Work Text:
I.
...сильнее, чем эту фразу — во всех ее вариациях — Сережа ненавидит, наверное, только пронзающее каждый раз осознание, что десять — пятнадцать, двадцать — секунд назад он чувствовал себя счастливым и имел глупость поверить, что это чувство останется с ним насовсем. Полминуты назад он был счастлив, а теперь подрывается на постели, вынуждая Олега резко отстраниться. Воздух в комнате вдруг звенит каждым звуком омерзительного, набившего оскомину слова — «контракт».
«Я подписал контракт. Скоро надо будет ехать.» — Олег говорил так легко, словно эти слова не имеют никакого значения — почти с той же интонацией, с которой немногим ранее ворковал о любви, прижимая поближе к себе и целуя в шею.
Сережа чувствует себя последним идиотом на планете: эти признания для Олега, очевидно, тоже не имеют значения, а он каждый раз ведется, как дурак. Усмехается, обхватывая себя за плечи — глупый, полный уязвимости жест.
Воскресный вечер играет лучами золотого, майского света с повисшей в воздухе тишиной, которая при каждом вдохе будто бы закупоривает легкие, вызывая болезненное, распирающее чувство внутри. От этого чувства хочется избавиться поскорее, как и от всех прочих. Запустить бы руки под кожу, раздвинуть с усилием клетку ребер и вытрясти из себя все лишнее: от удушающей золотой тишины до панического нежелания принять вновь отзвучавшие слова и все то, что они под собой подразумевают.
Сережа не смотрит на Олега — так и замирает, повернувшись к тому спиной, свесив ноги с разворошенной постели и крепко обхватив себя за плечи. Кажется, если еще немного потерпеть эту отвратительную тишину, гулом поднявшуюся из легких к вискам, она поглотит сказанное и можно будет сделать вид, будто все точно так же, как пару минут назад. Наверное, так кажется и Олегу, которому, очевидно, недостаточно того, что было у них еще пару минут назад; Олегу, который окликает по имени коротко, мягко — Сережа уверен, со скрытой издевкой.
Он не оборачивается — не находит ни сил, внезапно оставивших его, ни смысла. Тогда Олег придвигается ближе, касается обнаженного плеча кончиками пальцев. Сережа, вырванный этим жестом из охватившего его, странного оцепенения, отшатывается к изножью кровати, вскидывает голову, отбрасывая с лица разметавшиеся длинные волосы, и встречается с Олегом глазами. Тот смотрит украдкой с затаенным, неясным чувством.
— Серый, — голос Олега совсем усталый, — пожалуйста, только не...
— Почему?
Вопрос срывается с губ раньше, чем Олег просит «не начинать»; раньше, чем Сережа успевает себя остановить. Кажется, только теперь, именно от его голоса, разбивается с негромким керамическим звоном тишина. Разбивается — и звуков сразу становится слишком много: от шума крови в ушах, до звучащих совсем жалко, надрывно вопросов:
— Почему, Олег? Почему снова?
Сережа, стараясь не замечать ноющую боль в истерзанных тишиной легких, наблюдает, как Олег поджимает губы, тяжело вздыхает и проводит ладонью по лицу, пятерней — по растрепанным волосам, сгоняя с темных прядей издевательски-яркие солнечные блики. В конце концов, поднимает взгляд.
— Сереж, это моя работа. Мы все это уже обсуждали, — Олег говорит тихо, будто опасаясь чего-то.
Он вдруг тянется вновь прикоснуться — кажется, погладить по колену утешительно. Сережа сторонится, запахивая прежде спущенный до локтей халат. Чужие пальцы, не притронувшись к нему, сжимают светлую простынь.
Да, конечно, они все это уже обсуждали. Последнее обсуждение вышло таким продуктивным, что после пришлось докупать кое-что из посуды и менять пошедшее трещинами стекло в раме одной из настенных картин. Они все обсуждали, и, Сережа знает, Олег не любит повторять дважды. Сережа знает, Олег не любит.
Сереже хотелось бы, как в прошлый раз, сорвать голос в очередной ссоре, в череде взаимных упреков, побить случайно подвернувшееся под руку стекло — что угодно в попытках сделать напоследок побольнее — неважно, кому из них двоих. Хотелось бы, но, хотя и можно уже сейчас почувствовать дух грядущей ярости, злость пока дремлет где-то глубоко внутри. Вместо нее Сережа испытывает лишь жгущую под веками обиду — по-детски сильную, неуемную, пришедшую на смену тишине.
