Archive of Our Own

В начале седьмой луны господин Танабэ простился с наложницей и отбыл в Оцу. Он путешествовал один, выбирая тропы и дорожки, неведомые обычному путнику, сторонясь больших дорог не из жажды уединения, а чтобы укрыться от солнца — нынешним летом зной стоял нестерпимый.

Танабэ не горел желанием возвращаться в Хэйан-кё. Быть может, переждать остаток месяца в своём загородном доме на берегу озера Бива? Его супруга, проживавшая с престарелым отцом, никогда не покидала столицы. Даже в пору, когда они только поженились, она не проявляла никакого интереса к паломничеству в Исэ или Нару. Когда подруги звали её на благочестивые уединения, неизменно отказывалась, твердя, что для молитв и в столице храмов и святилищ в избытке.

И, может быть, она была права, размышлял Танабэ. Брак их сложился достаточно ладно, её богатство придало блеска его имени. Он возлагал надежды на двух сыновей, что преуспеют при дворе, а дочь… ах, что за красавица она была! Танабэ лелеял великие мечты относительно её. Она непременно станет придворной дамой, прислуживая самому императору. А может, даже войдёт в число наложниц его величества, и тогда род Танабэ вознесётся несказанно.

Он улыбался, а конь под ним неспешно ступал по знакомой лесной тропе. Предаваться грёзам — занятие столь приятное, особенно на заре, когда ещё веет прохладный ветерок. Он шевелил пятнистые тени, пробуждал запах сосен и сухой земли, смешиваясь с ароматом благовония «Лист Лотоса», что с такой любовью приготовила для него наложница.

Мысли Танабэ свернули в иную сторону, сосредоточившись на робкой, миловидной девице, что осталась позади. Прелестная и покорная, ни в чем не похожая на его супругу, она неизменно радовалась его посещениям и никогда не жаловалась на то, что дворцовые обязанности удерживают его вдали месяцами. Он уже какое-то время размышлял, не поселить ли её в доме на озере Бива, чтобы она была поближе к нему, но это слишком уж походило бы на то, что он взял вторую жену.

К тому же, если он переселит её в дом на озере Бива, она, верно, утратит ту нежность и доброту, что так его пленяли. Её невинный взгляд на мир окажется обычным невежеством; счастливые улыбки станут пресыщенными; вместо того, чтобы радоваться простым знакам внимания, она начнет требовать дорогие подарки...

Да, лучше оставить всё как есть.

Голова Танабэ свесилась на грудь. Он начал сползать из седла. Конь фыркнул, Танабэ вздрогнул и очнулся от дрёмы, ухватив поводья вовремя, чтобы не грохнуться наземь. От неуклюжего движения его лаковая шапочка сползла набекрень, и пока Танабэ поправлял её — а сердце так и колотилось от мысли, как близок он был к падению, — он запутался в лёгкой летней накидке.

Конь фыркнул снова и встал как вкопанный. Танабэ послал проклятия животному, хоть и был втайне рад, что оно остановилось. Он неторопливо привёл себя в порядок: расправил накидку за спиной, поддёрнул бледно-голубые верхние рукава, чтобы было видно ярко-жёлтый слой шёлка под ними, затем щёлкнул языком и поддал коню пятками в бока.

Тот не двинулся с места, лишь чуть вскинул голову и издал ещё одно фырканье. На сей раз тише. Словно предостерегая.

Танабэ огляделся. Лес был безмолвен, лишь изредка прорывались птичьи трели да вздохи ветерка в вершинах деревьев. Он прислушался, готовый к любой опасности. Хотя в этих лесах порой таились злодеи, подстерегая богатых путников, было бы удивительно встретить их здесь, вдали от дороги. Танабэ был уверен, что его быстрый конь уйдёт от любого разбойника, но он ничего не слышал. Ни треска веток, ни шагов.

Конь задрожал, прядая ушами, и принялся хлестать хвостом по бокам, словно его мучили мухи. Танабэ ласково похлопал его по шее и пробормотал что-то успокаивающее. Этот конь был у него уже четыре года, и никогда прежде так себя не вёл.

Должно быть, что-то его напугало. Быть может, чует он нечто более страшное, нежели разбойники. Нечто вроде землетрясения. Но ведь птицы всё пели, а Танабэ знал доподлинно, что все твари умолкают и бегут прочь перед ударом подземной стихии.

Он спешился и взял коня под уздцы, чтобы повести его вперёд. Животное отказывалось сдвинуться с места. После нескольких тщетных попыток Танабэ сдался. Всмотревшись сквозь деревья, он заметил вспышку света, отблеск солнца на воде.

— Это же пруд, — усмехнулся он, обращаясь к коню. — Бояться нечего. Напротив, — продолжал он, снимая с седла бурдюк с водой, — вода в этой части горы необычайно хороша. Не помешает пополнить наши запасы теперь, нежели в том полном клопов постоялом дворе к северу от озера.

Конь всё отказывался идти дальше, и Танабэ, небрежно привязав поводья, направился сквозь деревья к водоёму. Прежде он никогда его не замечал, но возможно, этому не стоило удивляться. Обычно заросли здесь были гуще, но нынешним летом подлесок стоял чахлый, увядший, мёртвый.

Вокруг пруда росла мягкая и сочная трава. Меж лесной подстилкой и травянистым кольцом пролегала чёткая граница, словно кто-то срезал дёрн и прополол лес, чтобы сохранить это различие. На сосне поблизости висела поблёкшая табличка — какое-то изображение, нарисованное на деревянной дощечке. Слов на ней не было. Тот, кто оставил этот знак, видно, был неграмотен или хотел предостеречь неграмотных. Вместо слов была картинка.

Танабэ взглянул на неё, так и не поняв, что там изображено, затем вновь обратил взгляд к манящей искрящейся поверхности воды. Она сочилась из-под большого валуна, питая водоём в форме почти правильного, как полная луна, круга и шире размаха его рук. Несмотря на летнюю засуху, пруд был полон. На поверхности плавало несколько водорослей. Что-то шевельнулось в глубине; быть может, рыба метнулась в прохладную пучину.

Танабэ приблизился и заглянул в пруд. Солнце жгло затылок, и его тень была короткой. Мягкое журчание воды успокаивало. Солнечный свет играл бликами, слепя зрение яркими пятнами. Танабэ опустился на колени на приветливую траву и протянул руку. Увидел её отражение в воде. Подполз ближе, сложил ладони лодочкой и погрузил их в пруд.

Вода была холодной. Божественно холодной, сулящей освежение. Танабэ охватила неистовая жажда. Он погрузил руки глубже, тонкие шёлковые рукава упали в пруд, по ткани поползли пятна влаги, поднимаясь от запястий к плечам. Холод пронизал его, столь отрадный в утренний зной. Он наклонился ниже, приблизив лицо и поднимая руки, чтобы сделать первый глоток.

