Archive of Our Own ^beta

***

girl with a tattoo — miguel

      — Души вечны, Сокджин-а, — женщина мягко улыбается маленькому мальчику, что расположился возле её ног. — Никто не знает, когда они появились. Но они были созданы очень-очень давно. — Она легко проводит тонкими пальцами по тёмным волосам. — Сейчас большая редкость встретить свою родственную душу, своего истинного человека, потому что души раскиданы по разным частям света и, к сожалению, не могут сами по себе притянуться друг к другу. Это огромная удача и, значит, так было велено свыше — встретить родственную душу, если человек находит своего человека. — Женщина продолжает гладить ребёнка по голове. — Когда люди встречаются, прикасаются друг к другу даже случайно, тогда они и узнают. Вспоминают.

      — Как они могут вспомнить, если никогда не встречались раньше? — Мальчик хмурится и поднимает взгляд на женщину.

      — Милый, души узнают друг друга, а не люди. — Женщина снова мягко улыбается, поясняя. — Душа не осязаема. Она проживает сотни тысяч жизней в разных обличиях и поэтому она ищет свою судьбу в каждой из этих жизней. — Она немного двигается, чтобы мальчик смог сесть рядом с ней. — Когда люди встречают свою родственную душу, то это ощущается, как соприкосновение со спокойствием. Всё вокруг погружается в тишину и ты начинаешь чувствовать невидимую нить, что соединяет тебя с твоим человеком. — Мальчик подбирается ближе, чтобы женщина его обняла. — К сожалению, в какой-то момент люди перестали ценить родственные души и многие начали отказываться соединяться со своими людьми, поэтому связь стало установить сложнее. — Она грустно вздыхает, прижимая ребёнка к себе сильнее. — Ты просто почувствуешь, если встретишь своего истинного. Ты словно будешь уже знать этого человека, даже если никогда не видел его раньше, потому что твоя душа знает его душу. — Она легко целует ребёнка в волосы. — Если так случится — не пугайся. Когда такие люди встречаются — это не значит, что ты сразу начинаешь любить этого человека. Нет. Любовь всё равно зарождается в людях вне зависимости от того, родственные они души или нет. Просто истинный человек — это тот, с кем ты будешь связан от своего начала и до конца своих дней, если решишь остаться с ним.

      — А если мы не сможем быть вместе? — Мальчик кусает губы и начинает теребить маленькие пальцы. — Мне будет больно? Я могу… умереть?

      — Нет, родной, ты не умрёшь, — женщина качает головой, всё так же нежно гладя мальчика по волосам. — Потому что ваши жизни не зависят друг от друга в момент встречи. Тогда связь ещё едва заметна. Вы просто узнаёте друг друга. Точнее, ваши души узнают. — Она переплетает свои пальцы с пальцами мальчика, чтобы немного успокоить его. — Если вы расходитесь, то нить истончается. Почти исчезает. Но ты всё равно будешь знать, чувствовать будто что-то важное осталось где-то позади. Иногда она может чуть натянуться, если вы идёте в одном направлении, но не рядом. Едва-едва. — Женщина чуть сжимает его руку, начиная водить большим пальцем по его ладошке. — А вот если вы сближаетесь… если решаете идти рядом… тогда нить крепнет. Она, как корень, пускается в сердца. Тогда ты уже чувствуешь другого. Его радость. Его тревогу. Иногда — даже до сказанных слов. И чем ближе вы становитесь, тем крепче становится ваша связь, потому что ваши души начинают звучать в унисон. — Она легко улыбается. — И это не больно. Это — прекрасно. Просто нужно беречь такую связь. Не рвать её зря. — Женщина замолкает, и на мгновение воцаряется тишина — такая, в которой слышно даже, как пульсирует воздух. — Это как звезда, — тихо добавляет она, чуть склонив голову. — Её свет идёт к тебе долго. Очень долго. Но он всё равно находит путь. Даже если сама звезда давно ушла. Вот так и с душами. Если она была твоя — ты всё равно когда-нибудь увидишь этот свет. Пусть даже только краем глаза. — Она прижимает мальчика к себе, и он замирает, обдумывая её слова.

      — Мам, — он снова пожимает губы, звуча неуверенно, — что будет, если ты создашь связь, но потом случится так, что придётся её разорвать?

      — Это невозможно, Сокджин-и, — женщина грустно улыбается, — в таком случае, ты, действительно, будешь страдать настолько, что сможешь погибнуть. От боли. Твоя душа будет болеть и ты ничем не сможешь ей помочь. Не сможешь её излечить, потому что у неё отберут её смысл. Заберут самое главное, что она искала в этой жизни. Никогда не делай этого, если тебе повезёт встретить истинного человека, Джин. Потому что погибнуть могут оба человека. Связь не односторонняя — обе души тянутся друг к другу. И обе же будут разбиты.

***

people you know — selena gomez

      Вышколенное светлое помещение помпезного ресторана, украшенное в стиле Ренессанса, впускает в себя очередную пару, прибывшую на этот маскарад фальшивых улыбок.

Очередной благотворительный вечер «высшего общества», на котором все красуются друг перед другом, как павлины, создавая видимость искренней заинтересованности и сопереживаний.

Брюнет отпивает из бокала какое-то дорогое шампанское и тянет уголки губ в очередной искусственной улыбке, кивая рассказам партнёров его отца, с которыми вынужден сейчас стоять.

      Этикет.

      Они не говорят ему ничего нового. Акции, купли, продажи, инвестиции, компания, другая компания, кто что подарил супругам, какой клуб купил и с кем выгоднее сосватал своего ребёнка.

      Всё это приправлено наигранным смехом и сверкающими глазами, что цепляются друг за друга в желании подчинить и показать своё превосходство.

      Дорогие наряды от именитых брендов или же сделанные под заказ от лучших модельеров, баснословные украшения, миллионные парфюмы, стук вычурных каблуков.

      Смех. Смех. Смех.

      Фальшивая улыбка тут, фальшивая улыбка там. Поддельный интерес и сочувственные кивки голов на какую-то никого не интересующую тему.

      Как же его от этого тошнит.

      Мужчина выверенно отвечает на все вопросы, что сыплются на него вперемешку со скользящими взглядами, желающими завладеть, подчинить и сломать, а потом красоваться перед остальными очередным «трофеем».

      — Сын, — раздаётся глубокий низкий голос за его спиной, что вызывает лёгкий холодок в спине и зарождающийся поток усталости в теле.

      Брюнет мысленно закатывает глаза и лишь дарит своим собеседникам виноватую улыбку, извиняясь, чтобы затем повернуться к человеку, что определённо не возглавляет список его любимых людей на этой планете.

      Не заслужил.

      Он находит взглядом статного высокого мужчину в таком же дорогом костюме, как и у всех остальных в этом зале, и подходит к нему и ещё одному мужчине, что стоит рядом с ним с прямой осанкой и сцепленными за спиной в замок руками.

      — Познакомься, это мой давний знакомый — генерал Чон Джонсу. — Отец внимательно следит за тем, как брюнет уважительно кланяется представленному мужчине и продолжает. — Джонсу, — это мой старший сын Сокджин.

      Генерал едва заметно кивает и расцепляет свои руки, чтобы протянуть одну из них брюнету в качестве приветственного жеста. — Очень приятно, Сокджин.

      — Взаимно, господин Чон. — Брюнет пожимает его крепкую и сильную руку, замечая, что она ощущается гораздо старше, чем сам мужчина. Видимо, у служащих так всегда. Рукопожатие и вся аура человека перед ним оставляют послевкусие сдержанности и дисциплины на кончиках пальцев.

      — Чем ты занимаешься, Сокджин? — Голос генерала ещё ниже и глубже, чем у его собственного отца, но он не вызывает отвращения или желания сбежать. Скорее, вызывает внутри отголоски страха и вынуждает подчиниться его силе.

      — Я окончил факультет искусств и факультет маркетинга в Кембридже три года назад, а сейчас возглавляю художественную галерею Вольсонски в Сеуле, господин Чон. — Он замечает, как брови генерала едва заметно приподнимаются на мгновение, а в глазах мелькает тень удивления и пробежавшего уважения.

      — Это похвально, — мужчина переглядывается с его отцом и тень улыбки проскальзывает на его лице. — В молодости я бывал там пару раз. — Мужчина улыбается чуть ощутимее, но на этот раз это выходит горько. — Мы с моей покойной женой ходили туда на свидания. Она любила искусство.

      — Мои искренние соболезнования, — Сокджин не обращает внимание на своего отца, чей взгляд пытается передать ему определённо что-то оскорбительное в очередной раз, и старается выразить своё переживание через взгляд. — Слышал, что госпожа Чон была замечательной женщиной.

      — Да, — генерал встречает его взгляд и на дне его глаз можно увидеть то, что практические исчезло из обитания в этом месте. Любовь. Скорбь. Искренность. — У неё было большое доброе сердце и упрямый характер. — Его губ касается тоскливая тень светлых воспоминаний. — Мой сын пошёл в неё.

      — Кстати, не познакомишь нас с ним? — Ким Сонхвон, наконец, подаёт свой голос, размещая свою ладонь на крепком плече мужчины.

      Если бы Сокджин не знал, что его отец не умеет испытывать какие-то эмоции, то подумал бы, что он пытается поддержать мужчину через это прикосновение.

      — Этот негодник, наверняка, сейчас с Богомом пьёт где-то здесь, стараясь не попадаться мне на глаза. — Мужчина усмехается и обводит зал взглядом.

      — Неужели что-то натворил? — Сонхвон ухмыляется, также осматривая помещение.

      — Ненавидит подобные мероприятия. — Чон Джонсу, наконец, задерживает взгляд на другом конце помещения и кому-то кивает, возвращая внимание на своих собеседников. — Как пришёл из армии — замуровался и носа лишний раз нигде не показывает. — Фыркает мужчина. — Всё талдычит, что не нужны ему никакие знакомые и бизнесом заниматься он не станет.

      — А чем же станет? — Хмыкает Сонхвон и качает головой. — Нынешнее поколение совсем не понимает что имеет значение в жизни.

      Сокджину очень хочется фыркнуть на слова отца, но он сдерживается, лишь внутренне горько усмехаясь.

      Деньги.

      Конечно же, деньги.

      По мнению его отца, в жизни значение имеют только деньги, статус и твоё положение. Он очень успешно доказывал и показывал это в течении всей своей жизни.

      На воспитание собственных детей ему было плевать — он свалил это на жену, на гувернанток, на репетиторов, школу и университет.

      Ещё будучи ребёнком, Сокджин старался привлечь его внимание, получить хотя бы тень улыбки, гордость, родительское уважение.

      Он получил только бесконечные материнские извинения и сожаление в родных глазах.

      Этого не будет, Сокджин.

      Мне очень жаль, милый.

      Брюнет выныривает из своих мыслей, только когда их компанию разбавляет ещё один человек.

beautiful you — bumcello

      — Чонгук, познакомься, это Ким Сонхвон — мой старый приятель и его сын Ким Сокджин. — Доносится до брюнета и он переводит взгляд на подошедшего.

      Сокджину кажется, что замирает даже воздух.

      Всё затихает и он видит только человека перед собой, что также смотрит на него.

      Высокий брюнет с короткими волосами. Его лицо чистое и молодое, но спокойное и словно вылепленное — на нём нет никаких эмоций. Тёмные глаза смотрят уверенно и прямо, словно в душу, считывая человека напротив за секунду. Прямой нос, брови, выраженные скулы, чуть бледные розовые губы. На шее видно крючок татуировки, что едва выглядывает из-под ворота дорогой рубашки, которая облепляет крепкую завидную фигуру.

       Необъяснимо красивый. 

      — Приятно познакомиться, — низкий голос по ощущениям заливает собой всё помещение, когда парень протягивает руку сначала Ким Сонхвону, получая рукопожатие и искры интереса в глазах, а затем и самому брюнету. — Чон Чонгук.