Он чувствует себя подобранным с улицы, приласканным, но вскоре наскучившим и выброшенным обратно котенком, не понимающим, за что с ним так обошлись. Слышит, как Олег, поднявшись с постели и не сказав больше ни слова, одевается у него за спиной, видимо, почувствовав свою наготу неуместной.
— Серый, — Олег вновь окликает спустя пару минут, опускается на уголок матраца у него за спиной. — Скажи что-нибудь?
Просьба до смешного странная. Прежде Олег просил только «не начинать»: не устраивать истерику и сделать вид, будто ничего не произошло, будто Сереже совсем не больно. Теперь же просит об обратном: вытрепать нервы и снова позволить уйти с непоколебимым чувством собственной правоты.
Сереже, однако, почти нечего сказать. Хочет, кажется, спросить, почему он снова должен жить со знанием, что Олег может погибнуть в любой момент, гадать, увидятся ли они еще или прошлая встреча была последней, — почему снова должен проживать эту жуткую неопределенность. Хочет спросить, но вспоминает, что на этот вопрос ему уже тоже отвечали — молчанием и отведенным в сторону взглядом.
И только обиды становится как-то невозможно много, когда Олег обхватывает его за плечи со спины, трется носом о шею, где уже налились цветом следы недавних поцелуев. Сережа в его руках ощущает себя сломанной куклой — красивой, разрисованной и одетой по вкусу владельца, и совершенно пустой. Чувствует, как ком встает в горле и не понимает, как позволил себе поверить, будто действительно есть шанс, что Олег захочет остаться с ним, выберет его .
«Почему ты не любишь меня?» — совсем уж глупый и невозможно жалкий вопрос дробится на языке и срывается с губ парой других — набирающих громкость и градус отчаяния с каждым новым звуком:
— Почему, Олег, почему? Ну что я делаю не так?!
Сережа вырывается из объятий, желая заглянуть в лицо, жаждая узнать ответ. В глазах собираются слезы, а в теле вдруг появляется нездоровая, как приступ лихорадки, сила. Внутри будто горит огонь — мгновенно охватившая истерика давит на горло, рвется наружу позорными, громкими всхлипами, заставляя зажать рот ладонью.
Олег прикрывает глаза на секунду, затем с расстановкой отвечает:
— Серый, ты тут ни причем. Это с тобой никак не связано.
Сережа отчаянно мотает головой, давя очередное рыдание, кусает губы. В голове тяжело и муторно. Он, если честно, совсем не понимает, зачем Олег обходится с ним так: почему отказывается вслух признать очевидное; зачем каждый раз, возвращаясь, ведет себя так, будто ему не все равно, а потом уходит без малейшего сожаления, отмахиваясь глупыми отговорками? Думается: наверное, это что-то о садизме.
Больно надламывается в груди, кровит слезами из глаз гордость, когда Сережа понимает, что он готов терпеть от Олега все что угодно, лишь бы не это — лишь бы не ощущение, что он не нужен, лишь бы не чувство покинутости, которое уже собирается в углах спальни с зыбкими вечерними тенями, чтобы наброситься позже, в день, когда он наконец — снова — останется один.
Пока Сережа безуспешно пытается вдохнуть, не захлебнувшись обидой и страхом, Олег вновь поднимается, встает прямо перед ним. Он склоняется, бережно обхватив Сережино заплаканное лицо ладонями. Смотрит так разбито, словно это ему только что дали понять, что как бы он ни старался, что бы ни делал, нужнее, чем все прочее, ему не стать.
— Сереж, родной мой...
Олег не успевает сказать больше ничего: Сереже от этой нежности делается так дурно, что он тут же мотает головой, заставляя убрать руки от своего лица. Исступленно, задушено шепчет:
— Нет, не надо!..
Сережа чувствует, как что-то в нем надламывается с противным треском, и не смотрит на так и замершего перед ним Олега. Жмурится почти до боли, выдавливает из себя:
— Олег, пожалуйста, не-... нет. Я не смогу так больше!