Сложенные ладони вынырнули на поверхность. Вода была красной и мутной.

Красной, как кровь.

Танабэ вскрикнул и отпрянул. Затем здравый смысл взял верх над испугом. Он и прежде видел такую воду, богатую минералами, что окрашивали её в разные цвета. Вкус будет немного странным, но жажду утолит.

Усмехнувшись своей глупости, он вновь опустил руки в воду.

Холодные пальцы обхватили его запястья. Холодные, склизкие пальцы. Когда Танабэ попытался вырваться, пальцы сжались крепче.

Из темноты всплыло тело. Бледное и распухшее. Показалось лицо. Холодные, мёртвые глаза уставились на него.

Танабэ попытался закричать. Его утянуло под воду, дыхание вырвалось потоком пузырей, пока он устремлялся вниз, вниз, в чёрный холод.

На поверхности разошлись круги, рябь разгладилась, и всё стало тихо.

* * *

Из всех времён года Хиромаса более всего любил лето. Не только потому, что зной заставлял добрых людей бежать из столицы к озеру Бива, где в изобилии водилась самая вкусная рыба этого края. И не потому, что дамы облачались лишь в тончайшие одеяния, которые, намокнув от пота, так соблазнительно облегали тела, — хотя это, несомненно, было приятным дополнением.

Нет, лето он любил более всего потому, что тепло и долгие часы дневного света как нельзя более располагали к тому, чтобы посидеть на веранде с Сэймэем и распить пару-тройку кувшинчиков вина. Осенью его тянуло писать стихи; зимой было слишком холодно сидеть снаружи, даже закутавшись в меха и тёплую многослойную одежду; весной Сэймэй слишком часто отвлекался на сад. Лето же… лето было совершенно.

Нынче Хиромаса ощущал последствия совершенной летней ночи. Вчера он заполучил вино редкого урожая и пригласил Сэймэя разделить его с ним. Они бодрствовали до рассвета, и ко времени, когда Хиромаса отправился ко сну, был он изрядно пьян.

Честно говоря, Хиромаса не помнил, как добрался до постели. Когда он проснулся пополудни, его постель и подушечка для головы находились не в центре комнаты, как обычно, а были придвинуты к решётчатым ставням, где спящего овевал прохладный ветерок с озера.

Без сомнения, Сэймэй сделал это из любезности, но увы, всякий комар в округе воспринял это как приглашение отобедать. Хиромаса чесался примерно везде. Он вознамерился поговорить с Сэймэем. Разговор предстоял серьёзный. Но прежде чем резкие слова слетят с его губ, он попросит успокаивающей мази.

Приняв такое решение, Хиромаса отправился навестить друга. Шёл он пешком, поскольку расстояние было невелико, и по пути время от времени останавливался, чтобы поприветствовать того или иного знакомца. В столице усадьба Сэймэя стояла на самом краю города, в месте, которое ещё можно было назвать последней чертой цивилизации. Здесь же, на озере Бива, его летняя усадьба располагалась гораздо ближе к середине поселения. Когда Хиромаса полюбопытствовал насчёт этого, Сэймэй пристально посмотрел на него и сказал:

— Когда построили этот дом, в любом направлении соседей не было на пять ри.

Несмотря на то, что ныне он был окружён другими усадьбами, дом Сэймэя сохранял ауру таинственности. Стены были высоки, а деревья за ними — ещё выше. Случайных посетителей неизменно отправляли прочь, и Хиромаса был немало удивлён, когда в главном зале, куда его проводили, он застал Сэймэя за непринуждённой беседой с гостем.

С гостьей, к тому же.

Поначалу Хиромаса заподозрил обычную проделку. Сэймэй очень любил поддразнивать его, устраивая хитроумные розыгрыши с участием женщин-шикигами. А Хиромаса, не желая его разочаровывать, всегда поддразнивал шикигами в ответ или подхватывал их на руки, чувствуя, как они хихикают, прежде чем снова принять свой истинный облик – цветка или бумажной куколки.

Но дама, восседавшая напротив Сэймэя, обладала тихим достоинством и… основательностью. Хиромаса сознавал, что слово это не подобает для описания женщины, но в сравнении с шикигами эта дама была куда более реальной и осязаемой в своём присутствии.

Она была и старше шикигами, отметил Хиромаса, когда она обернулась, чтобы окинуть его взором поверх веера. Узор из нежно-розовых роз на голубоватом, как скорлупа яйца, фоне намекал на юность, но одеяния её были трёхслойными, несмотря на полуденный зной, а сочетание цветов, равно как и тёмный осенний аромат, пропитавший ткани, говорили о ней как о зрелой женщине.

— А, Хиромаса, — Сэймэй улыбнулся, но не двинулся с места – остался сидеть в строгой позе с прямой спиной. — Это госпожа Киши. Супруга Оэ-но Танабэ.

Хиромаса поклонился.

— Доброго дня, госпожа Киши. Имею честь быть знакомым с вашим батюшкой.

Её папенька был жалким старым хрычом, к тому же скупердяем, хоть и богатым. Хиромаса не припоминал, чтобы встречал его дочь прежде. Она была весьма красива, но холодной и надменной красотой, и выглядела неприступной.

Не то чтобы он собирался идти на приступ, но кавалеру пристало выказывать своё восхищение, а все дамы наслаждаются восхищением.

Госпожа Киши окинула его уничтожающим взором глубочайшего неодобрения и отвернулась.

Пристыжённый, Хиромаса заёрзал.

— Сэймэй, я вижу, ты занят, зайду в другой раз.

— Нет, ты можешь остаться. — Сэймэй поманил его ближе. — Господин Хиромаса может быть очень полезен, — сказал он госпоже Киши. — Он помогал мне во множестве случаев, и мудрость его неизменно оказывалась бесценной.

— Мудрость, — повторила госпожа Киши. Поверх веера были видны лишь её глаза, но и этого Хиромасе было достаточно, чтобы убедиться в её сомнении.

— Быть может, я неточно выразился, — сказал Сэймэй. — Я имел в виду знание.

— А есть разница? — Хиромаса устроился на циновке на почтительном расстоянии от дамы.

Сэймэй бросил на него сияющий взгляд.

— Разумеется, разница есть. И пока ты размышляешь над этим, мой дорогой Хиромаса, госпожа Киши, будьте так добры еще раз описать обстоятельства, что привели вас ко мне.

Бросив ещё один пренебрежительный взгляд в сторону Хиромасы, госпожа Киши начала повествование. По её словам, супруг всегда приезжал на озеро Бива на летние месяцы, тогда как сама она оставалась в столице. Это соглашение устраивало обоих, но нынешним летом их дети схватили лихорадку. Хотя сыновья и поправились, дочь была тяжело больна.

