, что вы заболели.

— Решил, что нужно дать тебе последний урок. По принятию комплиментов.

— У меня все в порядке с принятием комплиментов. В отличие от вас, — подойдя ближе, Юджи пихнул его плечом.

Неловкость ушла. Рассмеявшись, они двинулись по дорожке, ведущей к тренировочным полигонам дальше — к окружающему колледж лесу, и за привычной дружеской перепалкой не успели заметить, как ноги сами зашагали по знакомому маршруту.

Гулять по периметру колледжа за непринужденной бессмысленной болтовней они начали со второго курса, когда поводов видеться становилось все меньше и меньше, — исходили вдоль и поперек территорию кампуса, исследовали все закоулки вплоть до списанных и давно заброшенных корпусов общежитий, не подлежащих ремонту и погребенных глубоко в лесных зарослях. Сатору читал ему лекции о прошлом до самого заката, показывал секретные местечки, которые они облазили на пару с Сугуру еще шестнадцать лет назад. Зимой Юджи проверял на прочность едва схватившийся лед в храмовых прудах, а летом они усаживались прямо в траву на самом высоком холме у южной границы барьера, откуда разворачивалась панорама всего комплекса. Проклятая энергия Тенген, наполнявшая колледж, здесь замирала стоячей водой, слабая и спокойная, а далекие всполохи жизни в кампусе не привлекали много внимания, так что глаза могли отдохнуть. Они пили газировку из автоматов или уплетали подтаявший к концу пути фруктовый лед, Сатору показывал Юджи траекторию большого летнего треугольника, мерцающего на медленно темнеющем небе: Вега, Денеб, Альтаир. Юджи складывал из созвездий новые фигуры и, слушая рассказ, смотрел на Сатору большими блестящими в темноте глазами.

С того времени Юджи вырос — ушла из взгляда совсем детская невинность, сменившись честностью и простотой куда более зрелой и твердой, выдержавшей и первые разочарования взросления, и куда более разочаровывающие несправедливости шаманского бытия. Сатору скосил на него взгляд и не удержался — протянул руку, приложил пятерню к вихрастому затылку. К зиме он вытянулся еще на пару сантиметров, гладить его по голове было уже не так удобно, как на первом году — теперь розовая макушка была Сатору вровень с глазами.

— Знаете, мне тоже вообще-то укладку сделали, — Юджи смотрел из-под опущенных ресниц с упреком, но в его глазах светилось плохо скрываемое довольство.

Перед выпускным Нобара затащила всех в салон, объясняя, что не собирается соседствовать на общих фотографиях с двумя чучелами. Что сотворили с волосами Мегуми — обхохочешься. Укладку тот испортил сразу же под крики Нобары.

Сатору хмыкнул. Он сам не заметил, как остановился, гладя Юджи по загривку и шее. Ежик на свежебритом затылке приятно кололся, Юджи жмурился, подставляясь под прикосновение и едва заметно розовея ушами. Сатору не смог удержаться от улыбки. Тискать его, отзывчивого, благодарного до прикосновений, было чистое наслаждение. Краснел от довольства он тоже очаровательно — так, что румянец, от каждого касания набирающий цвет и температуру, заливал все лицо, даже лоб. Сатору остановил секундный рефлекторный импульс — и вместо смешного целомудренного поцелуя в макушку просто присоединил к одной руке вторую, старательно елозя по волосам.

— Надо же, — сказал он, не переставая совершать на его голове беспорядок. — Большой день? Не думал, что ты из тех, кто придает значение датам.

— Да нет, типа. Я же теперь взрослый.

— Еще нет. До двадцати тебе еще расти… Сколько до дня рождения, неделя?

— Ага.

Сатору замедлился, замер и, прекратив мучить его прическу, рассеянно опустил руки в мягкую потрепанную ткань складок ярко-красного капюшона. Форма Юджи с самого первого года осталась все та же. Заменять ее приходилось с завидным постоянством — не сосчитать, по каким причинам больше: из-за того, что маленький негодник лез сломя голову во все передряги или потому что рос так быстро. Во всех смыслах.

Когда надобность в отличительном атрибуте отпала — когда они наконец провели ритуал и присутствие Сукуны сошло на нет, — Сатору предложил заменить форму на обычный гакуран, как у Мегуми, но Юджи отказался. На секунду отвел взгляд и решительно замотал головой: “Нет, хочу этот же”.

Под действием печати Сукуна окончательно смолк, притаился, словно чувствуя близкий конец, — проклятая энергия Юджи теперь сияла чистая, словно вымытая от всех примесей, более не запятнанная зловонием давно отжившего свое призрака прошлого. Решение было временным — и обманчиво успокоительным для всех. Сатору на это затишье не велся, хорошо выучив урок, преподанный ему в Шибуе.

Больше в этом гакуране Сатору его не увидит. Вместо него будет костюм, или, скорее, обычная повседневная одежда, — представить Юджи, выезжающим на миссии, как Нанами, в костюме-двойке и галстуке, было чем-то из разряда фантастики.

Проследив его взгляд на капюшон, Юджи недоуменно наклонил голову:

— Что?

— Думаю, какой я гений. Этот дизайн не потерял актуальности даже четыре года спустя. Тебе идет.

— Ну, конечно, это же вы выбирали.

Дойдя до их привычного места, откуда открывался вид на корпуса техникума, Юджи плюхнулся на землю и потянул Сатору за собой. Тот рассеянно уселся рядом, в еще низкую по весне сыроватую траву. Погруженный в свои мысли, он отчужденно оглядел раскинувшийся пейзаж.

Последний существующий палец был надежно запрятан и никогда не будет найден до тех пор, пока Сатору не разыщет верный способ удалить Сукуну из тела Юджи. Знать об этом самому Юджи было не обязательно. По крайней мере, сейчас.

К сожалению, он, понятливо переставший задавать вопросы после злополучного Хэллоуина, о многом уже догадывался.