Сереже кажется, эти противные, скулящие, отчаянные нотки в голосе — точно не его. Олег ничего не отвечает, лишь кладет руки на дрожащие плечи. Сережа все еще не поднимает глаз; чувствует себя жалким, ничтожным, немым и слабым. Но этого, очевидно, недостаточно. Ничего из того, что он когда-либо чувствовал или делал, не будет достаточно.
Слезы вдруг оставляют, а дыхание, наоборот, становится еще более судорожным, когда Сережа понимает, что еще он может сделать.
Все внутри противится одной мысли об этом, но Сереже уже почти все равно: если он недостаточно хорош, чтобы Олег остался рядом из любви к нему, это ведь еще не значит, что тот не снизойдет .
Уязвленная гордость схватывает все внутри, но Сережа игнорирует это мерзкое, тянущее чувство. Вскидывает взгляд, сталкиваясь с обыкновенно ненавистной жалостью на дне чужих глаз, в изломе бровей и радуясь ей до нелепой улыбки на губах.
Глубокий, прерывистый вдох.
Сережа стекает с края кровати и падает перед Олегом на колени.
Темные глаза, смотрящие сверху вниз, расширяются в неверии, Олег порывается отступить на шаг, но Сережа крепко хватается пальцами за мягкую ткань домашних штанов, заглядывая в лицо. В горле опять встает ком, а на языке горчит от отвращения к себе, но он все же выговаривает, упрашивая:
— Олег, пожалуйста! Скажи мне, ну чего ты хочешь? Чего тебе не хватает?
Олег приподнимает руки, кажется, хочет положить их на чужие плечи, принуждая подняться, но Сережа перехватывает прохладные ладони и с упоением прижимается к одной из них губами, вторую удерживая на своей щеке.
— Пожалуйста, Олег, только не бросай меня снова! — голос срывается во всхлип, Сережа спешит вновь коснуться дрогнувшей ладони, поцеловать длинные пальцы, прикрывая глаза. — Я прошу тебя!.. Все, что хочешь, Олеж! Я что угодно сделаю!
Сиплый, сорванный шепот, как в полубреду, притупленная боль в коленях — еще полчаса назад Сережа сказал бы, что никогда не станет так унижаться. Теперь, между рваными вдохами, под чужим ошарашенным взглядом он все говорит, чувствуя, как скапливается соль в уголках растянутых в истерической улыбке губ.
— Что угодно, Олег, пожалуйста!.. Только не уходи, — Сережа вскидывает взгляд, почти не видя за пеленой слез; говорит спешно, почти без пауз, не давая себе возможности ни устыдиться, ни задуматься. — У нас все будет так, как ты захочешь! Вообще все! Я... — от того, что он собирается сказать накрывает такой тоской, что впору выть, но Сережа собирается с силами и переступает через себя. — Я даже не прошу любить!..
Голос все же подводит, Сережа не договаривает, но, словно в подтверждение озвученному, заставляет себя улыбнуться — как можно искреннее и увереннее. Он вновь вскидывает умоляющий взгляд, но находит лишь строго поджатые губы, широко распахнутые глаза, в которых ясно читается то ли отрицание, то ли укор — и ни капли удовлетворения. Тогда, замешкавшись лишь на секунду, сглотнув комок слез, Сережа вдруг кладет дрожащие руки Олегу на бедра и настойчиво притирается влажной щекой к его паху, неотрывно глядя в глаза.
Он прекрасно осознает, насколько этот жест неуместный, дешевый, пошлый, но в нем его последний аргумент. Ведь в этом смысле он Олегу нравится до сих пор? Хотя бы в этом смысле?.. Сережа задыхается от охватившего с новой силой отчаяния, чувствует, как холод пробегает по коже. Боится, что окончательно отпугнул Олега, когда тот мгновенно отмирает, сбрасывая с себя оцепенение, отшатываясь.
— Серый, блять! — отчаянный, грубый оклик.
Олег тут же опускается на пол, встряхивая за плечи с силой, и в следующую же секунду прижимая к себе. Сережа не может сдержаться — плачет навзрыд, от слез не видит вообще ничего и, сдавшись, закрывает глаза. Его колотит, но теплые, сильные руки удерживают на месте, не давая пошевелиться. Это заземляет достаточно, чтобы стали ясны слова, которые Олег бормочет в перерывах между поцелуями в макушку:
— Ну какой же ты дурак! Я люблю тебя, Сереж! Слышишь? — в голосе Олега тоже сквозят просящие нотки, и это кажется абсолютной бессмыслицей — почти такой же, как то, в чем он пытается убеждать. — Мне не нужно от тебя ничего! Я же все тебе объяснял, ну! Сереж!