— Супруг мой души в ней не чает, — тихо рассказывала госпожа Киши. — Я не хотела его тревожить, потому и задержала посыльного, покуда лекари не предупредили меня о тяжести недуга. Первого посыльного отправила я в наше поместье здесь, в Оцу, но слуги сказали моему гонцу, что господин Танабэ не бывал там с краткого визита в конце пятой луны.

Хиромаса слышал подобные истории и прежде. Он поёжился, испытывая неловкость от понимания, что бедная госпожа Киши, без сомнения, вот-вот откроет, что её супруг содержит наложницу.

— У него есть наложница, — продолжала она. — Девушка живёт в горах к северо-западу от озера.

Поражённый её деловитым тоном, Хиромаса поперхнулся.

— Вы знаете об этом?

Госпожа Киши взглянула на него и с медлительной обдуманностью сложила веер, открыв бледное, прекрасное лицо.

— Разумеется, знаю. Его попытки соблюсти приличия смехотворны, но он хотя бы пытается. К счастью, я не склонна к ревности. Поистине, я желала бы, чтобы он женился на девушке и ввёл её в почтенный дом, но я хорошо знаю господина Танабэ. Если он так поступит, то станет потом придираться к ней, выискивая недостатки, и она окончит дни свои в несчастии.

— Видишь, Хиромаса, вот преимущества знания и мудрости, — сказал Сэймэй.

Хиромаса фыркнул, не убеждённый.

— Так господин Танабэ сейчас с девушкой?

— Нет. — Госпожа Киши отложила сложенный веер на пол. Теперь же взяла его и крепко сжала в одной руке. — Я послала гонца обратно в Оцу с наказом отправиться к дому девушки, коли его господин всё ещё отсутствует. Он позаботился о том, чтобы не встревожить её, но, беседуя с окрестными жителями, выяснил, что господин Танабэ отбыл отсюда двумя днями ранее.

Она помолчала, собираясь с силами.

— Супруг мой предпочитал путешествовать глухими тропами. Гонец без труда отыскал путь. Он же нашёл коня господина Танабэ, привязанного к дереву. Вьючные сумки были нетронуты. Супруга моего нигде не было.

Сэймэй коснулся кончиком пальца половиц.

— Пропало ли что-либо ещё?

Госпожа Киши выдохнула. Впервые Хиромаса узрел тревогу в её выражении.

— Бурдюк для воды.

— И гонец ваш обыскал окрестности, — сказал Сэймэй.

— Разумеется. — Теперь она сжала веер обеими руками. — Он не нашёл ничего. Там был пруд, но поблизости — ни следа насилия. По другую сторону горы лежит деревня, но ни один из местных людей ничего не знал о моём супруге.

— Быть может, он попал в беду, — предположил Хиромаса.

— Тогда где же он? — резко спросила госпожа Киши. — Человек, которого я послала, — искусный следопыт. Он бы нашёл господина, если было что найти. Но мой супруг исчез, господин Хиромаса. Он исчез, а дочь наша страдает, плачет и зовёт отца.

Сконфуженный её вспышкой, Хиромаса потупил голову.

— Прошу прощения.

— Нет. — Она щелчком раскрыла веер и вновь укрылась за ним. — Это я прошу прощения. Здоровье моей дочери вас не касается.

Хиромаса встревожился.

— Она настолько тяжко больна? Есть лекарь, которого я могу порекомендовать…

— Благодарю, но я справлюсь. — Госпожа Киши несколько мгновений сидела молча, куда менее надменная, чем казалась сначала. — Я не могу долго быть вдали от дочери, господин Сэймэй. Умоляю вас — найдите моего супруга.

* * *

— Думаешь, его унёс демон? — Хиромаса прикрыл глаза рукой и оглядел лес. Сосны вокруг росли очень высокие, их иглы высохли до цвета запёкшейся крови. Тропа была утоптанной землёй, настолько сухой, что кони поднимали пыль с каждым шагом. Даже воздух пах сухостью и зноем.

— Никогда нельзя быть уверенным. — На задней части шеи Сэймэя выступила испарина. Это был единственный внешний признак его человечности, ибо волосы его, чёрные как тушь, были аккуратно убраны, каригину безукоризненно бел, а нижний шёлк цвета льда безупречен. — Во многих случаях объяснение прозаично. Но этот случай занятен. Мелкую кражу мы можем отбросить, поскольку конь и седельные сумки остались нетронутыми.

— Быть может, это преступление на почве страсти, — предположил Хиромаса, подъехав поближе к Сэймэю. — Быть может, у наложницы господина Танабэ есть другой воздыхатель. Быть может, она взяла другого любовника на те месяцы года, когда господин Танабэ отсутствовал. И быть может, этот мужчина возревновал и решил избавиться от соперника.

Сэймэй бросил на него насмешливый взгляд.

— Опять читал романтические повести, Хиромаса?

Он читал, но суть была не в том.

— Признай же, это предположение вполне жизнеспособно.

— Разумеется, я и не отвергаю его так сразу.

Хиромаса кивнул.

— Моё предположение мне нравится больше, чем про демона.

Сэймэй фыркнул.

— Ладно, если Танабэ был убит ревнивым любовником, предоставлю тебе разобраться с негодяем.

— Неужели непременно надо говорить «убит»? — содрогнулся Хиромаса.

— Ты сам преподложил такую возможность.

— Я не употреблял этого слова. Говорил иносказательно.

— Не следует говорить иносказательно, Хиромаса.

Хиромаса разинул рот.

— И это я слышу от тебя! Сэймэй, я поражён!

Сэймэй обратил на него любопытный взор.

— Я никогда не говорю иносказательно. Я всегда говорю именно то, что имею в виду.

Это было настолько явной неправдой, что Хиромасе захотелось возразить самым решительным и громким образом, но, увы, он знал, что любой спор окончится его поражением. Вместо этого он вновь обратил внимание на лес.

Меж деревьев что-то блеснуло. Искорка, внезапная и притягательная. Он натянул поводья и уставился туда, склоняя голову то так, то сяк, пытаясь разглядеть яснее.

Сэймэй обернулся.

— Что там?

Хиромаса указал.

— Вон там. Между деревьями. Думаю… Думаю, это вода. Будто солнечный свет играет на ней…

— В самом деле. — Сэймэй спрыгнул с коня и поспешил по пыльной земле.

Спустя мгновение Хиромаса спешился. Привязывая животных, он размышлял, что всего восемь дней назад господин Танабэ, верно, делал нечто подобное. Не тот ли самый пруд соблазнил Танабэ наполнить водой бурдюк?