— Это же все вы? — задумчиво спросил Юджи, точнехонько угадав, что у Сатору на уме. Он так в этом поднатарел, что впору было задаться вопросом, не пришло ли к нему вместе с загадочной техникой умение читать мысли. Но нет, это просто был Юджи. — Девятнадцатый палец нашли еще два года назад. А после — тишина.

В ответ Сатору только дернул уголком губ в неясной улыбке. Юджи закатил глаза.

— Могли бы и сказать. К чему эта секретность? Знаете, не очень приятно жить, ожидая, что следующий день может быть последним.

То, что связующая клятва, держащая палец в сокрытии, обязывала Сатору хранить все в стражайшей тайне, Юджи тоже знать не мог. Точнее, не мог знать никто, кроме Цукумо, которая и раздобыла редкие скрывающие амулеты, чтобы в очередном приступе самоубийственного геройства несносный мальчишка не смог разыскать палец с помощью резонанса самостоятельно.

— Ну прости.

Извинение вышло идиотским, но Юджи махнул рукой:

— Да ладно. Я сам догадался… Слухи ходят даже среди младших. Мол, вы поэтому окончательно со старейшинами разругались. Об этом уже все говорят, даже слухами не назовешь.

Юджи ковырнул носком ботинка ямку в земле.

— Спасибо, что… защищаете меня, что всегда…

— Юджи, не начинай, — перебил его Сатору со вздохом и улыбнулся.

От Юджи благодарности было часто слышать, но чем ближе к выпуску, тем чаще и тем более натянутыми они выходили. Он порывался сказать спасибо и за Сукуну, и за все остальное, но Сатору, ни секунды не желая слушать дежурный, ничего не значащий треп, прерывал его на подходе, прямо как сейчас.

В ответ Юджи почему-то расстроенно замолчал. Осторожно смахнул муравьишку, заползшего по ботинку на щиколотку. Погрустнел.

— Уже… уже видели первокурсников? — прочистив горло, спросил он, не выдержав повисшей паузы.

— Мне прислали личные дела. Четыре человека — и все девчонки. Устроим тут без вас женский клуб.

— Вот как.

Юджи, казалось, усиленно подбирал тему для диалога. Он хмурился, теребил рукав пиджака в непроизвольном нервном движении. Его что-то тревожило. Залегшую между тонких бровей морщинку так и хотелось разгладить пальцем.

— Так быстро время пролетело, да, сенсей? Как будто только-только вы меня сюда привезли, а уже вот, все закончилось… Нужно искать квартиру, а я даже смотреть не начал. Хорошо, что можно остаться в общежитии до начала учебного года.

— Тебе помочь? Могу подогнать толкового риелтора.

— Да просто… Не хочу жить один, — пробормотал Юджи, а потом неловко рассмеялся, почесав затылок. — За четыре года привык, что всегда кто-то рядом. В общежитии было классно. Хотя Фушигуро, наверное, очень рад от меня наконец-то избавиться.

К хорошему быстро привыкаешь — это Сатору теперь тоже знал. К тому, что можно не чувствовать одиночество двадцать четыре часа семь дней в неделю, он привык так быстро, что даже не заметил, когда стал нуждаться в глупом чувстве сопричастности едва ли не постоянно.

— Тебе не обязательно уходить из колледжа, — сказал он с напускной легкостью. — Здесь предоставляют жилье колдунам. Правда, этим мало кто пользуется. Хочешь жить рядом?

— Нагреватели воды тут отстойные, — Юджи расплылся в улыбке и доверчиво придвинулся ближе, они соприкоснулись бедрами.

— Ах, Юджи стал такой привередой! В подвале ты сидел как миленький.

— Так это же у вас. В учительских домах почему-то все в порядке с коммуникациями!

— Ну что же, тогда иди в учителя. Или не жалуйся.

— Не шутите. Вы мой аттестат вообще видели? С такими оценками какие еще мне учителя?

— Ну так ты и не математику с японским будешь преподавать, я думаю.

Сатору позволил себе помечтать, как славно было бы видеть Юджи и дальше. Не раз в квартал на каких-нибудь идиотских встречах по безопасности, случайных миссиях или чрезвычайных ситуациях, а каждую неделю: в учительской между занятиями, в общей столовой, в классах, в конце концов. Успеть исходить колледж вдоль и поперек уже не по десятому, а по двадцатому, сотому кругу. В свободные вечера Юджи звал бы его на свое фирменное набэ, вместе они коротали бы редкие выходные за просмотром фильмов, как когда-то давным-давно в подвале. Если бы только можно было продлить это даже ненадолго — чтобы прожорливая пустота, живущая внутри черной дырой, продолжала помалкивать в окружении его сияющей чуткой силы — Сатору многое бы за это отдал.

Фантазия была сладкой, чудесной, такой реалистичной, и все же — оставалась фантазией. Сатору усмехнулся.

У Юджи была долгая и насыщенная жизнь впереди. Эмоциональное обслуживание вконец размякшего за последние годы бывшего учителя в эту жизнь не входило.

На вновь повисшую тишину Юджи беспокойно заерзал — он переводил взгляд то на лицо Сатору, то на место, где их бедра смыкались. Он как будто ждал, что тот что-то скажет.

— Вы же… придете на мой день рождения, Годжо-сенсей? — спросил Юджи, облизнув пересохшие губы.

— А ты зовешь? Ну, в таком случае, конечно.

На его ответ Юджи почему-то не обрадовался — нет, на самом деле, его лицо с каждой секундой их разговора становилось все более удрученным. Разгладилась подвижная мимика, энергичный подъем бровей опустился, а потом он и вовсе замолчал посреди разговора, отвернувшись и глядя вперед. Зубы мягко жевали обкусанные губы, и Сатору подвис, глядя на тонкую сухую трещинку аккурат посередине нижней. Юджи опять не пользовался подаренным Сатору бальзамом всю зиму, и теперь губы обветрило.