Олег отстраняет его от себя, кладет ладони на шею, целует в раскрасневшиеся в истерике щеки, в лоб, в уголки прикрытых глаз, коротко — в дрожащие, искусанные губы.
— Ты у меня самый хороший, мой самый родной...
Сережа растроганно улыбается, чувствуя поцелуй под ухом, посмеивается рвано. Его милый Олег!.. Всегда он жалел все самое ущербное — и выпавших из гнезда неуклюжих птенцов-желторотиков, и брошенных, больных собачек у магазинов; теперь, вот, жалеет Сережу — опустившегося до того, чтобы ползать на коленях в готовности согласиться на что угодно.
Олег вновь крепко прижимает к себе, еще сильнее путая болезненные, тяжелые мысли в чужой голове, целует в волосы, гладит по плечам. Сережа чувствует слишком многое сразу, ощущает все слишком явно: и теплые руки, и пристающую к горячей коже ткань халата, и жесткость паркета, и постепенно утихающую дрожь, и напряжение, так и сковавшее где-то меж лопаток рефлекторным ожиданием последнего, болезненного удара.
— Олег, — сипит Сережа, вдруг совсем ослабевшим голосом. — пожалуйста...
Олег гладит ладонью по волосам, губами трепетно прижимается к виску, нежно проводит по скуле большим пальцем.
Лишь на долю секунды Сереже кажется, что чужое сердце екнуло, что пусть так, но его услышали. Он приподнимает голову. Олег смотрит в лицо, опускает ладонь на щеку, и во взгляде его — самое искреннее сожаление.
— Нет, Сереж, — тихо и твердо выдыхает он. — Нет.
Умирая вслед за искалеченной гордостью, стынет что-то очень важное глубоко внутри. Остается только тяжелое, нечитаемое чувство во взгляде напротив.
II.
Олег смотрит, как Сережа улыбается, любезничает с пленниками, зовет их гостями. Смотрит, как он хватает за плечи девушку Грома и делает с ней фото, не переставая улыбаться. Олег смотрит на эту улыбку — веселую и злую — а видит только белые бинты на узких ладонях и длинных пальцах. Видит пятнышки крови, проступающие то тут, то там, особенно яркие на сгибах ладоней и на костяшках пальцев. Видит и чувствует, как и прежде не дававшая покоя тревога схватывает все внутри, комом встает в горле.
Как можно скорее расправившись с поручениями и обязанностями, Олег спешит наверх, к тяжелым дверям из темного дерева. Он замирает, загоняя поглубже дурное предчувствие, собирается с мыслями и наконец решается постучать. Секунды до того, как послышится разрешение войти, кажутся бесконечно долгими.
В вычурной, неуютной спальне, полной тяжелых тканей, царит вечерний полумрак, поглощающий не только пространство, но кажется и звуки. Сережа, сидя на краю кровати, цепким взглядом рассматривает Олега, так и замершего у дверей.
Тот, настороженно осмотревшись, не находит в комнате ничего подозрительного, только чувствует, как давит на плечи полумрачная тишина. Замечает небрежно брошенный на кресло лиловый плащ и наконец смотрит Сереже в лицо. Взгляды пересекаются, и на миг Олегу делается странно жутко. Интуиция вопит, приказывая бежать от внимательных глаз в желтых линзах как можно дальше. Олег остается неподвижен.
Сережа выглядит так же, как выглядел, встречая пленных в коридоре, — только нелепая укладка растрепалась. На руках его все те же бинты. Он так ничего и не говорит, лишь наклоняет голову, смотрит, почти не мигая, буквально облизывая Олега тяжелым взглядом. Это было бы лестным, если бы не бегущие вдоль позвоночника мурашки, если бы не липкий ужас, затаившийся в повисшей тишине, в вечерних тенях. Олегу хочется прервать эту тишину, что липнет к телу, затрудняет жесты, словно водой заливает легкие, но все заготовленные слова рассыпались, сгинули в безмолвной топи, стоило ему переступить порог.