      Когда Сокджин на автомате протягивает ладонь и слегка наклоняется, то ощущает нотки дерева и мяты, исходящие от брюнета, а от прикосновения с его широкой и крепкой ладонью по телу пробегаются миллионы лёгких искр.

      Сомнений нет.

      Это истинный.

      Его предназначенный.

      Соулмейт.

      Господи, Сокджин сейчас ненавидит благотворительные вечера ещё сильнее.

      Потому что у них нет ни малейшего шанса.

      Ему хочется горько рассмеяться или же закричать, потому что это не должно было произойти в таком фальшивом месте, где люди давно утратили ценность такой тонкой связи. Растоптали, забыли, выжгли в себе способность ценить что-то столь глубокое и возвышенное, как связь душ.

      Это не то место. Не те люди. Не то время.

      Родители Сокджина не были истинными. Они вступили в договорной брак. Заключили выгодную сделку. Исключительно бизнес, исключительно деньги, исключительно статус. Никаких чувств. Он не может даже сказать было ли в этих отношениях хоть какое-то уважение.

      Это не тот мир, где кто-то заботится о чувствах. Связь душ здесь не имеет приоритета и значения. Это просто нюанс. Незначительная помеха, на которую никто и внимания не обратит, если увидит, что другой человек может предложить больше.

      Сокджин не встречал людей в этом обществе, что были связаны друг с другом.

      Он даже не надеялся на то, что ему сможет повезти.

      А «повезти» в таком случае — это никогда не встречать человека, с которым связана твоя душа.

      Потому что в противном случае ты просто обречён на существование, зная, что ты никогда не сможешь соприкоснуться с этим человеком своей жизнью.

      Он бы хотел родиться не здесь. Не сейчас.

      Давным-давно, в самые первые времена, когда мир ещё только расправлял свои крылья, а тишина была громче всех будущих слов, Великая Ткань Вселенной сплеталась не из материи, а из замыслов. Бог — или то, что было до богов — создавал души, не поодиночке, а парами: как две струны одной мелодии или как два луча одного света.

Эти души были сплетены так глубоко, что чувствовали друг друга даже сквозь пространство, время, тьму и забвение. Они были предназначены не быть рядом, а быть вместе. Не как половинки, ищущие недостающую часть, а как два целых, которые вспоминают себя только при встрече.

      Их связь назвалась истинностью.

      Время шло и мир захотел быть сложным. Слишком живым. Слишком многоголосым. И когда появились желания, страхи и выбор — души начали теряться. Они рождались на разных концах, в разных телах, в разных эпохах, в разных мирах. Некоторые находили друг друга сразу — и это были редкие, яркие жизни, о которых потом слагали мифы. Другие встречались, но проходили мимо, не узнав, потому что забыли, как чувствовать. А кто-то искал вечно, оставляя за собой след из песен, стихов и снов.

      Чтобы сохранить шанс на встречу, древняя сила вплела истинность в самое сердце судьбы. Это не было обещанием, это было как звезда в небе, которую видит только один-единственный человек — тот, кому она предназначена. Истинность стала памятью души, которая не поддаётся времени. Она не знает языка, не боится расстояний и не подвластна смерти.

      С тех пор, говорят, каждый человек несёт в себе тонкий след, едва различимый. И если где-то, однажды, в толпе, среди тысяч лиц он касается своего предназначенного, то в нём что-то замолкает, чтобы прислушаться и уловить такой же незаметный след в чужом теле. Это значит, что человек встретил свою истинность. Не любовь. Не судьбу. А то, ради чего вообще появился каждый.

      Своё предназначение.

      Человека, который несёт в себе родство твоей души.

      Люди же сами уничтожили эту ценность. Погрязли в алчности, в боли, в жажде, в собственном эгоизме. Они просто перестали искать, перестали замечать, а заметив — перестали ценить.

      Сокджин никогда не понимал, как можно так предать собственную душу. Свою судьбу. Своё создание.

      А потом повзрослел и его заставили увидеть всю человеческую грязь. Заставили смотреть, ходить, присутствовать, касаться всего этого.

      Брюнет не замечает, что всё это время он всё ещё держит руку молодого мужчины напротив. Тот также не разрывает прикосновение. Смотрит, чувствует, изучает.

      Всё это ощущается чем-то странным. Словно Ким отошёл от своего тела и смотрит на всё со стороны. Откуда-то свыше.

Возникает ощущение, что он давно знает этого человека. До боли, до каждой черты, хоть и не видел его никогда. Его душа вспоминает то, что разуму недоступно, и тянется, рвётся, стремится прикоснуться к своему.

Образовавшееся притяжение между ними не похоже на страсть. Это похоже не на вспышку, а, скорее, на якорь. Словно натянутая нить, что обволакивает их, связывая и приближая, чтобы встать в гавань. Они притягиваются не по желанию, а по неизбежности. Как две части одной фразы, которые, наконец, сошлись в предложение.

      Сокджин всё ещё ощущает покалывание в пальцах и отмирает, разрывая прикосновение. Он пару раз моргает, смотря на брюнета, что всё также внимательно за ним наблюдает с искорками интереса на дне глаз, а затем поворачивается к мужчинам. — Простите, мне, кажется, не очень хорошо от шампанского. — Он удивляется тому, как сильно сел его голос, что он практически это хрипит. — Я оставлю вас ненадолго с вашего позволения.

      Он пытается выдавить подобие улыбки, но даже не обращает внимание на то, выходит ли у него, поспешно удаляясь в сторону уборных.

      Хоть где-то ему везёт и пространство оказывается пустым.

      Холодная вода не помогает даже после умывания, а сердце болезненно сжимается от того, что чувствуется, как тянется нить.

      За что?

      Нужно было проигнорировать очередную просьбу отца. Нужно было отказаться. Нужно было не приходить. Нужно было не знакомиться с генералом и его чёртовым сыном.

      Всё, о чём с трепетом думал маленький Сокджин в детстве, когда мама рассказывала ему об истинности, сейчас обрастало болью. И злостью.

      Чёртово огненное пламя гнева заполняет его всего, заглушая боль и обречённость.

      Генерал же сказал, что сын — затворник.

about you — artsvik

      Какого хрена он тогда пришёл именно на этот благотворительный вечер?

      Сокджин сильнее бесится из-за того, что всё ещё ощущает эту нить. Она — прочная и неподвластная, тянет его обратно в этот зал к нему.

      Киму хочется схватиться за неё руками и разорвать, чтобы избавить себя от страданий. Он обречён.

      Они оба обречены.

      Он уедет отсюда и больше не покажется ни на одном из таких событий. Он извинится перед отцом и генералом и исчезнет.

      Сокджин делает несколько глубоких вдохов и выдохов, прикрывает глаза, чтобы собраться с мыслями, и расправляет плечи, чтобы осанка была идеальной.

      Он ничем не покажет, что что-то произошло.

      Плавная походка, прямая спина, лёгкие движения и едва заметная непринуждённая улыбка.

      Он умеет носить маски и выстраивать стены вокруг себя. Благодаря отцу это стало для него нормой. Частью его самого.

      — Всё в порядке? — Резкий голос отца мог бы заставить его скривиться как от удара, если бы не его многолетняя броня и привычное безразличие.

      — Да, — он продолжает легко улыбаться, встречаясь взглядом с искренним огоньком в глазах генерала и холодом отца. — Я прошу прощения, но, боюсь, что мне придётся покинуть вас. — Он делает свою улыбку виноватой, старательно игнорируя пристальный взгляд справа, что следит за каждой его эмоцией. Нить натянута до предела. — Не хочу создавать неудобство, если вдруг мне станет хуже.

      — Сокджин, ты… — Отец не успевает закончить своё, явно, гневное предложение, как его перебивает глубокий голос, который Сокджин старается не впитывать каждой клеточкой тела.

      — Я отвезу вас, — Чонгук звучит ровно и уверенно и, к сожалению Сокджина, беспрекословно.

      — В этом нет необходимости, господин Чон, — ему приходится обратить свой взгляд на молодого мужчину, сталкиваясь с тихим пламенем в его тёмных глазах. — Я закажу такси. — Он делает небольшой шаг назад, кланяясь. — Был рад с вами познакомиться. — Он обращается к генералу, выпрямляясь. — Прошу прощения ещё раз, что оставляю вас.

      — Береги себя, Сокджин. — Кивает ему мужчина, на что тот выдаёт слабую, но искреннюю улыбку.

      — И вы, генерал, — он мажет взглядом по фигуре отца, что сквозит недовольством от его поведения. — Отец, — сухой кивок на прощание и он размеренно направляется в сторону выхода.

      Только на улице, где свежий ночной воздух может хоть как-то охладить его, он чувствует слабое облегчение. Он делает несколько глубоких вдохов, наполняя себя успокоением, чтобы не обращать внимание на лёгкий зуд от ощущения всё той же нити, которая вновь даёт о себе знать лёгким колыханием.

      — Я всё же отвезу вас, — всё тот же глубокий голос внезапно раздаётся за спиной и заставляет его обернуться на его хозяина, поджав губы.

      — В этом, действительно, нет необходимости. — Брюнет никак не реагирует на его слова и едва заметно указывает головой в сторону, сразу же направляясь к своей машине.

      Зачем он всё усложняет?

      Сокджин замирает на несколько скоротечных секунд, а затем выдыхает, направляясь вслед за брюнетом к его машине.

      Чёрная Bugatti выглядит великолепно, но Ким слишком привык видеть атрибутику золотой молодёжи, чтобы сейчас удивляться и восхищаться. Он благодарно кивает, когда перед ним открывают дверь со стороны пассажирского сидения, и садится в салон.

      Внутри машина выглядит не менее привлекательно и комфортно, окутанная древесным запахом одеколона брюнета. Через пару мгновений Чон и сам ныряет в салон, блокируя двери и заводя машину.

      — Адрес? — Сокджин выныривает из своих мыслей, обращая внимание на брюнета, что всё это время смотрел на него с вопросом в глазах и всё тем же спокойным выражением лица.

      — Каннам, апартаменты 17. — Сокджин больше не смотрит на него, кидая взгляд в окно, когда машина покидает парковку и выезжает на дорогу.

      Они едут в тишине и, хоть, она не ощущается дискомфортной, чувство натянутой нити всё ещё душит своим присутствием.

      — Музыка? — Тихий голос мягко разрезает их молчание, заставляя Кима едва заметно отрицательно качнуть головой.

      Ещё минут десять никто из них ничего не говорит, пока брюнет не начинает постукивать пальцами по рулю, стоя на светофоре и привлекая к себе внимание Сокджина своим жестом.

      Правая рука парня оказывается забита татуировками до верхних фаланг пальцев, вызывая интерес у Кима. Узоры не выглядят дерзко или вычурно. На пальцах он различает какие-то символы и японские иероглифы, что ползут под рукава пиджака, скрываясь за тканью. Сами руки выглядят крепкими и сильными, а каждое их движением выверено.

      Служба в армии сделала его таким?

      Он не выглядит на тот возраст, когда военная подготовка формирует тебя настолько, что в обычной жизни ты ведёшь себя также, как и на службе.

      — Мне двадцать пять лет, — словно прочитав мысли брюнета выдаёт Чон. — Я окончил экономический факультет в Лондонском университете, а потом вернулся в Корею и пошёл служить в армию. — Его голос разливается по всему салону, завораживая Кима своим звучанием. — Два года я отслужил в спецназе, а сейчас у меня отпускной. — Татуированная рука спокойно управляет рулём, маневрируя на дороге. — Точнее, я пока пытаюсь понять хочу ли я дальше служить в спецназе.

      Сокджин бросает взгляд на его лицо — всё такое же непроницаемое и безэмоциональное. — Вам нравится служить?