Что-то в этом молчании было неправильным, но Сатору никак не мог понять что.

— Я не понимаю, вы реально… — заговорил Юджи, поворачивая голову и уставившись на него странным взглядом. — Реально забыли, сенсей?

— Что забыл? — Сатору потянул краем губ в неуверенной улыбке.

Он не славился хорошей памятью на обещания, но — судя по лицу Юджи, исказившемуся от его слов чуждой болезненностью, — это было что-то важное? Он бы не забыл что-то важное?

— Подожди, мы так и не сходили в ту раменную, о которой ты говорил, но я не думал, что у нас есть временные ограничения? — Сатору всплеснул руками.

— Я не про это, — нетерпеливо помотал головой Юджи.

Он развернулся к Сатору всем телом, вперившись цепким въедливым взглядом.

— Вы мне нравитесь, Годжо-сенсей. — сказал он, не отводя глаз. — “Скажи мне это, когда закончишь колледж, и, может быть, я приду к тебе с букетом цветов”.

Сатору опустил руки, зависшие в непонятном движении посреди не начавшейся реплики, обратно в траву.

Вау.

Юджи облизнул губы и торопливо добавил:

— Так вот, я закончил.

— Когда я… — Сатору прочистил горло. — Разве я такое говорил?

— Ага.

Сатору вперился взглядом в свои колени. Нет, разумеется, он не забыл. Только он думал, что это стало одной из тех историй, о которых принято смеяться. За тем лишь исключением, что над ней они с Юджи так и не посмеялись. Подобных скандальных формулировок, однако же, он не помнил совершенно. Неужели Сатору правда ляпнул подобное? Поток воспоминаний, услужливо поднявший из глубины памяти нужные кадры, когда он наконец понял, о чем идет речь, нахлынул с неизбежностью. Сатору впал в ужас.

Он правда это сказал.

Юджи зажал его на выходе из кинотеатра на зимних каникулах первого курса — то, скорее всего, была премьера очередного инфернального ужаса, которые тот так любил. Нобара и Мегуми слились с тусовки в последний момент, поэтому сидели в забитом под завязку кинозале они с Юджи вдвоем — как в старые добрые подвальные времена. Хихикали весь сеанс, лопали попкорн из одной корзины, сталкиваясь руками, Юджи жарко шептал Сатору на ухо бестолковые комментарии, с удовольствием вызывая у него смех, пока на них упрекающе не зашикали с передних рядов.

Разговор случился уже на улице, когда Сатору искал в навигаторе место, где они могут перекусить. Юджи смотрел на него таким же странным долгим взглядом, на который Сатору не обратил внимания, пока его не взяли за рукав пальто. Юджи не потянул, только положил руку, как будто в приступе внезапного страха ему нужна была одна точка касания для уверенности. И сказал:

— Вы мне нравитесь, Годжо-сенсей.

Сатору оторвался от мобильника. Не придумал, убирать его в карман, или нет. Поэтому так и ответил, стоя, как дурак, с телефоном наперевес:

— Ты мне тоже, Юджи.

Над ответом он не задумывался — это была чистая правда. Ему нравились такие люди, как Юджи — сильные, талантливые, стойкие. Честные и упрямые до бестолковости. Он понял это сразу — в тот самый момент, когда мальчик, потерявший все, без особых колебаний шагнул в предложенный ему ад.

Хватка на его рукаве сжалась.

— Нет, сенсей. Вы мне не так нравитесь, — Юджи нахмурился, поелозил беспокойным взглядом по асфальту, а потом вернулся к глазам Сатору, которые не мог видеть под черными очками, но тот под этим решительным взором все равно почему-то чувствовал себя так, будто его выкинули без подштанников на мороз. — Вы мне нравитесь, как… Как Дженнифер Лоуренс. Типа.

Его щеки слабо вспыхнули, он качнул головой.

— Ну, вы поняли.

Сатору, к сожалению, понял. Он неловко колупнул ногтем кнопку блокировки на боковой грани смартфона и старательно перебрал в голове все варианты ответов, которые учителю следовало дать своему ученику в подобной ситуации. Вздохнул, прикрыл глаза под очками, улыбнулся.

— Юджи…

— Сенсей, мне кажется, я вас люблю, — перебил Юджи на выдохе. Его взгляд соскользнул с лица, вперившись Сатору поверх плеча. — Я теперь постоянно про это думаю. Про Шибую. Когда вас там почти запечатали… Просто понял, что без вас, кажется, больше не смогу. Как подумаю, что могло бы произойти, такой ужас берет. Что бы я без вас делал?

— Это в прошлом, Юджи, — прервал его Сатору нетерпеливо.

Инцидент в Шибуе, как его окрестили, Юджи переживал тяжелее всех — долго оплакивал погибших, навещал пострадавших в госпиталях и тренировался с таким усердием, будто бы тренировки могли повернуть время вспять и вернуть безвозвратно утраченное. Он понятия не имел, что, будь Сатору хоть чуточку медлительнее, его самого ждала куда менее завидная участь. Страшно представить, где все они были сейчас, если проклятиям удалось бы осуществить свой план и скормить Юджи собранные пальцы.

А Юджи опять переживал за других. Теперь еще и за Сатору. От любого другого тот бы счел такое беспокойство оскорбительным и смешным, но это же был Юджи — его беспокойство было искренним.

— Тебе не стоит переживать. Я Сильнейший, в конце концов.

Брови Юджи странно изломились, и он наконец поднял на Сатору глаза — широко раскрытые и какие-то жалобные.

— Вот вы всегда такой, сенсей. Постоянно все на себя в одиночку взваливаете. Совсем себя не бережете. Зачем вы так?

— Я Сильнейший, Юджи, говорю же. Или ты забыл?

— Вот именно что! — Юджи упрямо стиснул пальцы на его локте. — Сильнейший! Кто за вами будет присматривать?

