Work Text:
Со временем он стал замечать свою новую тревожную привычку, он постоянно трогает себя. Украина чаще хватает себя за плечо так, как будто пулю от туда ещё не извлекли, чаще держит руки в замке, когда сидит, постоянно проводит руками по шее, невзначай нащупывая кадык, чаще чешет голову, запуская пальцы с отросшими ногтями в свои волосы. Ранее волнистые, густые, похожие на шерсть аккуратного барашка, теперь же они были короткими, такой с горем пополам отросший ёжик. Все эти движения, бесконечные потирания самого себя, порой нарастающая откровенная с нервозность, всё, чтобы просто чтобы убедиться, что он ещё реален. Сейчас ночь наконец-то была мирной, Украина в очередной раз смотрел на то, как капли от недавно прошедшего дождя стекают по стеклу и то, как капля, за которую он выбрал болеть в этой тихой ночной гонке, снова побеждает. Такая тихая детская радость, столь необходимая ему после пройденного и ещё незавершённого ужаса.
С собой у него была спортивная сумка с вещами, лёгкая летняя одежда, хоть какой-то счастливый отпуск на западе собсивенной территории планировался растянуться только на одну или две недели, но, смотря на то, как пятиэтажные дома сменяются частными и как будто живыми мирными домиками сельской местности, Украине казалось, что отпуск может растянуться на чуть дольше, особенно учитывая ожидающую его компанию.
Трамвай останавливается с лёгким скрипом, мужчина встаёт, снова проводя свободной рукой по голове и после хватаясь за ручку сумки двумя руками. На секунду он останавливается в открытых дверях общественного транспорта, оборачиваясь и подмигивая водителю, пожилой мужчина в клетчатой кепке газетчика улыбается ему на прощание. Он идёт по слегка мокрой дороге, в некоторых небольших ямках лужи, листья мокрые и Украине кажется, что они колышутся от лёгкого тёплого ветерка не дружелюбно, как ощущалось это ранее, несколько лет назад, а в предзнаменовании беды. Как будто сейчас он снова ощутит ударную волну, а далее последует оглушительный взрыв. В спине у него застрянут деформированные остатки от жестяной тарелки, где всего несколько часов назад лежала тушёнка и он будет отползать по сырой от собственных слёз земле. Сердце резко подпрыгнуло из-за животного крика вдали, кого-то завыла собака. Некоторые не приглушенные огни домов ощущаются не как лампы, не как свет фонарей, это казалось чем угодно, вот только не тишиной и покоем позднего вечера. Сами звёзды похожи на всплески света перед запуском ракет.
Он везде теперь видел войну, Украине казалось, что его сердце как будто бы вырвали и похоронили прямо там, под градом пуль, под топотом российский и украинских сапогов, под кровью и горой трупов. Оно теперь было вынуждено прирастать прямо к мёртвым телам, бесконечно скорбеть по ним, как мать, оплакивающая своего погибшего ребёнка, от чего в нём по собственным ощущениям жила только смерть, только запах сырости всколыхнувшихся и неспокойных полей, на которых как будто бы только вчера прорастала золотистая и ласковая в моменты соприкосновения с кожей пшеница. Сердце не может жить в таких условиях спокойно, оно не может жить в таких условиях в принципе.
В лужу падает пара капель, но они слишком солёные для дождя. Украина обхватывает себя, впивается в свои дрожащие из-за слёз плечи, его рот открыт, но он не может ни закричать, ни снова закрыть его, лицо искажено маской ужаса и отчаяния, тело его стоит перед входом в дом, над ним сейчас свет настенного фонаря, этот свет падает на каменные стены, но вот душа его сейчас всё ещё там. С людьми, которых освободили от воды и от жилья. Души всех украинцев сейчас там.