Первым отмирает Сережа. Он вдруг вновь смотрит в глаза и улыбается Олегу острой, очаровательной улыбкой. Олег никогда прежде до этого дня не видел такой улыбки на его лице. В ней нет ничего схожего с живым, лучистым выражением, появлявшемся, когда они смеялись до слез над дурацкими, им одним понятными шутками; ничего общего с едва уловимым движением губ, которым Сережа отвечал на мимолетные касания и беглые поцелуи в волосы. От этой улыбки не поднимается за ребрами, согревая, маленькое солнце. От этой улыбки передавливает горло тревогой и ощущением, что что-то совсем неправильно, что-то совершенно не так.
Сережа вдруг слитным движением поднимается с места и, не меняясь в лице, направляется к Олегу. Тому даже стыдно за то, как сильно хочется отступить на шаг.
Сережа подходит совсем близко и воркует, как недавно с Марго, что теперь устроилась на жердочке в большой клетке у одного из окон и наблюдала маленькими, умными глазами за происходящим.
— Ты очень вовремя! — Сережа трется кончиком носа о щеку Олега, проводя руками по его груди. — Я как раз успел заскучать.
Олег отстраненно замечает, что, когда они остаются наедине, Сережа почти не зовет его по имени. Наблюдение колет тупой иглой глубоко внутри, но Олег гонит от себя это чувство: на что еще он, впрочем, мог рассчитывать после грандиозного скандала, с которым они расстались в последний раз?
Когда тонкие пальцы тянутся к пуговицам плаща, Олег отмирает, перехватывает Сережины ладони, останавливая. Тот вскидывает раздраженный взгляд: ему теперь не нравится, когда Олег совершает какие бы то ни было активные действия; тем более не нравится, если тот смеет перечить. Прежде, чем Сережа успевает что-то сказать, Олег оглаживает тыльные стороны перебинтованных ладоней.
— Сереж, что происходит? — он заставляет себя смотреть в неестественного цвета глаз, тоскуя по привычной, живой лазури. — Что с твоими руками? Что?..
«Что с тобой ?» — Олег обрывает себя, проглатывая этот вопрос, опасаясь, что его выставят за дверь, заставив потерять еще больше кажущегося вдруг невероятно ценным времени.
Сережа вырывает руки из его ладоней, фыркая презрительно.
— Не твое дело, — цедит он, отходя к окну, опираясь о подоконник и вглядываясь в темнеющее небо.
Олег поджимает губы и прикрывает глаза, запуская в волосы пятерню и пытаясь собраться с мыслями. Давит, пригвождая к месту, вновь повисшая тишина. Эта же тишина липнет к подошвам обуви, когда Олег наконец заставляет себя сделать пару шагов в сторону окна, но так и зависает, чувствуя, как подскакивает к горлу сердце.
Большое зеркало в тяжелой золоченой раме, прежде остававшееся незамеченным, пересекают длинные, тонкие трещины. Маленькие сколы виднеются на пересечении нитей стеклянной паутины, темнеют бурые подтеки и пятна. Олег невольно вздрагивает, когда понимает, что случилось. Смотрит на замершего у окна Сережу и натыкается на застывший, ничего не выражающий взгляд и на улыбку, совсем не соответствующую ситуации и от того еще более пугающую.
Олег пересекает оставшееся между ними расстояние в пару шагов.
— Послушай, — тянется взять за плечи, но Сережа отталкивает руки. Олег не прикасается. Голос надламывается. — Я хочу помочь тебе!
Сережа, словно не слыша и мгновенно теряя интерес, отворачивается и сквозь прутья клетки перебирает кончиками пальцев перья Марго. На минуту затягивается молчание, по-прежнему густое и вязкое. Затем Сережа все же вновь обращает взгляд к Олегу, явно недовольный тем, что тот еще здесь, склоняет голову в сторону.
— А я разве просил тебя о помощи? — Сережа кривит губы раздраженно, голос его звучит вкрадчиво и холодно. — Со мной все в порядке, — чеканит каждое слово. — И твоя помощь мне не нужна.