Сатору застыл. В груди сжалась, сомкнулась плотным кольцом пружина, задавив вдох в самом начале. Присматривать? За ним?

— Неужели похоже, что за мной нужно присматривать? — спросил он с кривой ироничной улыбкой.

Юджи болезненно нахмурился, но за дерзкую мысль вины не почувствовал и только слабо дернул головой, то ли соглашаясь, то ли возражая.

— Сенсей, я вас люблю, — повторил он с растерянностью, как будто впервые сказал это сам себе.

Юджи отпустил наконец рукав его пальто: невидимая поддержка была ему больше не нужна, когда он сказал все, что хотел. А Сатору теперь с этим что было делать?

Он развел бы руками — если б те не были заняты. “Я вас люблю”. Когда Сатору в последний раз такое слышал?

На самом деле недавно. Юджи прокричал это без задней мысли, повиснув к Сатору на плечах, когда тот отвел первогодок в какой-то очередной модный суши ресторан. “Сенсей лучший, я вас люблю”.

От Юджи такое точно можно принять за шутку.

В этот раз он, кажется, не шутил. Он ждал от Сатору ответа, неподвижно наблюдая за изменениями на его лице. От его пытливого, ожидающего взгляда досада сменилась жалостью — терпкой, сладко-горькой, от нее приятно-стыдно погорячело в груди.

Вот как ему было не влюбиться? Брошенному всеми и всем, что он знал раньше, беззащитному, только-только освоившему азы проклятых техник, одинокому в этом незнакомом и недружелюбном шаманском мире. Как ему было не влюбиться в того единственного, кто на долгие месяцы стал ему одновременно и щитом, и крепостью, и домом?

Может быть, не стоило Сатору оставлять его на три месяца в собственном подвале. Может быть, не стоило поддаваться застаревшей тоскливой нужде, очнувшейся и пустившей жадные корни на чужую открытость и дружелюбие с таким нетерпением, с каким растение оживает после капель долгожданной влаги. Не стоило сокращать дистанцию с такой легкостью. Давать напрасных надежд и мнимых обещаний.

— Я… — Сатору прокашлялся. — Не знаю, что сказать, Юджи.

Он принужденно рассмеялся, вздохнул, сдвинул очки на лоб, ущипнул переносицу. Все еще очень хотелось развести руками, но производить еще большее впечатление великовозрастного идиота не хотелось. Кто из них здесь должен быть ответственным взрослым?

— Ну, хоть что-нибудь скажите.

— А если у меня есть девушка, ты не подумал?

— А у вас есть девушка? — не задумываясь спросил Юджи.

— Нет, — Сатору опешил. — Так, погоди, Юджи, мы куда-то не туда свернули…

Он неловко прижал пальцы к глазам, потер лоб.

— Неужели я правда похож на человека, который будет лезть к малолеткам? Еще и к своим ученикам? — пробормотал он.

Рассеянный оценивающий взгляд, которым его в ответ окинули с ног до головы, окончательно выбил Сатору из колеи.

— Юджи, серьезно? — возмущенно спросил он, отнимая ладони от лица.

— Ну, — протянул тот с сомнением. — Чуть-чуть, может быть, и похожи.

Сатору окончательно потерял дар речи. А Юджи вдруг залился краской, видимо осознав, какую чушь сморозил. Он опустил голову, вмиг растеряв накопленную смелость.

— Простите, — он помолчал. — Хотя… это пальто и темные очки очень даже производят впечатление, знаете. Что вы сейчас зайдете в подворотню и будете красть детей. Запирать в подвале и пичкать всякой смердящей загробной дрянью.

Он потер текущий на холоде нос и вымученно улыбнулся. Попытка разрядить обстановку оказалось успешной. Сатору замер, и пружина в его груди наконец разжалась — лопнула, разлетевшись сотней блестящих разноцветных конфетти. Он расхохотался в голос. Юджи уперся невидящим взглядом ему куда-то в грудь — вместо того, чтобы радоваться, что шутка удалась, он стоял смятенный и какой-то обиженный. Сатору улыбнулся. Ну что за ребенок!

Он подошел ближе и неловко обнял его — со всей искренностью и нежностью, на которые был способен. Под подбородком закололась меховая опушка капюшона куртки, Юджи под его руками стоял жесткий и напряженный. На морозе он трогательно пах теплом и домом.

— Не надо меня утешать. Я же знал, что вы…

Предложение сбилось, зажевалось где-то у Сатору в плече, он услышал тихий судорожный вдох, больше похожий на всхлип, и мягко оторвал Юджи от себя, чтобы заглянуть в лицо. Ох, Сатору совершенно не умел отшивать людей. И утешать, к сожалению, тоже.

— Это… Это пройдет, Юджи, — сказал он, неуклюже похлопав его по плечу.

— Не пройдет. Оно не пройдет, я знаю, — тот попытался помотать головой, но только размазал слезы и сопли по лацкану его пальто. — Я же пытался. Выкинуть все это из головы. Но у меня не получается, Годжо-сенсей. У меня на уме только вы, сколько бы я ни старался.

— Какой я прекрасный и замечательный?

Юджи тихо вздрогнул, поднимая на Сатору глаза. Выглядел он таким несчастным, что у того резко пропало настроение шутить. Он рассеянно огляделся, подыскивая правильные слова.

— Знаешь, Юджи, давай так: мне… просто не нравятся такие хорошие маленькие мальчики, как ты. Мне нравятся большие мальчики, — он погладил его висок и выпил до дна блестящий взгляд широко раскрытых глаз. — Попробуй сказать мне все это еще раз после выпуска и, кто знает… может быть, тогда я и правда приду к тебе не со смердящей дрянью, а с букетом цветов, чтобы похитить и запрятать куда-нибудь далеко и надолго.

Сатору хихикнул и щелкнул его по лбу. Юджи на шутливый щелбан обиженно засопел, схватившись за место удара, а потом улыбнулся робкой улыбкой, рассеивая наконец тяжелую гнетущую атмосферу.