      — Мой отец — военный, как вы поняли, так что тут не в этом вопрос: нравится мне или нет. — Брюнет поворачивает на перекрёстке. — А в том, что это как мой долг.

      — Но генерал Чон не заставляет вас это делать. — Сокджин вспоминает их разговор с отцом Чонгука и не понимает позицию парня.

      Брюнет косится на него, но не с осуждением, а словно, чтобы просто посмотреть. — Меня и не должны заставлять. — Он выдыхает. — Это просто мой выбор.

      Сокджин ничего не говорит, согласно кивая, и снова обращает внимание в окно.

      — Чем вы занимаетесь? — Чонгук кидает на него быстрый взгляд и Кима раздражает, что даже не видя этого, он чувствует.

      — Зачем? — Брюнет не отрывается от окна.

      — Что «зачем»?

      — Зачем этот спектакль? — Брюнет чувствует очередной взгляд на своём затылке и поджимает губы.

      — Я не понимаю о чём вы говорите, Сокджин. — Его тон голоса всё такой же ровный, но брюнет слышит, как тот скрывает в себе нотку стали.

      — Об этих вопросах, — Сокджин всё же поворачивается к брюнету и встречает тёмный взгляд, направленный прямо на него. — О личных вопросах.

      — Мы истинные, — эти слова, этот взгляд и этот тон, которым брюнет произносит это запретное слово, заставляют всё внутри Кима сжаться. — Логично, что я хочу что-то о вас знать.

      — Это не имеет значения, — Сокджин снова нервно поджимает губы, но взгляд не отводит.

      — Для меня имеет, — нить натягивается ещё сильнее и Киму кажется, что он может её увидеть.

      — В таком случае, вы — безумны. У нас нет никаких шансов. — Он сжимает пальцы, стараясь не показать своей нервозности. — Может быть, вы и не имеете отношения к этомумиру, но я имею. И в нём невозможно сохранить подобную связь.

      — Мои родители были истинными. — Ровный голос словно пробивает Кима насквозь, заставляя замереть. — Так что вы имеете ввиду?

      — Ваши родители — счастливое исключение из миллионных правил. — Голос хрипит, но он продолжает. — Вы — военный и для вас всё имеет прямое значение, потому что вы смотрите на жизнь под ровным углом. Я — человек, который рос в семье, где были лишь сделки и контракты, бизнес и деньги, статус и положение. В этом мире не существует связи. — Он замечает, что они уже подъехали к его дому, но Чон ему ничего не сказал. — Даже если бы у нас с вами был какой-то шанс, то нам бы просто не позволили быть вместе, мистер Чон, потому что даже союзы здесь — это бизнес. Чётко рассчитанная и выверенная стратегия. — Он сжимает пальцы сильнее. — Поэтому… просто забудьте о том, что мы с вами встретились.

      — Вы же чувствуете то же, что и я. — Брюнет скользит по нему своими тёмными глазами, пытаясь запомнить, прочитать, понять.

      — Забудьте обо мне, господин Чон. — Выдыхает Сокджин, хватаясь за ручку двери. — Если не видеться с человеком, то связь со временем перестанет так сильно ощущаться, потому что мы с вами, буквально, не знакомы. — Он открывает дверь и покидает салон автомобиля. — Спасибо, что довезли до дома. Безопасной вам дороги. — Дверца беззвучно закрывается, а утончённый силуэт скоро отдаляется от автомобиля, скрываясь за дверью подъезда.

      Брюнет поджимает губы, прослеживая за исчезновением мужчины, а после отъезжает от дома, с ощущением того, что в этом месте теперь всегда будет находиться часть его самого.

      Такое ли это везение — иметь свою родственную душу в одном мире, но не сметь соприкоснуться с ней?

***

dougie jones — lubalin

      — Ким Сокджин! — раздаётся из динамика недовольный голос младшего брата. — Скажи, ты совсем сошёл с ума, да?

      — Тэ, — устало выдыхает брюнет, параллельно разбираясь с бумагами в своём кабинете, — у меня нет сил и времени на то, чтобы выслушивать твои причитания. Поэтому — давай сразу по делу, окей?

      — Когда ты уже начнёшь думать о себе? — Младший прямо пышет недовольством и не может скрыть того, что он в бешенстве.

      — Ближе к делу, Тэхён, — Ким прикрывает глаза, слыша сопение на другом конце провода.

      — Это правда про помолвку? — Его голос звучит тише и брюнету не нравится эта перемена, потому что это означает, что младший лишь бравадится, а на деле — переживает за него и ужасно напуган.

      — Ну, пока её ещё нет, но да, — он бросает взгляд на звонок, что отражается на его телефоне, словно может передать взгляд брату, — отец рассматривает этот вариант сейчас.

      — Долбанный мудак! — Шипит младший.

      — Тэхён, следи за языком, — Сокджин не противится такому мнению об их отце, но он всё ещё помнит, что существуют манеры.

      — Какого хрена ты просто не пошлёшь его в задницу? — Он уверен, что брат сейчас злее голодной собаки.

      — Потому что от него зависит мама и всё ещё ты, — он устало трёт глаза, — а я, хоть и зарабатываю нормальные деньги и могу позволить многое, но вас обоих обеспечивать комфортной и привычной жизнью на постоянной основе не смогу.

      — Да похуй мне! — Младший повышает голос и Ким слегка кривится от громкости. — Я проживу и в Сеуле в обычном университете без ебучих шмоток и прочей хуйни, лишь бы ты перестал ломать себе жизнь и стелиться перед этим старым маразматиком, который нихуя кроме бабла в жизни не ценит!

      — Тэ…

      — Я устал, хён, — слабо раздаётся на другом конце провода. — Устал жить в этом ёбаном пиздеце, который даже семьёй не назовёшь! — Он хрипло выдыхает, от чего сердце Сокджина сжимается. — Я устал смотреть, как ты страдаешь, как тебе тяжело, как тебе больно, как ты стараешься и борешься с ним, но почему-то просто не можешь уйти, всегда ему уступая.

      — Тэ…

      — Я не могу больше смотреть, как страдает мама, как вы оба находитесь в его лапах, которыми он вас душит. — Едва различимый хрип и небольшая пауза. — Хён… Сокджини-хён, я люблю тебя больше всего на свете и я больше не могу видеть, как ты жертвуешь собой ради непонятно чего.

      — Тэ, солнце, я в порядке, правда. — Он слабо улыбается, хоть младший его и не видит. — Это помолвка — просто вброс, который должен был случиться рано или поздно. Тут ничего нельзя сделать.

      Или я, или ты, Тэ.

      Лучше, уж, я.

      Младший молчит какое-то время, а затем выдаёт. — Я прилечу на следующей неделе.

      — Что за глупости, Тэ? — Сокджин хмурится и сжимает переносицу. — Сиди спокойно и учись. У тебя разгар семестра.

      — Это не обсуждается.— Упрямо и безапелляционно.

      — Ким Тэхён! — Брюнет повышает голос, звуча строже. — Перестань разводить драму на пустом месте. У нас всё нормально. Учись.

      — Ага, хён, как скажешь, — он по тону слышит, что этот паршивец сделает только так, как сам считает правильным.

      — Если я тебя увижу здесь — оттаскаю за уши. Ты меня понял? — Брюнет произносит это строго, стараясь донести до младшего, что тот глупит.

      — Целую, хён. — Он сбрасывает звонок.

      Мелкий шкет.

      Брюнет вздыхает и прикрывает лицо руками.

      Так было всегда.

      В отличии от него, Тэхён рос более-менее счастливым ребёнком. Отец всё также безразлично относился к нему в плане воспитания и своего родительского внимания, но он и не требовал от него ничего практически.

      «Просто не создавай проблем и не влипай ни во что. Не позорь меня.»

      У младшего было больше свободы, больше выбора, меньше обязанностей. Ему просто позволяли жить.

      В отличии от Сокджина.

      Отца не волновало, что он его сын. Он, в первую очередь, — наследник. Старший ребёнок. Пример. Опора и продолжение. Он знал об успехах, но игнорировал их, обращая внимание только на неудачи.

      «Ты должен быть примером для всех, чтобы ни у кого и мысли не возникло тебя в чём-то упрекнуть. Если не совершенство, значит — ничто.»

      Школа, спортивные победы, олимпиады, соревнования, конкурсы — он везде был первым, лучшим, отличным.

      Отца никогда не волновало. Это был долг Кима, как старшего ребёнка. Он — лицо семьи, которое должно быть вышколенным и без изъянов.

      Проблемы начались, когда Ким пошёл в университет и ослушался отца. Впервые в жизни поступил так, как хотел сам, а не как того требовалось.

      «А как же семейная компания? Ты подумал об этом, щенок? Искусство? Что за вздор?! Это — позор! У мужчины должно быть достойное образование, достойная профессия! У нас есть дело, компания, бизнес, которые приносят деньги, на которые вы живёте! Никакой этой бурды, ты меня понял? Будешь на бизнесе учиться, а после выпуска придёшь ко мне работать!»

      Сокджин тогда упёрся. Отстоял свои взгляды и поступил на направление, связанное с искусством по гранту. Кинул в лицо отца документы о зачислении и исчез из дома, крикнув, что и копейки у него не попросит ни на что.

      Они не общались больше года.

      Брюнет получал кучу сообщений и звонков от мамы, что сначала гордилась им и переживала о том, как он живёт, переводила деньги втайне, чтобы ему было на что жить. Но у него и так было — отложил за несколько лет в качестве «подушки». Потом же начала чаще поднимать тему, связанную с отцом, и плакала, прося помириться.

      Ким тогда поступил параллельно на маркетинг, чтобы успокоить мать и чтобы отец припустил свою желчь. Двойное образование. Сонхвон ничего не сказал, но снова открыл доступ к счёту и из дома не выгонял, когда тот приезжал на праздники.

      Однако, когда Сокджин выпустился, — был очередной скандал. Он отказался работать в компании отца и устроился в галерею организатором выставок. Выслушал он тогда опять немало.

      Брюнет усердно трудился и часто выходил в дополнительные дни, перерабатывал, чтобы доказать самому себе, что его мечты, его работа — не просто «бурда». И доказал. Спустя год за него поручился один из постоянных заказчиков и акционеров, продвинув на должность директора галереи.

      Он был хорош в своей работе, имел уважение не только в узком кругу, но и среди многих влиятельных посетителей галереи. Однако, этого было недостаточно. Отец всё равно всегда плевался в его сторону, говоря, что он занимается ерундой.

      Сокджину было плевать. Стало плевать ещё когда уехал из дома заграницу учиться. Он просто научился игнорировать родителя. Пропускал мимо ушей недовольство и едкие комментарии, глотал унизительные реплики в компании коллег и компаньонов отца на деловых встречах, где был обязан присутствовать. Научился выставлять броню, чтобы это всё просто отскакивало от него, не добираясь до сердца, что было разбито, когда маленький Сокджин так и не смог достучаться до сухого отца, разрушаясь о стену его безразличия.

      Он его не любил. Не уважал. Не ценил.

      Просто терпел.

      Терпел, сжимая зубы и корчась от презрения.

      Ради мамы, ради брата, ради того, чтобы оставаться человеком, у которого достаточно уважения и воспитания, чтобы после всех этих лет просто не послать родителя куда подальше.

      Тэхёну было проще.

      Он родился, когда Сокджину было семь лет и он уже понял, что от родителя нет смысла чего-то ждать. Младший рос в любви и счастливых воспоминаниях, потому что мама и старший брат делали всё, чтобы ребёнок ни в чём не нуждался.

      Материнской любви хватало сполна, а отцовскую ему заменил брат. Сокджин нянчился с ним, играл, занимался, помогал с уроками, гулял, разговаривал, учил всему, что было нужно, помогал с взрослением, давал советы, всегда слушал и был рядом, всегда поддерживал и никогда ни в чём не упрекал. Он был и отцом, и братом и лучшим другом, давая ребёнку всё необходимое. Всё, чего сам был лишён, защищая от холодности и боли.