Сэймэй прохаживался меж деревьев, тени чертили резкие линии по его белому каригину. Он, казалось, не спешил приближаться к водоёму и вместо этого бродил широкими, беспорядочными дугами. Хиромаса выбрал более прямое направление. По пути заметил он дощечку с поблёкшим рисунком, висящую на сосновой ветке.

Он остановился. Картинка была намалёвана довольно неумело. К тому же при рисовании краска потекла, несколько смазав очертания. Гадая, что бы мог изображать этот рисунок, Хиромаса подошёл ближе, затем отступил. Взгляд его упал на пруд — приятное место, с аккуратным кольцом травы вокруг и ключом, бьющим из-под валуна. Он вновь взглянул на дощечку. Да, вот оно — та клякса справа, без сомнения, валун, а вот и пруд. Его поверхность на картинке рябила, хоть в действительности она была гладкой, как шёлк.

Довольный, что разгадал часть изображения, он сосредоточился на предмете, нарисованном слева. Он смутно походил на человека, и, казалось, с него что-то капало. Но это могло быть просто потёками краски. Или должно было означать воду? Или кровь?

— Не подходите к воде.

Сзади раздался голос с малопонятным выговором. Хиромаса подпрыгнул и резко обернулся в вихре парчи и шёлка, узрев дровосека — или по крайней мере Хиромаса понадеялся, что это был дровосек и при том дружелюбный, поскольку человек нёс топор.

— К воде? — переспросил Хиромаса. — Почему? Что с ней не так?

И без того хмурое лицо дровосека помрачнело ещё больше.

— Никто в округе не пьёт эту воду. Не купается в ней. Не поит скотину. Не подходит.

Звучало это довольно зловеще. Хиромаса огляделся по сторонам, отыскивая Сэймэя, но увидел лишь пруд, вода в котором сверкала на солнце.

— Ладно, — сказал он, — я не стану подходить.

— Знак, вон, я сделал. — Дровосек указал на дощечку на сосне. — Чтоб не ходили, значит. Некоторые не слушали. Дурни потому что.

Хиромаса кивнул.

— Я как раз любовался твоим знаком. Он очень… поучителен. Хотя должен признаться, я в некотором затруднении, что именно изображено там. — Он указал на правую часть картины. — Это валун, да? Это пруд. А вот это… — Он махнул рукой в сторону странного человекоподобного существа. — Честно, не знаю, что это. Да и знак уже поблёк. Быть может, стоит нарисовать новый?

Дровосек уставился на него.

— Да чего ж тут непонятного? Всякому должно быть ясно, что сюда нельзя. Дык всё равно не могут. Как завидят пруд, так и шасть сюда. Видно, любопытство в природе людской – да только оно до добра не доводит.

— Моя матушка согласилась бы с тобой на сей счёт. — Хиромаса улыбнулся, вновь оглядываясь. Куда подевался Сэймэй? Он ведь не мог исчезнуть, как господин Танабэ. Вспомнив о расследовании, Хиромаса вновь обратился к дровосеку. — Не встречал ли ты на прошлой неделе вельможу? Невысокий, вот такого роста. Тонкие усы, круглолицый.

Дровосек снова посмурнел.

— Уж говорил тому другому человеку из столицы. Коль прошёл он здесь, больше вам его не видать.

— Но на тропе нашли его коня, — сказал Хиромаса. — Почему господина Танабэ забрали, а коня оставили?

— Потому что некоторые демоны предпочитают человеческую плоть, — негромкий мурлыкающий голос Сэймэя, прозвучал у самого уха Хиромасы.

Хиромаса подскочил. Право, почему всем обязательно нужно подкрадываться? Особенно когда речь зашла о демонах. Это бессовестно — подкрадываться к человеку и упоминать демонов. Хиромаса раздражённо выдохнул; сердце у него колотилось как бешеное.

— Сэймэй. Этот добрый человек рассказывал мне об опасностях пруда. Судя по всему, это в высшей степени вредоносное место.

— Я понял это по знаку. — Сэймэй приподнял бровь, глядя на дровосека. — Твоё творение?

— Да, господин. — Дровосек неуклюже поклонился, и Хиромаса не знал, оскорбиться или позабавиться внезапной почтительностью этого странного человека. — Сей ничтожный человек зовётся Нагаи, господин. Я нарисовал знак, чтобы всякий прохожий остерёгся и держался от воды подальше.

Сэймэй приблизился к дощечке.

— И что, оно похоже на своё изображение?

— Довольно, чтоб люди знали — этого места надобно избегать. — Нагаи опустил топор и опёрся на топорище. — Не художник я, господин.

Сказать, что это было преуменьшением, означало ничего не сказать.

— И всё же я не понимаю, что это.

— Дорогой Хиромаса, это же очевидно. — Сэймэй улыбнулся ему.

— Это каппа, — сказал Нагаи.

— Неужели? — Поражённый, Хиромаса вновь принялся изучать картину. Пожалуй, если смотреть под определенным углом, изображение и впрямь отдаленно напоминало каппу – но, если честно, сходства тут не было почти никакого. Быть может, не следовало говорить об этом вслух, ведь дровосек не был придворным художником, стремящимся запечатлеть красоту. Но раз уж Нагаи и в самом деле хотел удержать людей подальше от пруда, то ему стоило бы попытаться изобразить чудовище, обитавшее в воде, поточнее.

— У капп чешуя, — сказал Хиромаса, — и конечности длиннее. И глаза навыкате, вертятся, как у рыбы. Клювы острые, как у черепах. И…

Нагаи покачал головой.

— Может, в столице каппы и такие, но этот — вот такой.

Хиромаса сморщил нос при виде изображения уродливого каппы.

— Какой ужас!

По-видимому, утомлённый спором, Сэймэй направился обратно к пруду. Длинный шлейф его каригину мягко шелестел, волочась по пыльной земле, а затем зашуршал по траве.

— Не подходите близко. — Нагаи взвалил топор на плечо и последовал за Сэймэем, тревожно поглядывая на воду. — Каппа уносит мужчин всякого звания, господин. И вас не помилует, будь вы хоть какого ранга.

Лёгкая улыбка тронула губы Сэймэя.

— Всё же полагаю, он найдёт меня весьма неудобоваримым.

— Лучше не дразните эту тварь, господин. — Нагаи от волнения переминался с ноги на ногу. — Она забрала моего друга Манджиро в четвёртую луну прошлого года. С тех пор утащила много других мужчин, и деревенских, и неосторожных путников. К счастью, женщины наши держатся близ домов и собирают съестное по другую сторону горы, вдали от этого проклятого места. — Он замолчал, внезапная скорбь омрачила его лицо. — Единственной женщиной, которую она унесла, была моя сестра, Омаки.