Больше вдвоем они в кинотеатр не ходили, и это неуклюжее признание не обсуждали.

Сатору было немного жаль, что они перестали проводить столько времени наедине, но совсем скоро наступил новый учебный год. Юджи захватила роль семпая, он с головой бросился наставлять младших, с удовольствием мутузя их на совместных уроках физической подготовки. И перестал смотреть на Сатору с зеленой тоской во взгляде, когда тот, как Юджи думал, не видит.

Все быстро стало как прежде: вернулись объятия, Юджи начал дышать рядом с ним как раньше — свободно и без натуги, а спустя еще месяца два, казалось, и вовсе позабыл обо всем произошедшем. С него как с гуся вода стекали любые невзгоды, сложности и неудачи — он вставал, отряхивался и продолжал идти дальше, с решимостью и надеждой, свойственной лишь молодым. Так что Сатору со смутным облегчением закрыл эту страницу своей профессиональной биографии под названием “очередной студенческий краш” и никогда о ней не вспоминал. Разве что пару раз.

Это было дело юности — влюбляться, ошибаться и идти вперед. Строить воздушные замки, видеть то, чего нет, безоглядно верить в себя и в других. Оставлять учителей и кумиров молодости позади.

Первая любовь — Сатору знал — всегда такая. Подкрадывается незаметно, вспыхивает внезапно и так же быстро сгорает дотла — не оставляя после себя ничего, кроме разочарования и горечи. Может, хорошо, что Юджи познал вкус этого разочарования раньше. В жизни шаманов были одни невозможности. Сплошные ограничения и недоступности. Увы и ах. Поэтому Сатору задавил в зародыше неясное сожаление в груди и с улыбкой продолжил смотреть на то, как дети растут.

Прошло три года. Откуда это снова взялось?

— Вы вообще мне ничего не скажете? — хриплый голос Юджи вернул Сатору из оцепенения воспоминаний.

Вот что ему было сказать? Он надеялся — был уверен — что чужие восхищение и благодарность, вылившиеся в эту глупую подростковую влюбленность, улеглись — за столько-то лет. Он выдавил из себя кривую, невеселую улыбку:

— Что ж, с моей ставкой на тебя и Харуку я действительно очень сильно промазал.

— Чего? — Юджи непонимающе вскинул брови.

Сатору со вздохом взлохматил волосы.

— Я вообще-то думал, что вы встречаетесь. Ты сегодня дважды поставил под сомнение мой статус всевидящей сплетницы. Я чувствую себя полным идиотом.

Лицо Юджи сменило несколько обескураженных выражений:

— Нет, мы не встречаемся. С чего вы вообще это взяли?

— И очень жаль, вы отлично смотритесь вместе. Тебе стоило бы приглядеться — через пару лет она станет настоящей красоткой. Ну, со мной, может быть, не сравнится, но я бы не стал воротить нос... Молодость скоротечна. Постарайся не потратить ее на то, о чем потом пожалеешь.

Он хотел еще много сказать, но Юджи его не слушал. Догнав, что Сатору имеет в виду, он душно, затравленно краснел, обкусанные губы сжимались в тонкую тугую линию. Сатору прикусил язык. Возможно, объясняться уже дважды признавшемуся в любви человеку стоило совсем не так. В конце концов Юджи вскочил на ноги, не выдержав потока пустой обидной болтовни.

— Я пойду, — выдавил он из себя.

— Куда? — Сатору схватил его за край формы, раздраженный, что его оборвали на полуслове, и потянул, так что Юджи неловко плюхнулся обратно в траву. — Я не договорил.

Тот попытался вырваться, но вскочить снова Сатору не дал, до боли стиснув его запястье. Вот на такой ноте заканчивать разговор — чтобы потом весь вечер на банкете неловко сидеть по разным углам и вариться в недовольстве — увольте. Растягивать это и без того затянувшееся на три года недопонимание у него не было ни малейшего желания.

— Ну? Что еще вы хотели сказать? — спросил Юджи раздраженно.

Тоже начав не на шутку заводиться, Сатору выдохнул в попытке успокоиться. По крайней мере, он должен хотя бы попросить прощения за собственные слова, ведь так?

Нанами часто говорил Сатору, что его тайминги для острот и забав порой весьма неудачны. Это, кажется, был действительно как раз из таких случаев.

— Я, наверное, должен извиниться за то, что сказал. Юджи, мне… — он ослабил хватку, обнимая пальцами подрагивающее запястье в жалостливой, сострадательной ласке. — Мне жаль.

На извинение Юджи обескураженно раскрыл рот, а потом, неожиданно вырвавшись из ослабевшего захвата, поднял руки и хлопнул ладонями Сатору по щекам, злой и красный — уже от гнева. Кончики пальцев сбили очки, так что они сползли вниз по носу, Сатору ошарашенно вперился в его сверкающие глаза.

— Если вы сейчас скажете, что просто неудачно подобрали слова, я… — Юджи на секунду отвел взгляд. — Я вас поцелую, сенсей.

Это была угроза.

От его напора Сатору заморозился. Его лицо было так близко, что сбитое, взволнованное дыхание задевало кожу. Ладони Юджи — широкие, мозолистые, горячие — держали его щеки в крепком захвате, переполошенный взгляд светлых глаз медленно затуманился, опустился, и Сатору почувствовал его на своих губах — тоскливый, жаждущий, отчаянный. Вмиг перехватило дыхание, во рту пересохло от странной сосущей паники. Захлебнувшись сорвавшимся вдохом, Юджи мучительно вздрогнул, милосердно отводя бесстыдный взгляд от его рта. Вновь встретившись с Сатору глазами за темными линзами, он резко отпустил его лицо и, привстав на коленях, обхватил поперек груди — с такой силищей, что стало больно.