Наконец страна снова вдыхает воздух, делает это надрываясь, с огромной тяжестью и усилиями, но в итоге он скручивается ещё сильнее, впивается рукой в свою грудь, уже не контролируя отчаянные вздохи и звуки, подобные израненному браконьерами животному из леса. Оно всё ещё бьётся. Украина немного выпрямляется, старается контролировать хоть как-то выражение лица, что уж там говорить о слезах и плечах, и в итоге всё таки стучит в дверь. Его тело казалось ему самому холодным, намного холоднее, чем окружающая среда летней ночи, из-за чего костяшки пальцев по ощущениям потрескались от дерево. Ждать долго не пришлось, дверь ему открыла девушка. Волосы её сейчас были собраны в небрежный пучок, кончики волос торчали из-за головы, а на теле была самая простая майка с шортами, хоть щас иди и гуляй, так сразу непонятно, домашняя это одежда, уличная или два в одном.
Улыбка русинки сошла довольно быстро, один взгляд на лицо Украины и его красный от лопнувших капилляров глаз заставлял скукожиться и вызывал желание притянуть его к себе.
— Пиздец, — протянула Закарпатье, тут же беря его за руку, которая немного дрожала, — Ты из-за чего так? Тебе что-то приснилось?
— Я не спал, не мог заснуть в транспорте, да и со мной много людей здоровались и общались, все были рады мне, поэтому я не мог уснуть.
— И? — настойчиво сказала область, понимая, что это ещё не всё.
— И... — начал говорить Украина так, как будто он вытягивал из себя гной; больно, но необходимо, — Я постоянно чувствовал напряжение. В плечах, в позвоночнике, мои руки дрожали и я...
Он не успел договорить. Подопечная, кто-то вроде младшей подруги, прижала его к себе и обняла. Он стоял всё ещё нагнувшись, наконец-то понимая, что его тело трещало по швам без серьёзной точки опоры в лице человека. Вернее крайне человекоподобного существа. Теперь ему было за что ухватиться, за молодую область, что ранее жила в Чехословакии, но как будто бы ещё вчера, в 1946-м году, её привели Украине, оставив с ним на долгие годы. Оба прошли в дом, где мягким светом горела лампа на несильно высоком потолке. Стены из кирпича, но очевидно тёплые, на стенах картины с изображением гор, даже у реки Тиса она хочет вернуться к ним. Девушка немного поддерживает его, помогая присаживаться, показывает где его комната для сна и относит туда вещи украинца.
Подобие то ли дивана, то ли лавки с мягкой обивкой тоже заземляло, страна сильно надавила рукой на выцвевшую обивку с причудливыми узорами, чтобы снова почувствовать себя в безопасности, дома. Украина представил, что здесь помимо Закарпатской области, находятся и остальные его, так сказать, более низкие по статусу, но не по важности соседи, делящие их общий дом, проще говоря субъекты смешанной республики. Он снова потирал переносицу, представляя как в скором времени направится к другим, снова вдохнёт воздух севера, северо-запада, юго-запада, востока... Юго-востока...
В горле снова ком, только-только выступившие от счастья слёзы начинают течь с новой силой, только что они были лёгкими, щекотавшими лицо, но теперь они словно прожигали кожу лица, превращая её в кусок мяса.
— Ты можешь подробнее рассказать из-за чего именно плачешь? — он резко поднял взгляд, Закарпатье стояла рядом, — В смысле подробности, описать картины в голове, это должно помочь справиться. Ты не обязан всё нести на себе, — она выглядела немного отстранённой, пока накладывала ему в тарелку банош с бринзой, шкварками и грибами, — Я сама уже сытая, а вот тебе однозначно нужно нормально поесть, а то ты привык одними шпротами вонючими питаться.
Украина немного сдвинул брови ближе к друг другу, но такому сытному ужину обрадовался и тут же сделал первый укус, после чего на языке почувствовался приятный вкус чеснока. В целом он понял то, что она говорила, но вот отдельные слова были взяты как будто из более старого украинского или вовсе более западного языка, на подобии словацкого или польского, пару слов мужчина не понял вообще. Она сидела и молча смотрела на то, как он наслаждается теперь ещё и сочными грибами вместе с кукурузной кашей, однако, прожевав очередную небольшую порцию и съев где-то чуть больше половины, Украина обратился к ней:
— Это был западноукраинский говор?