      — Ким Сокджин-щи, — его вырывает из мыслей его секретарь, что стоит в дверях и видимо уже какое-то время его зовёт. — Для вас доставка.

      — Какая? — Он промаргивается, немного хмурясь.

      Девушка на несколько мгновений исчезает за дверью, а затем появляется с большим… Нет, огромным, букетом белых, розовых и голубых гортензий, ставя их на стол удивлённого мужчины.

      — Мики, тебе не нужно было это тащить самой, — Сокджин встаёт со своего места, осматривая букет. — От кого они?

      — Не знаю, — девушка пожимает плечами, вновь беря планшет в руки. — Курьер ничего не сказал и записки тоже не было.

      — Странно, — брюнет всё ещё осматривает цветы.

      Красивые.

      Но почему именно гортензии?

      И от кого?

      — Вас также зовут подтвердить завтрашний кейтеринг, расстановку в зале С и ещё раз пройтись по плану экспозиций, которые привезут только завтра утром. — Снова отвлекает его девушка и он понятливо ей кивает.

      — Хорошо, — согласно кивает брюнет, в последний раз обводя пышный букет на своё столе взглядом, — пойдём.

***

we never dated — sombr

От кого: Отец, 09:43

«Встреча с Джулией Йоки завтра в 18:00 в La Mentira. Не опаздывай.»

      Сокджин мажет взглядом по пришедшему сообщению, а после просто смахивает его, очищая экран от бесполезного уведомления, и убирает телефон обратно в карман брюк.

      С самого утра свет мягко растекается по глянцевым поверхностям просторных залов одного из самых престижных центров современного искусства страны.

      На часах только десять утра, до самой выставки остаётся ещё около пяти часов, но помещение уже всё в работе.

      Брюнет осматривает зал, где все суетятся, в очередной раз проверяя правильность расстановки полотен романтиков XIX века.

      Он подходит к одной из рам, поправляя ту, чтобы выровнять её положение, после чего довольно тянет уголки губ вверх и направляется дальше. Сокджин внимательно осматривает каждую деталь: как падает свет на бурные сцены страсти, как оттенки тьмы и света переплетаются в одиночных силуэтах на картинах, наполненных драмой и тоской.

Он не зря настоял на экспозициях эпохи романтизма. Каждое полотно — как крик души, рассказ о внутреннем бунте, поисках себя в мире, который одновременно манит и губит. Страсть и одиночество: поиски собственного разума в безумном мире, что даёт глубокое поле для раскрытия внутреннего мира человека — его противоречий, стремлений и боли.

      Это откликнется в каждом, кто хоть на секунду задумывается о смысле существования. Его руки аккуратно поправляют очередную картину. Дыхание ровное, но мысли стекаются к изображению: борьба между желанием, страхом, любовью и отчуждением.

В последнем зале царит почти священная тишина. Лишь отдалённо до брюнета доносится тихий звон подготовительных шагов, разбавленный шорохом тканевых занавесей.

      Он бросает взгляд на большое тёмное полотно в центре одной из стен. Вечернее море окутано таинственным синим сумраком, где горизонт едва различим сквозь мягкие, словно шёлковые, полосы облаков. На каменистом берегу, словно затерянные в бескрайней дали времени, три фигуры — две женщины и мужчина — сидят, погружённые в созерцание уходящего дня. Их силуэты — тёмные, но наполненные жизнью и эмоциями, словно застывшая мелодия грусти и надежды. Тоска, что скрывается за дымкой мечтаний.

Вдали величественно парят парусники, их мачты вырисовываются на фоне закатного света, символизируя мечты о свободе, странствиях и неизведанных мирах. Кажется, что время замерло в этот миг, когда природа и человек слились в едином порыве чувств, между светом и тенью, землёй и морем.

      Они с такой надеждой стремятся ухватиться за эту призрачную возможность коснуться своих желаний. Дотронуться до чего-то высокого, что нельзя увидеть.

      Интересно, а сможет ли он сам когда-то дотянуться до чего-то подобного?

      Когда у него вообще в последний раз была какая-то мечта?

      О чём он мечтал?

      — Господин Ким, там не могут понять в каком именно порядке расставлять столы в смежном с главным залом. — От собственных мыслей его отрывает молодой парень в форме одного из сотрудников галереи.

      — Бомгю, — брюнет пока ещё не смотрит на парня, продолжая говорить, — как ты думаешь: возможно ли коснуться мечты, о которой ничего не знаешь?

      — Вы о чём? — Парень немного путается и поднимает непонимающий взгляд на брюнета, что всё ещё смотрит на изображение.

      — О картине, — Сокджин даже не двигается.

      Парень переводит взгляд на стену и молчит какое-то время. Он прищуривается и подходит ближе. — Можно.

      Сокджин переводит заинтересованный взгляд на светлую макушку парня, что подошёл ещё ближе к стене.

      — Можно, только здесь есть подвох, разумеется. — Парень хмыкает. — Если ты грезишь о чём-то, но не знаешь о чём и просто думаешь, что оно само к тебе придёт, то ты не коснёшься этого никогда. Если ты не можешь понять чего ты хочешь, но чувствуешь, что это где-то внутри тебя, то ты коснёшься этого не поняв, потому что ты, в любом случае, не знаешь и не сможешь осознать в моменте.

      — Оба друга глядели на Луну — один видел свет в ночной глади, что указывает странникам путь к их мечтам и страхам, а другой видел спутник Земли, что отражает солнечный свет. — Сокджин переводит взгляд на светловолосого, что согласно кивает его словам. — Что там не так со столами?

      — Пойдёмте, — Бомгю кивает брюнету в сторону главного зала.

      Во всей суете Сокджин не замечает, как пролетает время и всё оказывается готово. Он лично всё проверил и перепроверил несколько раз, проконтролировал расстановку, экспозиции, столы, закуски и прочее.

Гости появляются постепенно едва заметными тенями за стеклянными дверями. Их шаги звучат чуть приглушённо на идеально отполированном полу, а просторные залы наполняются тихим гулом голосов — лёгких, задумчивых, иногда прерываемых вздохами и взорами, устремлёнными в глубину картин.

      Кто-то собирается группкой у определённого изображения, создавая дискуссию, кто-то безмолвно наслаждается красотой искусства, а кто-то жеманно потягивает напиток из бокала, стоя в одиночестве своих мыслей.

      Сокджин со всеми здоровается лично, с кем-то задерживаясь дольше из-за более тесных знакомств, отвечая на какие-то вопросы или же просто поддерживая непринуждённую беседу. Все люди облачены в изящные наряды, словно сами стараются стать частью этого театра чувств и одиночества, что предстаёт перед ними на полотнах.

На лицах Сокджин разбирает разный спектр эмоций, наслаждаясь этим не меньше, чем самим искусством. Кто-то ищет утешения, кто-то отчаяния, а кто-то просто стремится понять, что значит быть собой в этом хаотичном мире.

      Он медленно плывёт из одного зала в другой, следя за тем, чтобы всё проходило хорошо и никто ни в чём не нуждался, когда в один момент он просто замирает, чувствуя, как натягивается нить.

      Он бегло оглядывает зал, но никого не видит. Никого, кто мог бы стать причиной его странных ощущений и возникающего из недр страха.

      Может быть, он так устал, что это просто нервы так ощущаются.

      — У меня нет слов, Сокджин-щи, — мужчина в возрасте с проседью на висках подходит к нему под руку со своей супругой, что также воодушевлена. — Вы, как и всегда, смогли достучаться до недр самой души.

      — Благодарю, господин Кван, — он тянет уголки губ в слабой, но искренней улыбке, также склоняя голову и перед женщиной, — госпожа Кван.

      — Вы не перестаёте меня восхищать, Сокджин. — Женщина тепло улыбается ему, из-за чего вокруг её тонких губ отчётливо проступают возрастные морщинки. — Очень интересная эпоха, а картины — само воплощение красоты.

      — Благодарю, — он снова кланяется, вежливо кивая, — для меня очень важно, чтобы искусство находило отклик в людях.

      — Вы молодец, — пара напоследок улыбается ему, перекинувшись ещё парой фраз, и удаляется в направлении другого зала.

      Его улыбка снова пропадает, когда он чувствует, что что-то внутри него тянет. Брюнет слегка ведёт головой, чтобы избавиться от странного ощущения, и подходит к одной из пустующих картин.

«Сатурн, пожирающий своего сына»

Франсиско Гойя

1819–1823 г.

      Сокджин видел это изображение уже миллион раз, но с каждым новым она вызывает в нём всё тот же страх и отвращение, что и в первый.

      Натянутость и тревога ощущаются в каждой клеточке его тела, заставляя чувствовать ещё более сильное отторжение к представленному на полотне действию.

      — Жуткое зрелище, — слева от него раздаётся размеренный глубокий голос, что заставляет Кима внутренне застыть и медленно повернуть голову в сторону его обладателя.

      Брюнет стоит в паре шагов от него и рассматривает ту же картину, слегка хмуря брови.

      Чон Чонгук.

      Сокджин обводит его взглядом, понимая почему ощущал всю эту натянутость внутри себя. Ему кажется, что он снова видит эту нить, что обхватывает его поперёк груди, протягиваясь к Чону, также оплетая и его.

      Брюнет сегодня выглядит ещё лучше, чем когда они встретились в первый раз. Чёрный свитер с закатанными рукавами, что переливается маленькими камешками, словно роса в лучах утреннего солнца, чёрные джинсы и в тон им ботинки на платформе. Просто, но со вкусом. И, очевидно, очень в его стиле. Мужчина поворачивает в его сторону голову, отрываясь от рассматривания картины, и они встречаются взглядами.

      — Здравствуйте, Сокджин. — Его глаза всё такие же тёмные и бездонные, как Ким и запомнил.

      — Здравствуйте, господин Чон. — Его собственный голос снова немного садится от напряжения и звучит тише, чем обычно.

      — Ваша выставка впечатляет. — Руки брюнета скрещены в районе груди, являя татуировки из-за закатанных рукавов и, очевидно, очень дорогие часы, а сам он не отрывает от Кима взгляда, словно пытается достать до самого его начала. — Очень необычный выбор эпохи. Романтизм XIX века? Слишком драматичные времена.

      — Спасибо, — он отвечает на первую похвалу, звуча очень тихо, после чего немного прочищает горло и продолжает уже увереннее. — Любые времена полны драматизма. Особенно через видение художников. — Слабо кивает собственным словам брюнет. — Романтики стремились показать глубину человеческих эмоций — страха, ужаса, отчаяния и… безумия. — Он переводит взгляд обратно на картину. — Здесь нет идеализации — только чистый, необузданный ужас.

      — Скорее, хаос.

      — Не более, чем обычно происходит в нашем мире. — Слегка пожимает плечами Сокджин и продолжает, ощущая на себе внимательный взгляд. — Картина основана на древнеримском мифе: бог Сатурн боялся, что один из его детей свергнет его с трона, поэтому он пожирал каждого новорождённого сына. Этот миф о бессмысленном страхе, жестокости и разрушении — мощная метафора на власть и ее ужасы.

      — Это перебор в плане драматизма мифологии. — Выдаёт Чон. — Поглощение собственного чада — это не просто антиутопия, а деспотизм.

      — Это метафора, — Сокджин пожимает плечами, продолжая. — Сатурн символизирует деспотизм и страх потерять власть. Его действия жестоки, иррациональны и трагичны. Он не просто безумен, а охвачен паникой и болью, потому что это всё ещё его дети. — Голос брюнета затихает на несколько мгновений. — Ребёнок здесь отражает невинность и будущее, уничтожаемые в порыве отчаянного страха. Люди губят всё из-за страха в любом временном отрезке, вне зависимости от того, что выступает рычагом власти. Сатурн — это олицетворение времени и эта картина — метафора того, как время безжалостно уничтожает всё живое.