— За эти четыре года я узнал о вас столько всего, — начал Юджи, жадно вжимаясь щекой ему между шеей и плечом. — Вы… не самый хороший человек, верно? Вы сами это всегда говорите. Вредничаете, когда раздражены, постоянно Нанамина дразните, любите доставать Иджичи. Злитесь, когда люди в метро ходят слишком медленно. Проигрывать в настолки вообще не умеете! — он тихо засмеялся. — Такие вещи принято записывать в недостатки, ведь да? Но мне кажется, такого сенсея я люблю еще больше. Мне все в вас нравится, сенсей. Все-все…

Юджи говорил что-то еще. Что-то про глаза, силу и ответственность. Сатору не слушал. Он слушал грохочущий в ушах собственный пульс, отстраненно отмечал, как крепко сжимаются пальцы на его спине. Как колышется и пышет жаром проклятая энергия Юджи, окутывающая его безжалостным агрессивным коконом, от которого инстинктивно хотелось закрыться Бесконечностью.

Сатору сделал задушенный вдох — только сейчас осознав, что не дышал.

— Когда вы рядом, я просто не могу ничего с собой сделать, тянет, как магнитом. Всегда хочется вас трогать. У вас волосы пахнут вкусно, знаете? А шея всегда такая горячая, — Юджи глубоко вдохнул, мазнув носом по коже в вырезе рубашки. — Сенсей, я не могу больше. Это не пройдет, я же говорил… Столько лет пролетело, а у меня в голове только вы. А вы даже спасибо сказать не даете. Вы очень жестокий, знаете? Это я в вас тоже люблю, хотя бесит страшно.

Сатору сошел с ума. Одурел, надышавшись алкоголем Яги в учительской, не иначе. Он вцепился в скользкую ткань его гакурана, но не смог оторвать Юджи от себя.

Небо голубое, трава зеленая, дважды два все еще четыре.

Невозможное все так же остается невозможным.

— Юджи, слезь с меня, — сказал он наконец и не узнал собственный голос. Плоский и грубый. — Сейчас же.

Хватка Юджи стала жесткой. Затем он медленно разжал руки и отстранился. Сатору поднялся, на автомате отряхивая колени от налипшей травы.

— Давай… не будем все усложнять.

Реплика отдавала дешевизной самой пошлой и банальной мелодрамы, Сатору сам скривился от безвкусицы произнесенного. Он пронаблюдал, как Юджи потерянно встает с земли, и прочистил горло, поправляя ворот рубашки:

— Мегуми и Нобара тебя уже ждут, — выдохнул он, возвращая себе лицо. — Не задерживайтесь со сборами, скоро начнет темнеть.

Следом за его словами лицо Юджи изменилось. Как с бумаги краска, с него окончательно стекла вся живость.

— Хорошо, сенсей, — он убрал руки в карманы, кивнул то ли ему, то ли сам себе, опустил потускневшие глаза. — Я понял. Тогда до свидания. Спасибо за праздник. Извиняться не буду.

Он отвернулся, завис на середине шага, покачнулся, словно не решаясь уходить, неуклюже пнул камешек с дороги в траву.

Заскребло застарелое чувство вины. Вместе с ним удушающей волной поднялось оно — то, что Сатору ненавидел всей душой и что слишком часто давало о себе знать в последнее время. Сожаление. Как все так паршиво обернулось? Вид отвернутой спины Юджи был невыносимым. Этот вид говорил: он уйдет. Как и остальные до него. И останется на недостижимом расстоянии — так далеко, что световые годы, разделяющие Ткачиху и Волопаса, покажутся минутной прогулкой. Будет слать редкие поздравления с Новым годом и Рождеством, а при личной встрече давить из себя болезненные улыбки.

Так было лучше. Так было лучше для всех.

— Кугисаки так и сказала, — хрипло сказал Юджи.

— Что?

— Что вы ни за что не решитесь. Странно, сенсей, — Юджи обернулся, поднял глаза, и Сатору прошибло от его прямого решительного взгляда. — Не думал, что в число ваших немногочисленных недостатков входит трусость.

Сатору опешил.

— Это… оскорбление такое?

Хотя “немногочисленные недостатки” скорее нужно было воспринять как комплимент. Юджи с досадой скривился. Сатору видел, как спрятанные в карманы штанов кулаки сжимались и разжимались.

— Забейте.

Сатору собирался с мыслями. Ему отчаянно хотелось хоть как-то сгладить паршивое впечатление. Что-что — а портить важный вечер любимому ученику уж точно не входило в его планы.

— Я… надеюсь, вы хорошо проведете вечер.

Юджи обернулся, его глаза удивленно округлились.

— Вы… издеваетесь что ли, я не пойму? — спросил он с искренним недоумением.

— Что?

— Вы так на похвалу напрашиваетесь? Или думаете, что мне вот это надо? Хватит уже. Хватит, сенсей. Я больше не ваш ученик, так что хватит строить из себя заботливого учителя, — он взволнованно и быстро облизнул губы. — Не тратить молодость на то, о чем пожалею, говорите? И когда вы перешли на нравоучения и мораль? Что дальше?

Он криво усмехнулся:

— Присоединитесь к сморчкам из Совета, сядете за ширмочку, включите светильник и будете загробным голосом вещать наставления молодым?

А вот это уже точно было оскорбление.

— Что там… — Юджи наигранно пощелкал пальцами в поисках нужной линии. — Казнить нельзя помиловать? Техники новые — полное дерьмо. И, кстати, влюбляться в учителей строго запрещено, да?

— Да ты… — выдохнул Сатору почти восхищенно. — Совсем охренел?

— Знаете, сенсей, — продолжил Юджи, глядя на Сатору сверху вниз. — Я жалею. Вы худший. Кто вообще отшивает в таких выражениях? Это вы во всем виноваты. Вы сами дали мне надежду. Если собираетесь быть мудаком, то хотя бы будьте честным. Вам самому не надоело?