Закарпатье опустила веки, до этого её глаза были более открыто настроены. Перед ней как будто сидел маленький мальчик, милый, заплаканный, но вот от чего-то девушке захотелось сжать кулаки, просто чтобы успокоиться. Сейчас он был немного похож на недолбливаемого им же советского милиционера, что при осмотре документов на территории этой области кому-то да и скажет «Так... Значится украинка». Ей как будто снова неспециально ткнули в душу.
Проблема даже не в том, что Закарпатье считает себя какой-то там корпатторосской или ненавидит Украину, вовсе нет. Просто иногда хочется, чтобы некоторые украинцы, особенно из правительства, вспомнили, что она испытывает, когда парочка российских имперцев называет из язык западнорусским, а не украинским и поняли, что иногда, совсем каплю, но они напоминают русинам их.
Стараясь сохранять самообладание под конец дня Закарпатье начинает:
— Это русинский. Отдельный язык, малый язык на территории Украины, некоторые представители твоего национального меньшинства, русины, говорят на нём, они в большом количестве проживают у меня.
Дослушивая её до конца Украина снова чувствовал двойственность окружающих его вещей, на этот раз вкус чеснока перестал заигрывать с его языком, теперь он ещё и обжигал его. Он понимал, что она дорожит его компанией, понимал, что она простит его за небольшую ошибку, но внутреннее моральное недомогание всё равно заставило Украину посмотреть на неё тоже более пристально.
— Прости пожалуйста, — он закинул себе в рот ещё одну ложку каши, — Но я не виноват в том, что тебя в переписи записывают как украинку, я её не веду, знаешь ли. И не подумай, что я... Прямо таки всё во внутренней политике одобряю, я прекрасно знаю историю с Дія, у нас тут сложная ситуация, но сидит в правительстве хотя бы не ебанутый тиран, как у России или Беларуси.
— Ой, да не ссы, самое главное, что два восточных славянина снова вместе! — радостно сказала повеселевшая Закарпатье, откинулись на спинку стула и закинув руки за голову, — Но знаешь, вот эта логика Слуги Народу, — говорила область, вспоминая своего рода легендарную партию, — Это что-то с чем-то: «Сейчас поедем в Польшу, надо измениться за Волынскую резню, а потом отпразднуем день независимости вместе с флагами УПА»!
Ей очевидно было несколько забавно пародировать общего начальника, однако в Украине снова что-то щёлкнуло, состояние мужчины однозначно медленно, но верно ухудшалось из-за разговоров о политике. Он понимал, что в таком помятом настроении не станет злиться и агрессировать, а уж тем более на неё, но вот терпение его тоже не было резиновое.
— Я ничего не могу с этим сделать. И убивать людей это просто отвратительно, мне искренне жаль Польшу и то, что с ним случилось, я могу его понять, у меня тоже… Много людей сейчас умирает. Ты знаешь, что президентские выборы невозможно провести из-за военного положения, кроме того мне банально нужны национальные герои с националистическим уклоном, чтобы подчеркнуть независимость, это... — Украина ухватился за сердце, глубоко вздохнув, — Очень важно для меня и моей независимости сейчас.
— Да, я понимаю. Но это не даёт ему права отрицать мою идентичность, а противоречивые действия говорят о человеке лучше его слов.
Он смотрел на то, как она жестикулировала, после взглянул на свою пустую тарелку.
— Спасибо тебе, было очень вкусно.
Закарпатье после этих слов немного пригляделась к его глазам, опустошенный взгляд, он уже не мог держать веки даже полузакрытыми, а спину хоть сколько то прямой, ресницы создавали иллюзию завораживающих и закрытых сонных глаз.
— Всегда пожалуйста, — сказала воодушевлённая девушка, взяв его за руку. Её пальцы проскользили меж его, крепко и по-дружески обхватывая его руку, они не просто пожали их друг другу, они чувствовали то, что им хорошо вместе друг с другом, Украине казалось, что он ощущает чужую пульсацию вен через руку, которая говорит ему: «Я с тобой. И иногда не брошу». В такие моменты понимаешь, что держась вместе за руки можно в конечном итоге выйти из тёмного густого леса и снова увидеть красоту голубого безоблачного неба и золотистых пшеничных полей. Счастье всегда в конечном итоге приходит ко всем на родину.