      — Так что же, в итоге, является уничтожением: время или человек? — Чон становится немного ближе к мужчине, делая маленький осторожный шаг, но тот не обращает на это внимания.

      — Время в руках человека является самым страшным оружием. — Наконец выдаёт Ким. — Время даёт власть, но также и забирает её, потому что в отличии от времени, человек — смертен. Время же — вечно.

      — Но ведь это люди осознали, что время можно как-то изменить, контролируя этот процесс. — Сокджин не замечает, что голос мужчины становится ближе к нему и чувствуется сильнее.

      — Время — это абстракция. Его нельзя измерить, но в отличии от человека, оно всё же есть. Оно существует отдельно и не нуждается в рамках. — Ким мажет взглядом по картине. — Человек — лишь инструмент времени. Один из элементов, потому что время — безразлично. Оно течёт, независимо от нас. А человек придаёт этому течению смысл, наполняет его эмоциями — страхом, любовью, надеждой и отчаянием.

      — Значит, наша трагедия в том, что мы хотим быть вечными в мире, где вечного нет? — Чон продолжает смотреть на Кима, что, кажется, погрузился в свои собственные мысли слишком глубоко.

      — Да, — он согласно кивает, — в этом и противоречие человеческой природы. Стремление к бессмертию через память и творения, и осознание неизбежности конечности. От того и страх.

      — Но бесконечность существует.

      Сокджин на это лишь усмехается. — Вообще — нет. Однако, с точки зрения математики — да. Но и в математике, и в философии и в физике — это абстракция. Также, как и время. Это концепция, которая позволяет людям объяснить то, что мозг не способен понять — время. Мы не можем это ощутить или понять, но мы можем это представить — что-то, у чего нет конца.

      — Например, у душ. — Сокджин, наконец, поворачивает голову к нему, встречаясь с ним хмурым и растерянным взглядом. — Они вечны. Не подвластны законам, времени, бесконечности и абстракции. Они просто существуют сами по себе. По своей природе. И никто и ничто не может их контролировать и оказывать влияние.

      Ким водит по его лицу изучающим взглядом, стараясь не обращать внимание на то, что нить снова натягивается, а сердце становится сбивчивым. — Как вы узнали, где я работаю?

      — Это было тайной? — Его уголки губ почти незаметно дёргаются от того, что Сокджин поджимает губы и хмурится сильнее. — Не волнуйтесь, я не взламывал ваши данные. Просто спросил у отца.

      Сокджин понятливо кивает и делает шаг назад. Отдаляется. — Спасибо, что нашли время посетить выставку. Надеюсь, что у вас останутся хорошие впечатления. — Он уже практически поворачивается, чтобы уйти и желательно где-то подышать воздухом, потому что в груди всё сжалось, словно напряжение не пропускает кислород, но его останавливает всё тот же глубокий голос.

      — Вам понравились цветы?

      Сокджин замирает, внутренне подбираясь, и не понимает, что именно чувствует, потому что всё внутри перемешалось в спутанный комок.

      — Это вы прислали букет? — Он удивлённо поворачивается и смотрит на мужчину, получая в ответ утвердительный кивок. — Зачем?

      — Мне казалось, что так проявляют симпатию. — Брюнет не скрывает ни одной своей эмоции, продолжая открыто смотреть прямо в глаза. — Но, возможно, я слишком давно не практиковал подобное.

      — Я думаю, что я ясно выразился в нашу последнюю встречу. — Сокджин снова поджимает губы и ощущает покалывание в пальцах от того, что почему-то внутри, помимо тревоги, его также касается какое-то незнакомое тепло. — Перестаньте, господин Чон. У нас с вами нет шансов.

      — Вы почему-то продолжаете так думать. — Глубокий голос становится ниже и эхом отдаётся где-то внутри Кима, заставляя вздрогнуть.

      — Завтра у меня назначена встреча с будущей невестой. — Брюнет видит, как в глазах напротив мелькает что-то незнакомое и ужасно болезненное, что откликается внутри Кима неприятным уколом. — Я уже говорил вам, что в этом мире нет места связи.

      Брюнет ничего не отвечает, но Сокджин чувствует покалывание внутри всё сильнее, а нить, что оплетает их, начинает словно неприятно натирать.

      — Берегите себя, господин Чон, — он снова делает шаг назад, и кивает ему на прощание. — И спасибо вам за цветы.

***

she — harry styles

      За тяжёлой деревянной дверью, обрамлённой терракотовыми кирпичами в закоулке самого центра города, скрыт маленький уголок Италии, будто вырезанный из тосканской открытки.

Внутри пахнет томатами, чесноком и свежим базиликом, а помещение ресторана заливает мягкий, золотистый свет, что словно фильтруется через бутылочное стекло старого кьянти.

На стенах множество потускневших черно-белых фотографий: улыбающиеся повара, улочки Неаполя и безмятежные морские виды.

      Люди, оказавшиеся в этом месте случайно, никогда не скажут, что это — один из самых известных и дорогих итальянских ресторанов города.

      Здесь, в отличии от других привычных ресторанов, не про помпезность и моду, а про вкус и атмосферу.

      Сокджин идёт за официантом к нужному столику и замечает, что одно из мест уже занято миниатюрной шатенкой, что без особого интереса рассматривает меню. Он кивком благодарит молодого парня и подходит к месту напротив девушки.

      — Добрый вечер, — он вежливо улыбается, отодвигая стул и привлекая к себе внимание шатенки. — Джулия, верно?

      Девушка отрывается от меню и бегло обводит взглядом его фигуру, согласно кивая. — Добрый. Сокджин?

      — Да, — он также кивает и замечает лёгкие нотки акцента в её голосе, что выдают в ней иностранку. Он чувствует её отстранённость и холод, по тому, как она больше ничего не говорит, возвращая внимание на меню в своих руках.

      Поза у девушки прямая, как у тех, кого с детства учили сдержанности. На спинке стула за ней видно тонкий тренч кремового оттенка, наверное, из новой коллекции какого-то супер модного бренда. И такое же платье из шёлка приглушённого голубого цвета, почти слившееся с красками вечернего неба, что сидит прямо по миниатюрной фигуре. Уши украшают крошечные серьги с жемчугом, тонкие золотые кольца на пальцах и аккуратные часы без показного блеска, но с весом и статусом. Волосы — прямые и гладкие, темно-каштановые, убраны в низкий узел, как будто случайно, но, в итоге, сформировав идеальную причёску.

      Типичная девушка, вышедшая из обеспеченной семьи японских бизнесменов. Не вычурная и яркая, а спокойная и сдержанная, обвитая тихой роскошью и воспитанием.

      — Вы уже решили, что будете заказывать? — Ким решает всё же разбавить их атмосферу, хотя бы сделав заказ.

      — Ризотто со шпинатом и креветками и бокал Vermentino. — Спокойно произносит девушка, откладывая меню, и он подзывает к ним официанта, озвучивая пожелания.

      — Я не извинился за то, что вам пришлось меня ждать, — вдруг разрезает тишину за столом спокойный голос брюнета.

      — Вы и не опоздали, чтобы извиняться. — Также спокойно и безразлично произносит девушка, даже не смотря на него. — Просто я привыкла жить в Токио, а там люди, почти всегда, приходят на пару минут раньше назначенного времени.

      — Не учёл этого нюанса, — Сокджин слабо выдыхает, ощущая, как неловкость всё быстрее скользит по кончикам пальцев.

      — Люди, связанные с искусством, зачастую практически не обращают внимание на такое понятие как «время». — Шатенка легко ведёт плечами и переводит взгляд на него. — Для них оно не имеет значения, так что вам, правда, не стоит извиняться.

      Сокджин отвечает на её взгляд лёгким кивком и снова замолкает. Их общая безэмоциональность и нежелание находиться рядом друг с другом не играют им на руку, поскольку в дальнейшем, если дело, всё же, дойдёт до помолвки, им придётся не просто находиться рядом, но и жить вместе, стать партнёрами.

      — Работаете в галерее? — Внезапно спрашивает Джулия, переплетая тонкие пальцы рук перед собой. Но такое чувство, что она и так уже знает ответ.

      — Да, Сеульская галерея Вольсонски. — Подтверждает её мысль брюнет, сопровождая свои слова вежливой улыбкой.

      — Неплохо, — хмыкает девушка, — у моих родителей есть своя галерея на родине.

      — Моя семья не поддерживает мои профессиональные увлечения. — Почему-то говорит ей Ким, даже не задумываясь о причине того, что решил с ней поделиться чем-то более личным. — Точнее, отец не поддерживает.

      — Мои родители таких же взглядов, — она неожиданно понимающе улыбается, совсем слабо и почти незаметно, но это каким-то образом слегка снимает напряжение между ними. — В противном случае, мы бы оба сейчас были не здесь.

      Сокджин также понимающе усмехается на её реплику, желая что-то добавить, но шатенка его перебивает, немного подаваясь корпусом в его сторону и опираясь локтями о стол. — Давайте честно, Сокджин. — Девушка ведёт изучающим взглядом по его лицу, вызывая у него вопросительно приподнятые брови и долю внутреннего удивления. — Вы красивый. Наверняка, очень умный, образованный, начитанный и эрудированный. Видно, что вы воспитанный и вежливый, стараетесь не врать людям и, скорее всего, ищите что-то положительное в каждой ситуации, в которой вам приходится оказаться. Жертвенный. — Ким поджимает губы, чувствуя, словно его раздевают взглядом, чтобы увидеть всё, что скрывается за внешней оболочкой. Это дискомфортно. Как она сделала это, если не смотрела на него особо все эти десять минут? — С вами не страшно строить семью или становиться друзьями.

      — Но? — Брюнет с благодарным кивком реагирует на подошедшую с их заказами официантку и вопросительно смотрит на девушку напротив.

      — Но вы производите впечатление человека, которого невозможно упрекнуть, — спокойно отвечает Джулия, не отводя взгляда. — А с такими сложно быть настоящим. Любое проявление слабости на их фоне выглядит как провал.

      Он не отвечает сразу, введённый в ступор. Сосредотачивает внимание на чашке горячего кофе и поворачивает её к себе, словно раздумывая, стоит ли говорить то, что вертится у него в голове. — Возможно, потому что я сам себе не позволяю быть слабым, — говорит он наконец. — Это не заслуга, а привычка. Как держать спину прямо, даже когда никто не смотрит. — Он водит кончиками пальцев по керамической поверхности, переводя взгляд на шатенку. — Но я не виню людей и никого не осуждаю, если они выбирают вести себя по-другому. — Ему очень неуютно из-за личного контакта, от чего он немного ёжится. — Скорее, даже завидую.

      — Звучит как добровольное самоистязание, — пожимает плечами Джулия, отпивая из своего бокала. — И не похоже на жизнь, в которой можно спокойно дышать.

      Сокджин грустно усмехается и согласно кивает. — Вы правы. Но вы же знаете, что большинство из нас живёт не по своей воле, а соответствуя ролям, статусу и чужим ожиданиям.

      — А вы верите, что это возможно — соответствовать? — тихо спрашивает она, подперев подбородок рукой и скользя пальцами по тонкой ножке бокала. — Или это просто бесконечная игра с проигрышем?

      — В моём случае — проигрыш запрограммирован. Я — не тот, кем отец хотел бы меня видеть. — Он хмыкает. — Не оправдал ожидания.

      — А я — не та, кого родители хотят выдать. — Она слегка усмехается, но без особой радости. — В этом плане мы квиты.

      Он смотрит на неё с лёгким участием. — Вас это злит?

      — Нет. — Она качает головой и берёт в руки приборы, чтобы приступить к своему блюду. Удивительно, что при таких манерах девушка совершенно не соблюдает нормы этикета, какие принято, ведя беседу за столом. — Злило бы, если бы я что-то ещё чувствовала по этому поводу. А так — это просто данность. — Она легко пожимает плечами. — Для них это просто галочка — выдал или не выдал. А мне просто без разницы. — Девушка делает паузу, чтобы попробовать свою пасту.