Юджи сделал шаг вперед, вперившись на него с вызовом. Он снова начинал заводиться. Раздражение волнами колотило его проклятую энергию, светлое лицо заострилось от гнева. В такие моменты он так походил на Сукуну, что Сатору — он имел силы себе в этом признаться — внутренне холодел.

— Иначе делаете из меня дурака. Это не я три года подряд... Зачем тогда все… вот это было? Зачем вы это делали? Зачем вы ко мне в комнату постоянно заходили? Зачем эти совместные миссии? А в Фукуоку и в Киото вы меня взяли по доброте душевной? И на звезды мы смотрели тоже по-дружески? Или правильнее — по учителе-учениковски? Да зачем вы… Зачем вы это тогда сказали? Я же и не надеялся даже.

Он выдохся, замедлился, падая в душный, горький стыд до слез.

— Я же думал, что все это по-настоящему. Такой дурак. Уже напредставлял себе чепухи, как будем вместе жить, как будем вместе готовить завтраки. Как поедем летом вместе на фестиваль и будем смотреть на фейерверки.

Сатору ошарашенно слушал этот поток откровений. Вина накатила морским валом — почти цунами, — смывая раздражение, замешательство и все остальные чувства разом. Сатору сделал ему больно — и осознание этого ранило куда сильнее, чем возможная потеря.

— Юджи, ты… — начал он и замер на полуслове.

Нет, ни о чем он не жалел. Если бы можно было повернуть время вспять, вести себя иначе он бы не стал. Так и приходил бы в комнату Юджи, страдая по ночам от бессонницы, чтобы подоставать, оценить вместе обновления манги, пропустить пару партий в карты, выбить себе обещанную сладость за выигрыш.

Он бы не перестал гладить его по голове. Не перестал щекотать его, не перестал обнимать.

Правда в том, что Годжо Сатору — эгоистичный ублюдок. Он любил разговаривать с Юджи, любил гладить Юджи, любил быть с Юджи.

Ни за что и никогда он не отказался бы от этих моментов, которые ощущались — нет, не глотком свежего воздуха, скорее сверкой с реальностью. Как если бы посреди бесконечного потока однообразных миссий, бессмысленных встреч, составления отчетов и проверок тестов — посреди бесконечной пустоты и бесконечного одиночества — он действительно существовал.

Только вот нельзя иметь, не отдавая.

— Зачем тогда было делать все это, как будто… — голос Юджи окончательно подвел, сорвался, а глаза наполнились слезами. — Как будто оно… хоть что-то для вас значило.

Оно значило. Оно очень значило.

Потому что по возвращении в Токио Сатору спрашивали, как у него дела. Спрашивали, чем он завтракал, хорошо ли поспал, и были очень заинтересованы в том, какой отвратительный стал бисквит в его любимых пирожных. Юджи было не все равно, и Сатору подсел на это, как на самый жесткий наркотик.

Повисло молчание. Юджи ждал хоть какого-то ответа.

У Сатору не было для него никакого ответа — только смутный клубок из чувств, затягивающийся под горлом все сильнее в тугой влажный ком, перекрывающий кислород.

— Я так навсегда и останусь для вас глупым молоденьким мальчиком, да? — спросил Юджи, не скрывая горького разочарования в голосе.

— Ты… никогда им не был.

— Что ж, — он невесело усмехнулся. — Раз не в этом дело, тогда и шансов у меня не было с самого начала, да?

— Юджи…

— Я пойду, — сказал он опустошенно. — Пожалуй, оставаться в колледже я не буду. Видеть вас, быть рядом и не любить — я так не смогу. До свидания, Годжо-сенсей.

Сатору панически застыл. Грохотал пульс в ушах, страх — внезапный и незнакомый, — охватил его целиком. Надвигающееся, им же самим сотворенное будущее вдруг ясно нарисовалась перед глазами. Юджи окончательно уйдет, и как прежде уже точно никогда не будет. Не будет больше ни дурачеств, ни игр. Не будет ни звезд, ни кино, ни переписок в лайне. Не будет никакого совместного будущего — только эта бесконечная, растущая дистанция. Как кривая параболы, уходящая все дальше и дальше от директрисы, оставляющая лишь воспоминание о кратком миге касания в точке фокуса.

Глядя в удаляющуюся спину, Сатору вспоминал другое. Это воспоминание, как заевшая пластинка в проигрывателе, никак не проигрывалось уже много лет. Он уже видел все это — проходил пятнадцать лет назад в Синдзюку. Хорошо знакомое чувство как яд растекалось из сведенного в болезненной судороге горла по всему телу. Вкус нестерпимой горечи, обиды и разочарования Сатору, казалось, позабыл, но вот он — собирается под языком с насыщенностью и остротой самого свежего блюда.

Пятнадцать лет назад — и много лет после — он думал о том, что мог бы сказать Сугуру. Что сказано было не все. Что, может быть, роковое недопонимание, которое развело их по разные стороны баррикад — было преодолимо, просто Сатору не смог найти подходящих слов, способных привести накопившиеся за год противоречия между ними к общему знаменателю.

Возможно, если бы Сугуру узнал, как сильно Сатору хотел, чтобы он остался, то послушал бы его?

— Подожди, — выдохнул Сатору, прежде чем успел осмыслить. Он шагнул вперед, ухватил Юджи за рукав.

— Чего вам? — тот раздраженно дернулся. На его лице промелькнуло уязвленное выражение. — Вы еще не все сказали?

— Мне не было все равно.

На двух стульях не усидишь — говорила старая мудрость. Другая напоминала: в одну и ту же реку нельзя войти дважды.

Если на секунду представить, что все это может быть реальным — Юджи, который хочет с ним будущего. Юджи, живущий в его доме, неизменно ждущий его возвращения. Юджи который хочет быть с ним — всегда.

Если на секунду допустить эту мысль…

Сатору задержал взгляд на его губах — за время разговора тот вконец обкусал их, так что нижняя закровила.

Какое лицо Юджи сделает, если его поцеловать?