— Они все просто исчезали бесследно? — спросил Хиромаса.

— Манджиро — нет. Мы нашли его, господин. От него, правда, немного осталось. — Скорбь в его взгляде сменилась пустотой.

Сострадательное сердце Хиромасы живо отозвалось на несчастье дровосека. Как ужасно было ему найти друга, частично сожранного демоном!

— Ты сказал, что потерял сестру, — Сэймэй отвернулся от пруда и посмотрел на Нагаи. — Когда её унесли?

Нагаи потупил голову, печально ссутулив плечи.

— Она была первой жертвой. Исчезла в восьмой день четвёртой луны. Тело Манджиро нашли здесь тремя днями позже. После того женщины держались подальше, и лишь дураки да отчаянные головы приходили сюда.

Сэймэй бросил на него острый взгляд.

— Надеюсь, вы и детей своих предостерегаете держаться подальше.

— Само собой. — Казалось, Нагаи обидел такой вопрос. — Всякий знает, что каппы до детского мясца охочи.

Хиромаса содрогнулся, вспомнив случай из детства, когда ему захотелось искупаться в озере Бива. Матушка запретила ему, сказав, что коли осмелится он ступить в воду, его съест каппа. Но он не поверил. Озеро Бива казалось ему величиной с океан. Если кто и мог там жить, так это дракон, а дракон сожрал бы дюжину капп на полдник. Держа это в уме, он улизнул из дома и отправился купаться. Он считал себя в безопасности — даже дракон не стал бы утруждаться каким-то мальчишкой, плещущимся на мелководье.

Пока не оказался на глубине, илистое дно внезапно ушло из-под ног, а вода из приятной прохлады превратилась в леденящий холод. Как раз когда он понял, что в опасности, матушка и кормилица прибежали к берегу в сопровождении перепуганных слуг и подняли ужасный крик.

В тот миг что-то обхватило его ногу. Нечто тёмное, склизкое и холодное. Он запаниковал, забыв, как плавать, и пошёл ко дну. Он до сих пор помнил ту разрывающую сердце панику, когда бился под водой, а дыхание уходило с каждым пузырём, как молотил руками и ногами, пытаясь освободиться от того, что держало его за лодыжку. Как увидел что-то в глубине, нечто с глазами, что блестели, глядя на него, и он с новой яростью вступил в борьбу.

Он уже думал, что умрёт, поглощённый озером, утащенный в бездну цепенящего холода, и тогда глаза моргнули, а хватка вокруг лодыжки ослабла. Он взмыл к поверхности, вырвавшись с шумным всплеском из воды, и тогда слуги поплыли к нему, а матушка стояла на берегу, крича его имя и заливаясь слезами.

Один из садовников вынес его из воды. Хиромаса помнил, как едва мог стоять, как боялся взглянуть на ноги, чтобы не узреть на себе знака демона.

Затем матушка крепко ударила его по лицу. А после заперла в доме и запретила выходить наружу до конца их пребывания.

За прошедшие годы Хиромаса убедил себя, что это было не более чем чувство вины и какая-то подводная трава, что едва не утопила его в тот день, но так и не смог изгладить память о золотых глазах.

Он вырвался из воспоминаний, а тем временем Нагаи продолжал свой рассказ. Оказывается, несмотря на предостережения родителей, несколько детей отважились прийти сюда на спор. К счастью, никто не пострадал, отделались лишь сильным испугом. Они рассказали, что видели каппу, выползавшего из воды, но он не тронул их. Они сжались, спрятавшись в траве, а он обошёл их, обнюхивая. На девочек внимания не обратил вовсе, а мальчиков обнюхал ещё раз, а потом скользнул обратно в воду.

— Занятно, — Сэймэй вглядывался в пруд. — Кто-нибудь из этих детей приходил сюда ещё раз?

Лицо Нагаи потемнело.

— Один приходил. Соседский мальчишка, в нынешнем году во вторую луну, аккурат после того как ему четырнадцать стукнуло. Хотел перед девчонкой покрасоваться. Дурацкая затея была. Не вернулся, и след его простыл. Даже косточек не осталось, чтобы бедным его родителям отдать.

— Занятно, — вновь сказал Сэймэй. Он крался в обход пруда, словно цапля, осторожно пробираясь меж наваленных камней у валуна, затем метнулся вниз и подхватил нечто, сокрытое в камнях.

— Кусок парчи! — воскликнул Хиромаса, подойдя настолько близко к воде, насколько осмелился. Он взял лоскут из протянутой руки Сэймэя и присмотрелся, распознав по плетению и узору ткань, которую поставлял один из лучших торговцев столицы.

— Полагаю, если мы спросим госпожу Киши, она подтвердит, что эта парча принадлежала её супругу, — сказал Сэймэй. — Господин Танабэ и в самом деле нашёл здесь свой конец.

— Вместе со многими другими мужчинами, — указал Хиромаса, содрогаясь при мысли.

— Вот вопрос, — Сэймэй поднял голову, пристально глядя на пруд. — Каппы обычно не имеют предпочтений. Почему этот уносит лишь мужчин?

* * *

Нагаи предложил им своё гостеприимство, но Сэймэй отказался. Хиромаса подумал, что они продолжат путь до деревни, где обитала наложница господина Танабэ. Вместо этого, проехав с час, Сэймэй повернул коня и повёл их обратно к окрестностям пруда каппы.

Привычный к прихотям Сэймэя, Хиромаса счёл себя вправе возразить.

— Уже поздно. Скоро стемнеет. Даже если осветишь путь светлячками, будет уже не то. И подумай о конях! Они устали. И я устал. Я хотел бы спать сегодня на настоящей постели, пусть даже в жалком жилище, где полно клопов. К слову, у меня так и не было возможности упомянуть укусы комаров прошлой ночью…

Сэймэй бросил на него искрящийся взгляд.

— С чего ты взял, что тебя искусали именно комары?

Хиромаса сбился с мысли. В голове стало пусто.

— Потому что… То есть… Сэймэй!

Смех Сэймэя прокатился по лесу.

— Это были укусы комаров, — сердито сказал Хиромаса. — Я знаю точно, потому что они чесались.

— А мои — нет?

— Сэймэй! — Щёки Хиромасы запылали румянцем, и он огляделся. — Весьма неприлично обсуждать подобные вещи прилюдно!

— Прилюдно. — Сэймэй приподнял брови.

— Ты знаешь, что я имею в виду! За теми деревьями может быть кто угодно! — Хиромаса сам не понимал, почему его это волнует. — И перестань отвлекать меня от изначальной темы. Мы говорили о подходящих местах для ночлега.

— Именно, потому мы и вернулись сюда. — Велев коню остановиться, Сэймэй спрыгнул на землю. Он собрал седельные сумки и направился сквозь деревья к слабому мерцанию воды.