      — Всё это — лишь часть стратегического хода. — Ему хочется лишь скривиться от собственных произнесённых слов, желая закопаться в песке.

      Стратегия.

      Бизнес.

      Деньги. Деньги. Деньги.

      Она наклоняет голову, аккуратно пережёвывая еду. — Значит, и вы, и я — просто следствие одной стратегии. Разве это не глупо?

      — Глупо, — он согласно кивает, обхватывая чашку уже обеими руками, — в этом обществе всё глупо.

      — А вы бы хотели, чтобы было иначе? — Она смотрит на него чуть дольше, чем раньше, но не с теплотой, а с вниманием.

      — Хотеть — нерациональная и непозволительная роскошь. — Он поджимает губы и замирает на какое-то время, когда в голове почему-то проскальзывает знакомый образ молодого мужчины. Он промаргивается, стараясь его отогнать. — Хотение предполагает веру в возможность. А я не уверен, что в нашей реальности возможны иные сценарии. — Он отпивает из чашки, ощущая внутреннюю нервозность и терпкость напитка.

      — Так, может, при таких рассуждениях и договорной брак — самый честный из всех? — Шатенка как-то странно всматривается в его лицо, а тон её голоса говорит ему о том, что она вовсе не это имеет ввиду. — Люди, не строящие иллюзий. Без «навсегда», без «судьбы», без «долго и счастливо». Просто сделка, где хотя бы понятно, за что ты платишь.

      — Не знаю, — растерянно выдаёт он, поднимая свой взгляд обратно на неё. — Возможно. — А в голове снова тёмные глаза, что смотрят на него и с интересом изучают. Его колит изнутри и он проводит пальцем по бортикам остывшей чашки.

      Между ними наступает тишина. Сокджин не смотрит на девушку, что продолжает спокойно есть свой ужин и наблюдает за ним. Он просто на какое-то время погружается в свои мысли.

Брюнет не думал о том, с кем придётся связать свою жизнь. Ещё до того как он встретил Чона, он просто не задумывался о том, какой будет его собственная семья. С кем она будет. Будет ли он любить этого человека или будет ли этот человек любить его.

      Ему просто было не до этого.

      Зная, что до чего-то столь реального ему всё равно не дотянуться, он не думал об этом. Спокойно себе жил, когда-то ходил на пару свиданий. У него даже как-то были отношения, но они были не особо долгими и частыми. Ему, словно, не было дела до этого. До какой-то романтики, симпатии, любви.

      Когда он был младше, он надеялся, что хотя бы его родители любят друг друга, но со временем понял, что это не так. Он рос, не видя семейных отношений между двумя людьми, которые и создали их семью, поэтому перестал верить во что-то подобное и для себя.

      Его друзья были в отношениях. В счастливых отношениях полных любви, заботы и понимания. Не все из них длились долго, не у всех всё всегда было хорошо. Зато у всех было по-настоящему. Искренне и по желанию.

      Он сам как будто не верил, что у него когда-нибудь так будет.

      Поэтому просто задавил в себе все мечты маленького Сокджина и отдавал всю свою любовь близким.

      — Сокджин, — девушка вырывает его из его мыслей, заставляя обратить на неё внимание. Он пару раз моргает и поворачивает голову в её сторону, показывая, что готов слушать. — На самом деле, договорной брак — это сделка и здесь нет ничего честного, потому что её заключают против воли участников. Также ничего честного нет в браках по любви — их заключают люди по своей воли, но они ненадёжны из-за чувств.

      — Честность переоценена, — слабо выдыхает Ким, — она не имеет значения, даже если человек честен перед самим собой.

      — Вы неправы, — резко выдаёт шатенка, качая головой. — Честность — это всё, что есть у человека перед самим собой. — Она снова делает глоток вина. — Вот вы, например, честны перед собой?

      Брюнет вопросительно смотрит на неё, приоткрывая рот, чтобы дать ответ, но почему-то медлит.

      Честен ли он?

      Он объективно смотрит на вещи, не позволяет себе думать о том, о чём нельзя, не тешит себя ложными надеждами.

      Но достаточно ли этого?

      — Я думаю, что… — он на мгновение поджимает губы, чувствуя себя некомфортно под внимательным взглядом девушки, — …да.

      — Нет, — уверенно и спокойно припечатывает Джулия, загоняя его в недоумение ещё сильнее. — Вы не честны с собой. — Она не упрекает его, а наоборот, звучит очень тепло для такой короткой встречи. — Вы здесь, потому что считаете, что у вас нет выбора, но это не так. Вы лишь так думаете, потому что загнали себя в определённые рамки и в них живёте. — Шатенка смотрит прямо в его растерянные глаза, но в её собственных таится сплошное спокойствие. — Я не знаю насчёт чего вы лжёте себе, но вы не выглядите счастливым. А люди, которые честны с собой, не выглядят так, как вы. — Её выражение лица смягчается и она пожимает плечами. — Я, например, не вру себе. Мне безразлична наша встреча и намерения моих родителей. Я здесь просто потому что. Нет какой-то причины. Потому что не было причины отказать. Когда она появится — я откажу. Я не давала никому надежды и я не врала.

      — Считаете, что я вру? — Брюнет непонимающе хмыкает и хмурится.

      — Считаю, что пора переставать считать себя жертвой обстоятельств и брать жизнь в свои руки. — Она едва заметно улыбается. — И можно перейти на «ты». — Девушка снова подзывает официанта, чтобы что-то заказать, но Ким не слушает, что именно она говорит.

      Остаток вечера они периодически перебрасываются какими-то общими фразами о жизни, интересах и даже погоде в разных странах. Никто больше не копается в чужих мыслях и не пытается коснуться глубже, чем позволено обстоятельствами.

      В этот вечер за встречей с незнакомой девушкой, с которой он бы и не заговорил, если бы не желание отца, впервые Сокджин задумывается о том, что что-то идёт не так на более глубоком уровне.

      И не понимает хорошо это или плохо.

***

cry — cigarettes after sex

      Сокджин покидает работу уже когда практически никого не остаётся в галерее, потому что сегодня вечер пятницы и люди хотели освободиться пораньше, чтобы провести время в более приятной обстановке, чем просто на работе.

      Он вдыхает тёплый весенний воздух, немного ёжась из-за противоречиво холодного ветра, который вынуждает людей надевать что-то поверх лёгкой одежды перед выходом из дома вечером.

      Брюнет не спеша спускается по большой каменной лестнице перед входом в галерею, параллельно с этим открывая телефон, чтобы просмотреть уведомления.

      Тринадцать входящих сообщений от Тэхёна.

      Сокджин лишь качает головой и приподнимает уголки губ в улыбке.

      Младший всё же сдержал своё слово и вернулся на родину в начале недели дневным рейсом прямо из штатов, чем очень удивил мать и старшего брата, заставив того выполнить данное обещание и оттаскать мелкого за уши за то, что ослушался его.

      Тэхён завалился на порог его квартиры вечером вторника, светя квадратной радостной улыбкой и сгрёб в крепкие объятия, повиснув на шее ошеломлённого Сокджина.

      Правда, потом он скулил и умолял послушать, пытаясь скрыться от брата в его же квартире и потерпев поражение.

      Оказалось, что он перевёлся на ту же программу, на которой учился в своём университете, в Сеульский университет и уже отнёс все необходимые документы для оформления зачисления. Объяснил он такое решение тем, что соскучился по семье и оставшимся дома друзьям и решил, что хочет доучиться в родном городе.

      Что мама, что Сокджин просто покачали головами и махнули на него руками, ничего не говоря, потому что мелкого всё равно не переубедишь, если он уже упёрся.

От кого: Мини-Ву, 21:13

«Хэй, хён, не хочешь устроить ночёвку, как в старые времена?»

От кого: Мини-Ву, 21:14

«Я привезу пиво, курочку и пиццу и посмотрим что-то смешное.»

От кого: Мини-Ву, 21:16

«Ладно, я согласен даже посмотреть твои дурацкие кулинарные шоу, которые, к слову, абсолютно никогда не были смешными.»

От кого: Мини-Ву, 21:17

«Хорошо. Я согласен даже на просмотр Гарри Поттера. Но только ради тебя!»

От кого: Мини-Ву, 21:18

«Хён?»

От кого: Мини-Ву, 21:19

«Хён, ау, хватит игнорить!»

От кого: Мини-Ву, 21:20

«ДЖИН-ХЁН?!!!»

От кого: Мини-Ву, 21:21

«Боже. Не говори, что ты всё ещё на работе…»

От кого: Мини-Ву, 21:22

«Серьёзно? Сегодня же вечер пятницы. Ты такой старпёр, честное слово.»

      — Мелкий паршивец, — возмущённо фыркает Сокджин и качает головой.

От кого: Мини-Ву, 21:23

«Это реально не смешно. Тебе нужно что-то делать с тем, что у тебя, буквально, отсутствуют личная жизнь и друзья.»

      — Он совсем что ли страх потерял? — Он приподнимает брови, продолжая спускаться по лестнице.

От кого: Мини-Ву, 21:24

«Окей, ты не оставил мне выбора. Я еду.»

От кого: Мини-Ву, 21:25

«Ты сам виноват. Все выходные ты проведёшь в компании своего любимого младшего брата. Готовь мою любимую пижаму. Буду к 23:30.»

От кого: Мини-Ву, 21:27

«Реально, хён. Это уже называется прокисшим молоком, когда человек в двадцать девять лет кроме дома и работы нигде не бывает.»

      — Вот же засранец, — брюнет снова фыркает, но затем улыбается, печатая ответ.

От кого: Лучший хён-брат-друг, 21:48

«Слыш, мелкий, ты думаешь, что ты бессмертный или что?»

От кого: Лучший хён-брат-друг, 21:48

«Да, я был на работе. Только вышел.»

От кого: Лучший хён-брат-друг, 21:49

«Я начинаю сомневаться, что правда тебя люблю.

И, вообще-то, у меня есть друзья!»

От кого: Лучший хён-брат-друг, 21:49

«Впущу в дом только, если привезёшь ещё и мои любимые пирожные.»

От кого: Мини-Ву, 21:49

«Хосок-хён и Юнги-хён не в счёт. Они терпят тебя, только потому что вы знакомы с детства.»

 От кого: Мини-Ву, 21:49

«Намджун-хён тоже не считается. Вы оба зануды.»

От кого: Мини-Ву, 21:50

«Куплю двойную порцию, чтобы не возникал. Целую.»

      — Балбес, — Сокджин блокирует телефон, но всё равно тепло улыбается мыслям о том, что увидится с младшим.

      Он, наконец, спускается с лестницы и делает несколько шагов в направлении дороги, что ведёт в сторону дома, как слышит знакомый голос.

      — У вас красивая улыбка, — Сокджин удивлённо поворачивается и натыкается на брюнета, что стоит прямо возле начала лестницы, опираясь о колонну.

      — Господин Чон? — Он снова ёжится от порыва ветра, но теперь ещё ощущает паутинку неловкости, что расползается по всему телу.

      — Добрый вечер, Сокджин. — Мужчина отталкивается от колонны и делает пару шагов в его сторону.

      — Добрый, — он немного неуверенно кивает, прослеживая траекторию движения мужчины. — Что вы здесь делаете?

      — Просто хотел увидеться, — мужчина становится прямо возле него, но не нарушает личное пространство так, чтобы брюнету стало некомфортно.

      — Я же вам уже сказал… — Сокджин слегка хмурится, стараясь не обращать внимание на присутствие нити, что в очередной раз натягивается между ними.

      — Сегодня чудесная погода и я хотел бы прогуляться с вами. — Брюнет достаёт руки из карманов своего чёрного бомбера.