— Вы чего? — спросил Юджи, вглядываясь в него обеспокоенно и почти испуганно.

Ощущения тела доходили до Сатору запоздало. Догнало лишь сейчас — щеки и лоб пекло, словно он прилично выпил алкоголя, румянец стремительно расползался по лицу. Сатору выдохнул, борясь с желанием смущенно закрыть его руками. Дай волю желаниям, да?

— Сенсей, вы в порядке?

— Юджи, пойдем есть рамен, — торопясь, чтобы не передумать, сказал Сатору. — Завтра. Вдвоем.

Тот, окончательно сбитый с толку, растерянно сжался, точно обжегшись.

— Вы издеваетесь? Вдвоем? Вы хоть понимаете как это звучит?

— Понимаю. Я зову тебя на свидание, Юджи.

Юджи не нашел слов — только ошеломленно открывал и закрывал рот. В конце концов неверие на его лице сменилось болью и негодованием.

— Вам сейчас просто стыдно стало, да? Почему передумали? Если вы из жалости, не надо мне никаких свиданий. Это еще хуже. Лучше бы вы…

Шагнув ближе, Сатору бесцеремонно взял его лицо в ладони, прерывая смятенный поток вопросов и возмущений. Провел большими пальцами по бровям и лбу, разглаживая наконец эту так не идущую ему хмурую складку — глаза Юджи, доверчивые, близкие, взволнованно раскрылись, наблюдая за его действиями с оторопью и недоумением. Сатору с улыбкой зачесал назад растрепавшуюся челку и, наклонившись, прижался ко лбу Юджи в долгом целомудренном поцелуе.

Тот мелко вздрогнул, дернулся.

— Что… вы делаете?

Вцепившиеся в локоть Сатору пальцы стиснулись до боли.

— Ты просил быть честным. Давно хотел это сделать.

Сатору отстранился. На губах остались липкость и жар — дразнящее, провоцирующее ощущение, предвосхищающее чувство настоящего контакта. Какой его кожа была бы на вкус?

Лицо Юджи мучительно исказилось — как будто этот маленький поцелуй вскрыл ему грудную клетку, пробрал до последнего нервного окончания жгучим, нестерпимым ожогом. Проклятая энергия его всколыхнулась, пошла рябью, пахнула Сатору в лицо всполохами болезненного желания и тоски. А потом он вцепился в ворот его рубашки и бросился целовать. По-настоящему — неуклюже, больно сталкиваясь ртом и зубами, но с таким напором, что Сатору запнулся, потеряв равновесие. Поддерживать себя техникой он не стал, позволил уронить. Под спиной смялась холодная трава. Юджи, поваливший его на землю, не прервался ни на мгновение, словно даже секундная передышка для него была недопустима — целовал и целовал, облизывая и вжимаясь в его рот с торопливой горячностью, точно боялся, что тот ускользнет из рук.

Целоваться он не умел совершенно. Сатору как в тумане ощущал полноту его губ, мокрую вязкость слюны, взволнованное шумное дыхание рот в рот. Они поднимали что-то странно-неправильное из самой глубины его души и тела — еще не знакомый жар, но зыбкую, смутную нужду, которая собиралась жаждой в пересохшем рту и слабостью в кончиках пальцев. Хотелось поцеловать его как следует — медленно и без спешки, пробуя неисследованное раннее с внимательностью и любопытством. Как он наклонит голову? Куда положит руки? Хотелось, чтобы тихие слабые звуки, которые он издавал, были вызваны не спешкой и волнением, а блаженным трепетом.

Ах, Сатору и правда все это время совсем не понимал, насколько сильно он этого хотел.

Скользнув языком глубже в приоткрытый рот, Юджи наконец испуганно отдернулся, одурев от собственной смелости, и уткнулся ему в шею.

— Вы ужасный… ужасный тормоз… Годжо-сенсей, — прошептал он, тяжело дыша.

Сатору поднял руки, вжимая ладони в загривок, чтобы утихомирить колотившую его возбужденную дрожь. Размазал выступившие капли пота, успокаивающе вдавил подушечки пальцев во впадинку у основания черепа на стриженном затылке, возвращая в реальность. В ответ на прикосновение Юджи трепыхнулся, коротко всхлипнул и беспомощно сполз ниже, пряча красное лицо на его груди.

— Извините.

Сатору смотрел в небо, потерянно разглядывая рваные полупрозрачные перья пролетающих облаков. Слишком много за этот день случилось событий — куда больше, чем Сатору мог быстро обработать. И правда, давно он стал таким тормозом?

Появлялись первые звезды, далекими точками мерцающие на темнеющем небе. Тяжесть Юджи на нем была утешительной и убаюкивающей.

— Ты же вроде собрался больше не извиняться.

— Больше не буду. Это в последний раз.

Юджи притих, постепенно приходя в себя. Лежа на его груди, он рассеянно теребил петельку для пуговицы на воротнике его рубашки — случайное бессознательное действие.

— Если это очередная шутка, я вас никогда не прощу, так и знайте, — сказал он после недолгого молчания.

— Это похоже на шутку?

— Тогда мы типа… будем встречаться?

Сатору приподнял голову, скосил на него взгляд. Прижавшись красной — уже от смущенной радости, постепенно приходящей вслед за осознанием долгожданного ответа, — щекой к его груди, Юджи глупо улыбался. Улыбка оказалась заразительной.

— Мы еще не сходили на первое свидание, а ты строишь планы? Что дальше? Завтра я проснусь с кольцом на пальце?

— Я ждал четыре года, Годжо-сенсей. Мне можно торопиться. А вообще, если да, Кугисаки и Фушигуро придется сегодня расчехлять кошельки. Они поставили на то, что ничего у нас не получится.

— Ну раз так… — Сатору широко улыбнулся, перехватывая его руку и мягко переплетая отзывчиво дрогнувшие пальцы. — Видимо, придется начать встречаться.