— Подходящих, Сэймэй. Я должен объяснять тебе значение этого слова? — Вздохнув, Хиромаса спешился. Ухаживая за конём, он продолжал говорить, возвышая голос, чтобы достичь ушей строптивого друга. — Сон в лесу – это неподходящий ночлег. У нас нет припасов, пищи совсем мало, и хоть я готов довольствоваться скудной трапезой в пути, но всему же есть пределы. А лес возле пруда, в котором обитает демон, – ещё менее подходящее место для отдыха. Сэймэй! Ты меня слушаешь?

— Да. — Сэймэй вышел из темнеющих зарослей и улыбнулся. — Разобьём лагерь здесь.

Хиромаса понял, что напрасно тратил время на увещевания. Из простейших предметов — прутьев, сосновых игл и пучка сухих лиан — Сэймэй сотворил для них весьма приличное убежище. Из горсти травы и перьев создал спальную циновку, смягчающую жёсткую землю и узловатые корни деревьев. Им всё же пришлось довольствоваться тем малым количеством пищи, что они взяли с собой, но поскольку Сэймэй догадался прихватить кувшин вина, вечер прошёл довольно приятно.

Когда совсем стемнело, они отправились на покой. Вокруг ухали ночные птицы, рыскали звери… ну, может и не рыскали, а это было лишь воображением Хиромасы... Всё же он воспользовался возможностью, прижимаясь под покрывалом их накидок, и уткнувшись лицом в распущенные волосы Сэймэя, вдыхая их дымное тепло. Сэймэй куснул его острыми как у лисы зубами, и Хиромаса вскоре забыл о том, как это неподобающе – ночевать в лесу.

Когда он проснулся, луна уже взошла, и лес погрузился в безмолвие. Хиромаса поднял голову, готовый к тому, что опасность близка, но не ощутил ничего. Это само по себе было странно. Он должен был что-то чувствовать — и раз уж его внутреннее чутьё било тревогу, то Сэймэй и подавно должен был проснуться задолго до него. Но Сэймэй всё так же спал в кольце его рук.

Быть может, опасности вовсе и не было. Быть может, это был всего лишь сон, и притом довольно глупый и скучный.

Тревога не давала ему покоя, и Хиромаса, осторожно высвободившись из объятий Сэймэя, поднялся. Ночь была теплой, и можно было обойтись без накидки, потому он завязал хакама и отряхнулся. Стараясь не потревожить белые камешки, отмечавшие защитные границы их лагеря, он переступил их и бесцельно побрёл через заросли.

Лунный свет окрасил мир вокруг в приглушенные тона. Поодаль мерцала вода – то был единственный постоянный источник света, не считая самой луны, но Хиромаса решительно держался от пруда на расстоянии. Он проверил коней, немного прошелся по тропинке, но ничего не увидел и со вздохом повернул обратно.

Направляясь к тому месту, где спал Сэймэй, Хиромаса заметил тёмное пятно на земле. Почва здесь была светлой, от долгого жаркого лета верхний слой превратился в пыль, потому пятно выделялось даже при лунном свете. Он присел, чтобы изучить его, затем увидел второе пятно, и третье, и четвертое. К тому времени, как нашёл пятое, очертания сложились в отпечаток ступни.

Хиромаса долго смотрел на него, затем медленно поднял голову и огляделся. Ни звука, ни движения вокруг. По левую руку от него Сэймэй продолжал безмятежно спать.

С колотящимся сердцем Хиромаса встал и последовал за следами. Теперь пятна обрели форму. Они были неровными, слишком мокрыми отпечатками того, кто только что вышел из водоёма. Вот только пруд был вон там, а следы — человеческие следы, маленькие и довольно изящные — вели к воде, а не от неё.

Хиромаса понимал, что нельзя этого делать, что надо разбудить Сэймэя и предоставить разобраться ему. Но нечто подталкивало Хиромасу продолжать путь, следуя за отпечатками вокруг деревьев, вверх по небольшому подъёму, снова вниз, постепенно приближаясь всё ближе и ближе к пруду. Может быть, эти следы оставил вовсе не каппа. В конце концов, на рисунке Нагаи не было изображено человеческих ступней. У капп перепончатые лапы, это все знают. Так что, может, это был не каппа. Может, это вор, собиравшийся ограбить их, пока они спят. А может, даже сам Нагаи.

Но следы-то были маленькими. Женскими…

Хиромаса резко остановился. Следы прерывались у травы вокруг пруда. Если бы он присмотрелся внимательнее, он смог бы различить слабые отпечатки, но трава уже поднималась, будто никто тут не проходил. Хиромаса и в самом деле ничего не слышал и не видел. Если бы кто-то был в лесу, он бы понял.

Он опустился на колени и пополз по траве. Пруд казался мирным и спокойным, на поверхности играл лунный свет. И вдруг Хиромаса ощутил ужасную жажду. Он приблизился, склонился над водой и протянул руку…

Позади него в пруду возникло отражение Сэймэя.

Хиромаса вздрогнул и отдёрнул руку, не успев коснуться поверхности, отшатнулся и налетел на Сэймэя, который даже полуодетый, в небрежно накинутом нижнем одеянии и с распущенными по плечам волосами выглядел величественно и изящно.

Сэймэй коснулся его мимолётным ласковым прикосновением.

— Вернись в постель, Хиромаса.

Благодарный, пристыжённый и, может, немного испуганный Хиромаса поспешил прочь. Оглянувшись, он увидел, как по воде пруда расходятся круги.

* * *

Хиромаса проснулся во второй раз от ослепительного солнца и сухого зноя. Он перевернулся под накидкой, протянув руку, но Сэймэя не было. Повернувшись на спину, Хиромаса уставился на сосны, чьи переплетённые ветви навесом чётко вырисовывалось на фоне неба. Утренний ветерок доносил птичье пение. Вокруг витал запах иссушенной земли.

Он поднялся и потянулся, затем заметил белое пятно у пруда. Сэймэй, облачённый в каригину поверх лилового ситагасанэ, с убранными в пучок и спрятанными под лакированную шапочку волосами, босиком бродил по траве вокруг пруда, подходя к воде так близко, что Хиромасе стало не по себе.

— Остерегайся каппы, — сказал Хиромаса, подкрадываясь ближе, но не смея заглянуть в пруд.

— Не думаю, что это каппа. — Сэймэй присел на корточки у валуна и коснулся пальцами струйки ключевой воды, вытекавшей из-под камня. — Вчера, пеняя дровосеку на недостаток художественного таланта, ты невольно напал на след. Нагаи сказал нам, что существо, изображённое на знаке, — наиболее точное подобие, какое он мог создать. Когда ты указал ему на отличия в некоторых внешних чертах, он заявил, что каппы в столице, должно быть, иные.