      — Господин Чон… — Ким тяжело вздыхает и слабо щурится, отводя взгляд в сторону, — пожалуйста, перестаньте.

      — Что именно я должен «перестать»? — Сокджин не замечает, как мужчина успевает стянуть с себя свою куртку, чтобы затем накинуть ему на плечи.

      — Что вы…? — Он недоуменно поворачивает голову, замечая, что Чон неожиданно оказывается слишком близко к нему и в его нос проникает знакомый древесный запах. Брюнет оказывается окутан теплом мужского бомбера, а чужой запах обволакивает его, защищая от всего что происходит за пределами их разговора.

      — Вы уже продрогли, — спокойно произносит тот, оставаясь в простой фирменной футболке белого цвета и задерживаясь рядом ещё на несколько секунд, скользя взглядом по его лицу.

      — Я… — он глупо моргает, также смотря в тёмные глаза напротив, и затем слегка кивает, когда понимает, что мужчина не примет никаких возражений. Он просто… чувствует это. — Спасибо.

      — Вы, ведь, идёте домой? — Голос Чона, как и всегда, ровный и успокаивающий, без лишних эмоций, но Ким всё равно ощущает его, как что-то до боли привычное, согласно кивая на его слова. — Я вас провожу.

      Сокджин должен отказать ему и должен вернуть куртку. Должен попрощаться и в очередной раз сказать, что им нужно держаться подальше друг от друга. Он должен оттолкнуть мужчину напротив, что в очередной раз выглядит слишком привлекательно, даже стоя в обычной футболке и джинсах.

      Хоть один из них должен быть сильнее и сделать шаг назад, чтобы защитить от падения хрупкие сердца и уберечь души от страданий.

      Но почему-то он не может этого сделать. То ли это влияние нити, что с таким трепетом тянется от одного к другому, не желая отпускать, то ли это чувства внутри Кима, что не сходят с ума от нахождения этого человека рядом, а наоборот, затихают, принося долгожданный покой. То ли это до невозможности красивое лицо и глубокие добрые глаза, что отражают блики вечерних фонарей и смотрят на него с таким теплом, что внутри всё сворачивается в клубок, устраиваясь поудобнее.

      — Хорошо, — он слабо кивает и делает неуверенный шаг в правую сторону дороги, когда замечает, что Чон также делает шаг, спустя время подстраиваясь под его ритм.

      Какое-то время они идут в тишине, окутанные вечерним пятничным городом. Мимо них проходят парочки и группки людей, что наслаждаются приятной атмосферой весны и города. Прохладный ветер периодически досаждает своим присутствием, но, в целом, не особо мешает пропитаться спокойствием дороги.

      Они минуют одну улицу, затем другую. Галерея находится в тихом архитектурном районе города, поэтому в основном здесь бывают туристы и люди, что не любят слишком шумные места.

      — Как прошло ваше свидание? — Сокджина отрывает от разглядывания зданий низкий голос.

aswwmtb — jess benko

      Ким переводит непонимающий взгляд на мужчину, что до этого смотрел на дорогу, а теперь также направил свой взгляд на него.

      Он серьёзно?

      — Эм… — Внутри что-то едва ощутимо скручивается и от самого вопроса и от того, что брюнет не выглядит злым или обиженным. В его глазах нет даже малейшего намёка на что-то негативное или желающее задеть. Он просто смотрит и выглядит так, словно спрашивает его о погоде. — Нормально?

      — Вы у меня спрашиваете? — Только сейчас в его тоне проскальзывает тень улыбки, хоть лицо и сохраняет невозмутимое выражение.

      — Нет, — Сокджин качает головой и после небольшой паузы продолжает. — Всё прошло как обычно. Формальное знакомство с девушкой из обеспеченной семьи. — Он вспоминает миниатюрную шатенку, которая очень его удивила, заставив запомнить их встречу, а не просто сбросить в кучу общих воспоминаний о незнакомых людях. — Простые вопросы и вежливая беседа. Ничего… особенного. — Ему не хочется говорить, что в этот раз человек, с которым он познакомился, оказался кем-то настоящим, среди всех, кто постоянно притворялся. — Но… в этот раз было интереснее. Я, хотя бы, разговаривал с человеком, а не с искусственно вылепленной куклой.

      — Почему же тогда согласились пойти? — Чон осторожно касается его локтя на одном из поворотов, чтобы чуть отвести в сторону, спасая от столкновения с проезжающим мимо них велосипедистом и посылая лёгкое тепло даже через одежду.

      Прикосновение не чувствуется как что-то тяжёлое, хоть хватка мужчины и является достаточно уверенной. Он словно не передаёт всю свою силу, чтобы не причинить Киму боль. Лишь пытается уберечь.

      — Я уже говорил вам ранее — здесь нет выбора. — Сокджин позволяет лёгкой тени грустной улыбки коснуться уголков его губ. — Для моей семьи… — Он едва заметно фыркает и не замечает, как брюнет впитывает в себя каждую его эмоцию. — Для моей семьи имеет значение только выгодный союз, который в будущем продемонстрирует, что мы являемся правильным примером среди остальных.

      — Вы имеете ввиду своего отца? — Брюнет произносит это слишком спокойно и уверенно, зарабатывая себе немного удивлённый взгляд Кима.

      — Слишком очевидно? — Сокджин слабо усмехается и качает головой под утвердительный кивок мужчины. — Да. Для отца ничего не имеет значения кроме денег.

      — Мне не показалось, что вы являетесь тем, кто беспрекословно следует чужим указкам. — Чужой тон не выдаёт укора или презрительности, лишь произносит, констатируя факт собственных наблюдений.

      Сокджин молчит какое-то время, пока они переходят одну из улиц и попадают в один из озеленённых парков, ступая на дорожку из гравия. — Я не следую указкам отца. — Он не смотрит на мужчину, изучая каменный узор под ногами, по мере того, как они делают размеренные шаги. — К сожалению, он не вызывает у меня даже уважения. Ни как человек, ни, тем более, как родитель. — Сокджин даже не задумывается, что говорит это практически чужому человеку, которому нельзя этого слышать, потому что подобные темы не поднимаются в их обществе. Но проблема заключается в том, что он чувствует беспрекословное доверие. Словно он может сказать, что Луна — зелёная, а за завтраком он увидел инопланетянина и его не осудят. Более того — сохранят каждое слово в тайне, как своё собственное. — Но я уважаю свою маму и своего младшего брата и забочусь о них достаточно, чтобы своим поведением не оказать никакого влияния на их жизни. — Он слегка хмыкает, задевая краем ботинка кусочек камня. — Потому что если игрушкой буду не я, то будут они. А я не позволю им страдать из-за того, что нам всем так не повезло оказаться частью этой прогнившей ячейки общества.

      — Готовы пожертвовать своим собственным счастьем? — Глубокий голос отчего-то звучит ещё ниже, чем раньше, посылая мурашки по коже брюнета и заставляя обратить внимание на его обладателя, что неотрывно наблюдает за собеседником.

      — Счастьем? — Сокджин поднимает глаза на мужчину. — А что вы понимаете под этим словом? — Он ещё пару секунд смотрит в тёмные глаза, после чего отводит взгляд, чтобы случайно не споткнуться, отвлёкшись от дороги. — Счастье — это такая же абстракция, как и время. Оно эфемерно. — Ким ведёт плечами, неосознанно кутаясь в чужую куртку на своих плечах сильнее, ища защиты. — Ты не можешь быть счастлив всю свою жизнь. — Он снова замолкает, вдыхая уже почти ночной воздух. — Есть череда вещей, которые делают нас счастливыми. Но они не постоянны. Потому что, если бы они были постоянны, — они перестали бы приносить счастье.

      — Не могу согласиться, — мужчина прерывает поток его мыслей, продолжая. — Например, здоровье и благополучие семьи и близких, их успехи и присутствие в жизни человека делают его счастливым от самого начала и до конца.

      — Вы правы, — Сокджин посылает ему слабую улыбку, но затем снова отворачивается. — Но это не то счастье, о котором мы говорим. — Ким делает размеренный вдох. — Счастье, о котором грезят люди — зачастую недостижимо. Многие считают, что то счастье, которое кажется в детстве постоянным состоянием человека в жизни, является таким же и в реальности взрослых людей. Однако, это не так. — Он слегка отклоняется от проходящей рядом пары людей, чтобы не задеть их. — Человек не может быть счастлив на постоянной основе. Ты грустишь, радуешься, плачешь, смеёшься, раздражаешься, испытываешь тоску, восхищение и восторг. Но это всё — чувства, которые временны. Как и счастье. Ты не можешь быть счастлив, когда на тебя вылилась целая лужа на дороге или когда тебя уволили с работы, а у тебя нет денег, чтобы прожить в следующем месяце. — Ким пару раз моргает, чтобы не потерять свои мысли, и продолжает. — Я не стану спорить, что у счастья есть длительность. Конечно, это так. Ты получил в подарок велосипед или на отлично сдал экзамен — ты можешь быть счастлив несколько дней. Ты выиграл лотерею и получил много денег — ты можешь быть счастлив, пока не купишь всё о чём так долго мечтал. Ты встретил любовь всей своей жизни и… — Он неожиданно замирает, ощущая, как его голос запинается, но не даёт себе продолжить в том же направлении и сглатывает, прочищая горло. — …и чувствуешь счастье, эйфорию, восторг, пока узнаёшь человека и проникаешься всем его существованием. Вы женитесь и создаёте семью, рожаете детей и наслаждаетесь жизнью — вы счастливы, но до того момента, пока всё это не становится просто частью жизни и приобретает оттенки рутины. Ты останавливаешься в моменте и думаешь о том счастлив ли ты и понимаешь, что несмотря на то, что у тебя для этого есть всё необходимое, — ты всё равно не ощущаешь этого. — Ким снова переводит взгляд на мужчину и опять запинается от внимательности, с которой за ним наблюдают. — Поэтому пожертвовать одной из вещей, которые могут принести счастье, — не значит пожертвовать всем счастьем.

      Чон молчит, прослеживая какую-то только ему известную дорогу на лице брюнета, чем вызывает странную дрожь внутри второго.

atlantis — seafret

      Сокджину кажется, что его раздевают до самого его существования этим взглядом. Снимают сначала кожу, затем все макси, чувства, эмоции, добираясь до нутра, желая… дотянутся до души.

      — Есть вещи, которые делают вас счастливым, Сокджин? — Низкий голос касается сначала его слуха, а затем скользит вглубь, протекая по артериям, чтобы проникнуть в самое сердце.

      — Да, — он заторможенно кивает и стоит словно загипнотизированный чужим глубоким взглядом. — Да, есть.

      — И что же это? — Мужчина не отпускает его, заставляя говорить будто даже не по собственной воли, а потому что тот хочет услышать.

      — Зачем… — Ким медленно моргает, ощущая внутри себя всё более сильную дрожь. — Зачем вам это?

      — Потому что я хочу знать о том, что может сделать вас счастливым. — Всё также спокойно и без лишних эмоций, но поскольку Сокджин всё это время не отводил взгляда от чужих глаз, ему и не нужно было видеть какие-то эмоции, потому что он чувствует достаточно. Видит в чёрной бездне открытую искренность и честность, желание получить хоть что-то. Узнать всё, что позволят, и запомнить навсегда. Отложив, отпечатав внутри собственного сознания и даже где-то глубже.