Олег даже сквозь линзы видит упрямый и злой огонек — пламя, пожар — на дне чужих глаз. В его бликах предупреждение, приказ отступить. Олег, однако, чувствует, как клокочет внутри животный страх — не за себя — и остается на месте. Он приподнимает раскрытые ладони, будто пытаясь доказать, что не опасен, безоружен.
— Сереж, — старается говорить как можно мягче, негромко, — Я просто пытаюсь понять...
Олег осекается и смотрит в лицо напротив. Сережа глядит с прежним холодом, но не пытается перебить или оттолкнуть. Олег спешит продолжить, надеясь, хотя бы в этот раз быть услышанным.
—...пытаюсь понять тебя. Зачем тебе все это? Чего ты хочешь добиться? — в Сережином взгляде вспыхивает такая ярость, что Олег тут же поясняет. — Я не пытаюсь ни отговаривать, ни читать тебе лекции, Серый, — привычное, родное с детства обращение срывается с губ и горчит на кончике языка безнадежностью. — ...но я же вижу, что что-то не так. Тебе плохо, Сереж, и чем дальше мы действуем по твоему плану, тем хуже становится. Твои кошмары, теперь еще, — Олег осекается неловко, бросая взгляд на перебинтованные пальцы, постукивающие по подоконнику за спиной. Продолжает еще тише, почти шепотом. — Я не могу просто смотреть на это и бездумно подчиняться твоим...
Незаконченная фраза повисает в густом воздухе: Сережа вдруг, не меняясь в лице, глядя с прежним пустым выражением опускает руку на щеку Олега, прикасается большим пальцем к губам, заставляя замолчать. Ядовито-яркая улыбка снова возникает на тонких губах, когда он треплет Олега по щеке без намека на нежность и тянет с наигранным чувством, чуть щурясь:
— Как трогательно! Ты всегда, со всеми, на кого работаешь, такой заботливый? Или это какая-то дополнительная услуга, за которую взимается отдельная плата?
Напоминание о новых границах дозволенного и неверие в искренность бьют под дых, а чужое упрямство и язвительность отзываются мгновением глухого раздражения. Олег делает глубокий вдох, тянется взять в свои ладони, согреть холодную — чувствуется даже сквозь бинт — Сережину руку, но не успевает. Тот отстраняется, вновь опирается о подоконник, перестает улыбаться. Подрагивает, как в отвращении, верхняя губа, когда он продолжает без прежней елейности в голосе, негромко и строго:
— Я повторяю тебе в последний раз: ты на задании, и столь любимая тобой работа — так уж вышло, — Сережа разводит руками в театральном жесте, — заключается именно в том, чтобы «бездумно подчиняться». Так что, будь добр, выполняй свои обязанности добросовестно!
Голос Сережи вдруг звучит совсем тихо, отстраненно, когда он добавляет:
— А свои вопросы и свое беспокойство засунь куда подальше: это уже никому не нужно.
Несколько секунд они просто смотрят друг другу в глаза. Олегу мерещится, что даже из-под желтых линз он видит, как мерцает непреступный синий лед: нетающий, вечный. Снова становится тихо, снова тянет в вязкое сумрачное болото затянувшееся молчание. Олег не знает, что сказать, чтобы образумить; не знает, как справиться с разливающимся за ребрами отчаянием и что сделать, чтобы убедить Сережу, что тот ему — не очередной наниматель.
Сережа, словно с трудом преодолевая сопротивление тишины, делает шаг вперед. Негромко, с глухим раздражением и нежеланием слышать ничего более в голосе он бросает:
— Если все, что ты можешь сегодня предложить — это твой скулеж и игры в героя, то можешь идти.
Это не предложение. Это приказ, команда для хорошо выдрессированного животного. Паника перехватывает горло, обвивается вокруг шеи веревкой: Олегу кажется, если он послушается сейчас, случится что-то непоправимое. Он снова поднимает на Сережу взгляд, видя, как тает по капле чужое терпение, и вдруг понимает, что, нет, сказанное им — это еще не все, что он может «сегодня предложить».
От мелькнувшей в голове мысли делается неуютно, фантомным стыдом неприятно тянет внутри, но лишь на мгновение. Все эти чувства никак не сильнее липкого страха, клокочущей тревожности. Они точно не сильнее пятен крови на белоснежных бинтах.