Хиромаса с беспокойством посмотрел на него.

— Полагаю, ты знаком с множеством капп.

— Разумеется, знаком. — Сэймэй лизнул пальцы, чтобы попробовать воду, затем повернулся и провёл рукой по поверхности пруда. — Однако была одна существенная деталь, которую ты, описывая типичного каппу, упустил.

Вчера казалось давним прошлым. Хиромаса нахмурился.

— Чешуя, клювы, выпученные глаза, длинные конечности…

— Источник их силы, Хиромаса. Ты забыл о нём. — Сэймэй вновь лизнул пальцы. Он сморщил нос, но, казалось, был удовлетворён. Поднявшись, он продолжал: — На макушке черепа капп есть углубление, содержащее воду из их озера, пруда или реки. Именно эта вода позволяет им покидать свои владения и путешествовать по суше. У существа, обитающего в этом пруду, на картинке нет никакой ёмкости для воды, и Нагаи тоже ничего не упоминал о нём, когда ты вчера обсуждал его рисунок.

Хиромаса обдумал это.

— Тогда, быть может, Нагаи прав, и каппы имеют разный облик в каждой провинции.

— Нет. — Сэймэй покачал головой, и в глазах его блеснули искры веселья. — Они могут различаться по цвету кожи, по злобности нрава, по пристрастиям к разным видам пищи — помимо человеческой плоти, разумеется — но по основному строению тела все каппы схожи. Учти также еще одну непреложную истину: каппы проявляют любопытство к людям. Деревня Нагаи находится не так далеко, как и прочие поселения. Если бы каппа рыскал вокруг, я бы уже давно услышал об этом. И еще один безошибочный признак: каппы предпочитают поедать детей…

— А Нагаи сказал нам, что он не тронул деревенских детей, — закончил Хиромаса. Он прикусил губу. — Сэймэй, есть кое-что ещё. У капп перепончатые лапы, но прошлой ночью я шёл по человеческим следам. Они петляли вокруг и окончились как раз здесь, у пруда.

— Именно. — Сэймэй помолчал, задумчиво глядя на сверкающую поверхность воды. — Вот и ответ. Что бы ни обитало в сем пруду, это вовсе не каппа.

Неизвестное и неопределённое всегда пугает больше. Хиромаса отступил на шаг.

— Тогда что же это?

— Не знаю. — Внезапная улыбка, быстрая и острая, как луч зимнего солнца, озарила лицо Сэймэя. — Давай выясним?

Хиромаса знал, что лучше не откликаться на такую подначку, но всё же согласился. Любопытство — ужасная привычка. Матушка всегда предостерегала его, твердила, что если он примет вещи такими, как есть, и не станет совать нос, куда не стоит, беды с ним не случится. Как же странно, что судьба связала его именно с Сэймэем, который возбуждал любопытство самим своим существованием и, казалось, притягивал к себе всевозможные странности и курьёзы, как нектар притягивает пчёл.

На середине этого сравнения Хиромаса начал размышлять, не пчела ли он сам, привлечённый нектаром Сэймэя, но эта мысль показалась ему смутно неприличной и не той, что должна занимать ум благородного мужа.

Услышав, как Сэймэй спрашивает, готов ли он, Хиромаса отбросил лишние размышления

— Готов, — сказал он, хотя всё ещё не имел понятия, на что согласился и есть ли у них хоть какой-то план.

— Подойди к пруду, — сказал Сэймэй, когда Хиромаса взглянул на него, ожидая указаний.

— И всё?

Сэймэй ободряюще улыбнулся.

— И всё.

Такой план выглядел неубедительно, но Хиромаса доверял Сэймэю. Стараясь не выдать своего волнения, он двинулся к водоёму, подвернув рукава, чтобы не замочить их в воде. Он глядел на поверхность, такую спокойную и неподвижную, что могла служить зеркалом. Она отражала безоблачное небо – столь же чистую и совершенную синеву, лишь тронутую бликами солнца.

Он отбросил все лишние мысли, позволив разуму свободно плыть по течению. Вода выглядела такой освежающей. Его мучила жажда. Губы спеклись, как эта выжженная земля. Он опустился на колени на мягкую траву. Пруд искрился на солнце. Он придвинулся ближе к берегу и наклонился вперёд. Сложив ладони лодочкой, погрузил их в воду.

Такая холодная. Такая манящая.

Такая… красная.

Вырвавшись из морока, он ахнул, но прежде чем смог отпрянуть, раздался повелительный голос Сэймэя:

— Останься там, Хиромаса. Позволь ей приблизиться к тебе.

Ей?

Хиромаса вновь ахнул, на сей раз поражённый и возмущённый.

— Так я приманка?

В ответ раздался смешок.

— Ну конечно! Красивый молодой мужчина — излюбленная добыча для этой твари.

Отвлёкшись, Хиромаса взглянул вверх, окунув кончики пальцев в пруд.

— Ты считаешь меня красивым?

— Ну уж конечно красивее господина Танабэ, — насмешливо ответил Сэймэй.

— Даже не верится, что это комплимент.

— Ах, Хиромаса. Не верю я в комплименты. Пустое занятие.

— Но они приятны, — возразил Хиромаса. — Доставлять кому-то удовольствие – вовсе непустое занятие.

Губы Сэймэя изогнулись в усмешке.

— Всё зависит от способа доставления удовольствия.

Покраснев от смущения, Хиромаса размышлял, каким образом разговор вдруг перескочил на такую тему, и тут что-то коснулось его руки. Нечто холодное и склизкое скользнуло по коже, но тут же обрело крепкую хватку и вцепилось намертво.

Он взглянул вниз, в пруд. Нечто поднималось к поверхности. Бледное, вздутое тело. Лицо с холодными, мёртвыми глазами.

Хиромаса отшатнулся от ужаса. Потрясение было настолько велико, что он вскочил на ноги. Тварь последовала за ним, разинув рот и обнажая острые зубы, обдавая затхлым дыханием. Рваный исподний дзюбан прилип к телу, в волосах запутались ленты водорослей. С нее текла вода, и пока она боролась с Хиромасой, пытаясь утащить его в пруд, все его одежды промокли.

— Подожди, — громко и властно скомандовал Сэймэй. Он ухватил её за волосы, дважды намотал их на запястье и рывками тянул назад, пока она не отпустила Хиромасу. С гневным шипением она развернулась лицом к нему, не выказывая ни малейшего неудобства от того, что он держал её за волосы.

Они долго смотрели друг на друга, будто разговаривая без слов, и наконец Сэймэй сказал:

— Понимаю.