Сережа фыркает презрительно и успевает отойти на пару шагов, когда Олег набирается наглости, чтобы потянуться следом и удержать его за запястье, тут же ловя на себе мгновенно вспыхнувший яростью взгляд. Олег прикрывает глаза, переступая через остатки гордости.
Глубокий, прерывистый вдох.
Он позволяет ногам подкоситься и падает перед Сережей на колени.
Желтые глаза, смотрящие сверху вниз, распахиваются в удивлении, и Олег отказывается признавать, что на дне этих глаз он видит триумф. Сережа смотрит с легким интересом, когда Олег несмело тянется к его руке; потом ко второй — прикрывая глаза и притираясь к жесткой от бинта ладони щекой.
Дрожь напряжения проходит по телу, когда Олег целует длинные пальцы и все же выдавливает:
— Сереж, скажи, что я могу сделать для тебя? Чего ты хочешь?
Олег целует узкие ладони поочередно, чувствуя, как горит лицо, не поднимая взгляд.
— Пожалуйста, Сереж, просто дай мне помочь тебе, — голос дрожит, Олег вновь жмется губами к чужим израненным пальцам, чувствуя свинцовую тяжесть в голове. Вскидывает умоляющий, отчего-то помутненный взгляд. — Пожалуйста... Я не смогу так больше!
Сиплый, сорванный шепот, как в полубреду, притупленная боль в коленях — Олег никогда не думал, что чувство собственного достоинства хоть раз в жизни позволит ему всерьез умолять о чем-то в таком положении. Теперь, между быстрыми прикосновениями к чужим рукам, под горящим темным блеском взглядом, Олег все говорит, чувствуя, как путаются мысли:
— Что угодно, Сереж!.. — Олег берет обе его ладони в свои, преданно заглядывая в глаза. — Хочешь отомстить Грому? Давай устроим все как можно скорее! Сделаешь все, как давно хотел, я во всем тебя поддержу! Вообще во всем!
Олег замолкает ненадолго, подбирая слова, целуя теперь уже тонкие запястья. Сережа молчит, и Олег не понимает, что значит это молчание. Он продолжает заполошно:
— ...а потом давай уедем? Сбежим от всех вдвоем — куда захочешь? Обещаю нас никто, никто не найдет! Только прошу тебя, дай мне помочь!..
Олег замолкает, чувствуя, как тяжело дается каждый вдох, но не переставая целовать ладони, костяшки, подушечки пальцев. В голове от смеси тревоги и неясного стыда пламенно, горячо. Олег не осмеливается посмотреть на Сережу очень долго и не смеет сдвинуться с места. Когда он все же вскидывает жалкий, разбитый взгляд, Сережа вдруг произносит что-то одними губами и тоже опускается на пол.
Олег замирает в неверии, чувствуя, как Сережа с силой прижимает его к себе. Пробирает внутренней дрожью, но — кажется, снова родные, снова теплые — руки удерживают, заземляют. Олег чувствует, как ускоряется, бьется загнанно сердце, когда Сережа целует его несколько раз в макушку.
Он вдруг отстраняет совсем потерянного, не верящего в эту нежность Олега от себя, кладет ладони на шею, полуприкрыв глаза, целует в раскрасневшиеся от эмоций щеки, в лоб, коротко — в подрагивающие губы.
Сережа ничего не говорит, и Олег хочет заглянуть ему в глаза, но тот упорно прячет взгляд. Целует под ухом и вновь крепко прижимает к себе, зарывается носом в волосы, гладит по плечам. Олег так и замирает, не решаясь — не уверенный, можно ли, — прикоснуться в ответ.
Он боится поверить сжимающей все внутри надежде. Может лишь просипеть, вдруг совсем ослабевшим голосом:
— Сереж, пожалуйста...
Сережа гладит ладонью по волосам, губами трепетно прижимается к виску, нежно проводит по скуле большим пальцем.
Лишь на долю секунды Олегу кажется, что чужое сердце екнуло, что пусть так, но его услышали. Он приподнимает голову. Сережа смотрит в лицо, опускает ладонь на щеку, и во взгляде его — самое искреннее сожаление.
— Нет, Олеж, — тихо и твердо выдыхает он. — Нет.
Умирая вслед за искалеченной гордостью, стынет что-то очень важное глубоко внутри. Остается только торжествующая улыбка на тонких губах.