Она издала низкий, тихий звук, нечто среднее между надеждой и скорбью, и тогда он отпустил её. Волосы размотались с запястья Сэймэя, разбрызгивая воду повсюду, и она скользнула обратно в пруд без единого всплеска. Даже кругов на воде не осталось.

Хиромаса уставился на пруд.

— Она… она так печальна.

— И ты бы опечалился, будь убит тем, кого любил. — Легкими движениями Сэймэй вытер руку о безукоризненно белую ткань каригину. — Зовут её Омаки.

Наступило прозрение. Хиромаса моргнул.

— Сестра дровосека?!

— Совершенно верно. — Сэймэй подошёл к нему, и на глазах Хиромасы его каригину впитал мокрое пятно, и ткань вновь стала безупречной. — Её возлюбленный пожелал жениться на девушке, чей отец содержит постоялый двор на северо-западной стороне озера Бива. Омаки была обручена с ним с детства и не собиралась мириться с тем, что её отвергли. Выслушав её упрёки и признания в любви, он, казалось, раскаялся в своём решении и попросил её о встрече здесь рано утром. Когда Омаки пришла, он схватил её, повалил и держал голову под водой, покуда она не захлебнулась, а затем столкнул тело в пруд, утяжелив камнями. С тех пор она мстила всем мужчинам, забредавшим сюда… а её разлагающееся тело отравило воду, так что ни одно живое существо не станет пить её.

— Бедная девочка, как же жестоко с ней обошлись... — Хиромаса вздохнул, сердце его сжалось от сочувствия к несчастной Омаки. — Почему мужчины столь непостоянны?

Сэймэй не ответил.

— Что ж. — Решив что-то предпринять, Хиромаса заглянул в пруд. — Можем ли мы что-то сделать для неё? Быть может, найдём того мерзавца, что убил её…

— Он уже мёртв, — сказал Сэймэй, — хотя и не от её рук.

Хиромаса некоторое время ломал голову над словами друга, затем часть разгадки открылась ему.

— Манджиро! Её убил Манджиро!

— Он самый, — ответил Сэймэй, довольный там, как быстро Хиромаса сообразил. — Остальную историю досказать легко: Нагаи убил своего бывшего друга Манджиро и оставил тело здесь как подношение духу Омаки. Но, мстя за сестру, Нагаи невольно дал ей силу, и вот уже более года она поедает любых мужчин, достаточно глупых, чтобы заглянуть в пруд.

— Но не детей, — сказал Хиромаса. — Она никогда не вредила детям.

Сэймэй склонил голову.

— Лишь тому мальчику, что вернулся сюда, едва вступив в возраст мужской зрелости.

— И что же нам делать? — У Хиромасы голова шла кругом. — У нас есть убитая женщина, ставшая мстительным призраком, мужчина, совершивший убийство в отмщение за сестру и ныне пытающийся отвадить прохожих от её логова, и убитый убийца, который… не знаю, он, должно быть, получил по заслугам, но, право, Сэймэй, суть в том…

— Да, Хиромаса?

— Суть в том, — продолжил Хиромаса, переводя дух, — что мы не можем позволить Омаки продолжать охоту на несчастных мужчин. Уверен, что это очень плохо для её души.

Сэймэй улыбнулся.

— Только ты мог подумать не о душах несчастных мужчин, а о её душе.

Хиромаса покраснел.

— Это к делу не относится. Так что же мы будем делать?

Опустившись на колени на траву, Сэймэй окунул палец в воду и начертал на поверхности ряд символов.

— Прежде всего, мой дорогой Хиромаса, мы поднимем тело Омаки из этих холодных глубин и позволим её брату проводить её душу вратами Западного Рая.

* * *

Они ждали у погребального костра на открытом склоне горы вдали от кромки леса. Чтобы удостовериться, что ни одна искра не отскочит и не вызовет пожара на сухом, как трут, подлеске, Сэймэй наложил заклятье вокруг костра. Без сомнения, заклятье потребуется и для того, чтобы костер разгорелся, поскольку тело Омаки, сочащееся водой, намочило дрова, уложенные вокруг её останков.

— Это успокоит дух моей сестры? — спросил Нагаи, стоя перед костром и держа факел в дрожащей руке. — Освободит её от той твари, которой она стала?

Сэймэй кивнул.

— Да.

— А что будет со мной? — В голосе дровосека прозвучал вызов. — Манджиро был мне другом, но он погубил Омаки и пытался бросить её. Я умолял не вредить ей, но он был жадный себялюбец, слишком отчаянно набивался в зятья к хозяину постоялого двора. Он обесчестил нашу дружбу ещё до того, как убил Омаки. Я сделал то, что должен был, и не раскаиваюсь.

— Ты отнял жизнь, — мягко сказал Сэймэй, — и хотя пытался предостеречь людей от разгневанного духа Омаки, всё же другие мужчины тоже погибли. В этом случае трудно установить, какая доля вины лежит на каждом из вас, и я не могу даровать тебе отпущение грехов, даже если бы ты захотел. От тебя потребуется покаяние до конца твоих дней, но ни я, ни господин Хиромаса не станем судить тебя или говорить кому-либо об этом.

Нагаи опустил голову.

— Благодарю, господин. Благодарю вас обоих.

Он сунул факел в костёр. Сэймэй прошептал несколько слов, и пламя занялось, взметнувшись яркими оранжевыми и золотыми языками, чтобы лизнуть небеса.

Они немного постояли рядом, затем оставили Нагаи его скорби.

* * *

— Может быть, нам следует навестить наложницу Танабэ и сообщить ей печальную весть? — предложил Хиромаса, садясь на коня.

Сэймэй бросил на него искрящийся взгляд.

— Это было бы очень любезно с твоей стороны.

— Несомненно, лучше ей знать, что её возлюбленный мёртв, нежели полагать, что он ушёл и бросил её. — Хиромаса возился с поводьями, пытаясь направить коня в нужную сторону. — Лично я не хотел бы, чтобы кто-то оставил меня подобным образом.

С игривой улыбкой Сэймэй спросил:

— Неужто я слышу упрёк?

Хиромаса фыркнул.

— Если и так, то это лишь отголосок твоей совести.

Сэймэй расхохотался.

— С чего ты решил, что у меня есть совесть?

— Ну... — Хиромаса помолчал, размышляя. — Для начала, ты помог госпоже Киши.

Глаза Сэймэя заблестели.

— А может, мне просто было скучно и требовалось развлечение?

Хиромаса снова фыркнул.

— А моего общества для развлечения тебе уже недостаточно?

— Ага, теперь ты напрашиваешься на комплименты. — Улыбка Сэймэя стала ещё шире. — Говорил я тебе, Хиромаса, не верю я в комплименты.

— Ну да, — улыбнулся в ответ невероятно довольный Хиромаса, — конечно, не веришь.