      — Улыбка моей мамы, — неуверенно начинает брюнет, продолжая сохранять зрительный контакт, потому что каким-то образом знает, что это важно. Что он не должен отводить взгляд. Что это — что-то более значимое, чем просто смотреть. Что это глубже и сильнее, имеет гораздо большее значение для них обоих. Что-то, что нельзя понять или ощутить. — Радость и искренний смех моего младшего брата, когда у него что-то получается или он просто чувствует себя хорошо. Его счастье и благополучие. — Он чувствует, что до нити между ними, словно можно дотронуться и ощутить кончиками пальцев её реальность. — Интерес людей к искусству, когда я вижу восхищение и нескончаемый поток эмоций на их лицах от осознания чего-то значимого. — Пальцы снова начинает покалывать от какого-то непонятного трепета. — Моя работа. Дождь в ясный весенний день, после которого на небе появляется радуга. Встреча с друзьями из моего детства и их объятия. Смех детей, которые играют на площадке возле моего дома. Мои любимые пирожные. — Он снова медленно моргает и от такого долгого контакта ему начинает казаться, что он видит искры на дне чужих глаз. — Мамин домашний пирог… Эти вещи делают меня счастливым.

      Чон, наконец, моргает и Сокджин прослеживает за тем, как возле его глаз образуется пара едва заметных морщинок, а губы слегка поднимаются уголками вверх.

      Чонгук улыбается.

      Легко и практически незаметно, но тепло. Так тепло, что Ким не понимает, что греет сильнее — его куртка или эта чужая, но отчего-то такая знакомая маленькая улыбка, которую он никогда не видел до этого, но уже не хочет отпускать.

      — Меня сегодня сделала немного счастливее ваша улыбка. — Звучит достаточно тихо, но по ощущениям слишком оглушительно, потому что Киму кажется, что он больше ничего не слышит. Слова похожи на откровение и что-то слишком личное, что не может быть между ними.

      Он медленно моргает, приоткрывая рот, чтобы что-то сказать, но ничего так и не выходит. Вместо этого его сердце стучит чуть быстрее, разгоняя кровь по всему телу, из-за чего на щеках начинает постепенно проявляться слабый румянец.

      Перестань.

      Он ещё какие-то мгновения не разрывает зрительный контакт, что по ощущениям длится уже целую вечность, странным образом не обращая внимания на то, что мужчина впитывает в себя каждую его микроэмоцию, а затем всё же заставляет себя отвести взгляд, смущённо поджав губы, и тихо выдыхает.

      Он делает осторожный шаг. Затем ещё один. И продолжает идти в сторону моста, который оказывается ближе, чем он думал, не слыша за собой тихие и едва различимые шаги.

      Очередная ошибка.

      Очередная слабость, которой он поддался.

      В очередной раз позволил себе расслабиться и окунуться в чужое присутствие.

      Мужчина равняется с ним, но не нарушает установившееся молчание, лишь спокойно следует рядом, попадая в его шаги.

      Проходит ещё несколько минут, прежде чем они останавливаются возле одного из ограждений на мосту и Ким выдыхает, устремляя взгляд в ночное небо.

      Тишина, разбавляемая редкими гулом машин и звуками местами засыпающего города, вопреки произошедшему, не кажется неуютной. Брюнет не сдерживается и поворачивает голову. Какие-то секунды он просто рассматривает мужчину, что спокойно смотрит на размеренную речную гладь.

      — Почему именно гортензии? — Он старается не удивляться тому, что его голос выходит таким приглушённым. Ким не отрывает усталого, но от того не менее любопытного взгляда, встречая чужой, когда мужчина, всё же, обращает на него внимание.

      — Прошу прощения? — Чон слегка приподнимает брови, намекая на то, чтобы он объяснил что именно имеет ввиду.

      — Почему вы подарили мне именно гортензии? — Сокджин кладёт руки на мостовые перила, занимая тревожные пальцы.

      Мужчина какие-то секунды просто молча смотрит на него, а затем спокойно выдаёт. — Вы же знаете, что у цветов есть свой язык? — Чон полностью поворачивается корпусом к нему, опираясь поясницей о перила, и получает согласный кивок. — Гортензия имеет много значений. Например, в Японии гортензия считается символом искренности и глубокой эмоциональной связи. Согласно старой легенде, император подарил гортензии своей любимой в знак извинения, чтобы наладить отношения и попросить простить ошибки. — Мужчина не отрывает взгляда, уверенно продолжая. — Также она несёт в себе благодарность и признательность. Искренние чувства, что сложно выразить словами. — Его взгляд отражает слабые блики фонарей и ещё Киму кажется, что он видит там едва различимые тени отблеска неба. — Гортензия означает полноту жизни и что место, где мы родились и выросли, имеет значение для того, чтобы сделать нас теми, кем мы стали.

fourth of july — sufjan stevens

      Ким чувствует болезненный укол от его слов, потому что понимает, что тот прав. Только главная ирония заключается в том, что именно то, где он вырос, и стало причиной того, что они не могут быть вместе. Он переводит взгляд на тёмное небо, чтобы не показать разбитость, что отражается в его глазах.

      Сокджину хочется, чтобы в городе можно было увидеть звёзды.

      — Я выбрал эти цветы, потому что они напоминают мне о вас, Сокджин. — Брюнет едва заметно вздрагивает, продолжая слушать. — Вы полны искренности, мудрости и силы. В вас есть определённая холодность и гордость, но вы не отталкиваете, а вызываете глубокое уважение. — Слова вновь вливаются прямо в его сердце, заставляя его сперва замереть, а затем забиться чуть быстрее прежнего. Чон словно специально играет с его чувствами, хоть и наверняка не подозревает об этом. — Вы отстранённый, загадочный и принципиальный, но я вижу, как вы добры к людям, как переживаете о важных для вас вещах, как пытаетесь скрыть свою любовь. — Брюнет сильнее обхватывает перила, чтобы удержаться, скользя взглядом по тёмной поверхности воды. — Гортензия меняет свой цвет в зависимости от того, где она находится. Если почва недостаточно кислотна, то цветок становится розовым, а в обратном случае — голубым. Так и с вами.

      — Что… — его голос звучит ещё слабее и тише, чем до этого. — Что вы имеете ввиду?

      — Что если вы поменяете свою почву, то сможете цвести по-другому. Свободнее и ярче. Поменять свой оттенок. — Брюнет всё также спокойно произносит это, не озаряя лицо какими-либо эмоциями, но его глаза продолжают медленно изучать чужое лицо и передавать что-то спрятанное на глубине собственного сундука чувств.

      Сокджин не смотрит на мужчину, теребя пальцы.

      Как же тонко.

      Горькое послевкусие чужих слов почему-то остаётся на его языке.

      Каждое слово попадает прямо в цель, растворяясь в сознании тысячами молекул. Чужой голос проносится в голове эхом, оставляя разбитый шум болезненных размышлений.

      Поменять почву.

      Освободиться.

      Словно это так легко.

      Словно он может переродиться и появиться на свет в другой семье. Жить, расти, любить среди других людей. Впитывать в себя другие ценности, другие смыслы, другие понятия. Заботиться о других вещах.

      Нет, не может.

      Не может поменять своё детство, отца, его упрёки, холод, безразличие, своё воспитание, своё отношение к любимым и родным.

      Не может показать своё презрение и безразличие родителю, хлопнуть дверью и исчезнуть в общем мегаполисе, оставляя в родном доме маму и младшего брата глотать чужую желчь. Чтобы они были один на один с бездушным телом, которому нет дела ни до чего, кроме материальности. Которое переключит своё внимание на Тэхёна, вынуждая того делать то, чего он не хочет, ограничивая его, прогибая под себя. Которое вспомнит, что у него есть жена, а не просто ещё один сожитель, и начнёт таскать её на все эти грязные мероприятия, полные таких же бездушных людей.

      Нет, он не может.

      Не может. Не может. Не может.

      Не может позволить себе остаться здесь, в этом моменте. Остаться с этим человеком, что почему-то чувствует его. Знает.

      Что с каждым разом копает глубже, чем в предыдущий. Что пытается добраться до него. Что хочет узнать, увидеть, понять.

      Глупая нить, что всё это время ощущалась, обёрнутая вокруг груди и желающая соединить две души в одно целое, кажется, душит его.

      Он просто не может.

      Может быть, он — просто трус. Может быть, не хочет пытаться, привыкший к своей роли, к своему значению в океане жизни. Может быть, просто устал, понявший, что бороться бесполезно.

      Он не знает.

      Единственное о чём он думает — ему нужно оборвать эту нить, пока не стало ещё слишком поздно. Пока ещё не окрепла. Пока ещё не до корней. Не намертво. Не до конца.

      Он тихо выпускает воздух из лёгких, что подхватывает проносящийся рядом ветер, и косит взгляд на наручные часы. — Уже поздно, — он отталкивается от перил, вставая прямо напротив мужчины. — Мне пора. — Тёмные глаза следят за тем, как он снимает с себя чужой бомбер, передавая в руки владельца. — Спасибо, что провели, господин Чон. — Он устало, но твёрдо смотрит в своё отражение на тёмном дне зрачков. Очерчивает границы. Режет. Напоминает, что нет. — Я в последний раз прошу вас держаться от меня подальше. — Тихий голос звучит как приговор и как просьба одновременно.

      Пожалуйста, не усложняйте всё.

      Пожалуйста, отпустите.

      Не делайте нам обоим больно.

      Разойдёмся, пока где-то на небе ещё не потухли все звёзды.

      — Что, если я захочу увидеть вас ещё раз? — Низкий голос плавно плывёт по ночному воздуху. — Захочу поговорить.

      Брюнет переводит взгляд от одного глаза к другому, цепляясь за тёмные зрачки, но не задерживается, чтобы не погрязнуть где-то на их дне. — Расхотите. — Отрезает Ким, едва заметно напрягая брови и выглядя при этом очень серьёзно. — Вы же служили в спецназе. Считайте, что это приказ.

      Мужчина внимательно наблюдает за тем, как Ким произносит эти слова, но ничего не говорит, незаметно чуть сильнее сжимая пальцами свой бомбер.

      Сокджин последний раз мажет взглядом по молодому, всё такому же безэмоциональному, лицу, не замечая, как чужая линия челюсти стала острее, а скулы ярче. Он разворачивается и спокойным шагом направляется на другую сторону моста, стараясь игнорировать натянутость нити, что словно пытается заставить его вернуться назад. Просит.

      Мужчина стоит на месте, провожая такой знакомый, но всё равно очень чужой силуэт молчаливым взглядом. Скользит по фигуре, что с каждым шагом становится всё меньше и расплывчатее, хрипло выдыхая в ночную тишину. — К вашему сожалению, этого приказа я ослушаюсь.

***

shut up my mom’s calling — hotel ugly

      Неделя минует другую и вот Сокджин в очередной раз брезгливо окидывает взглядом зал с кучей разодетых людей. Гости разбрелись в различные компании, где-то смеясь, где-то что-то бурно обсуждая, где-то поднимая бокалы с шампанским.

      Празднование какого-то там по счёту дня рождения чьей-то там компании.

      Ким не помнит, да и не особо интересовался. Просто получил сухое сообщение от отца, что здесь будут важные люди и все семьями, конечно же, поэтому он тоже обязан присутствовать.

      У них же уговор.

      Брюнет стоит возле одного из столов с закусками, лениво водя взглядом в надежде зацепиться хоть за что-то более менее съедобное и не такое вычурное. Он, наконец, находит что-то похожее на классическую тарталетку и кладёт её на салфетку в руке, чтобы перекусить.

      Хоть бы к нему никто не подошёл.

      Он немного сдвигается в сторону, чтобы не мешать другим и не привлекать лишнего внимания к своей персоне во избежании какого-либо диалога.

      Сколько бы раз он ни был на таких мероприятиях, а всё никак не может привыкнуть к местному контингенту. Каждый раз некомфортно, как и в первый. Он просто не создан для подобных мест.

      Спасибо, что, хотя бы, еда вкусная.

      К его удивлению, сегодня с ним особо никто не пытался заговорить или привлечь к неинтересной беседе. Он просто вежливо здоровался, если на кого-то натыкался, и перебрасывался парой приветственных фраз, чтобы не нарушать нормы приличия. Самостоятельно к нему никто не лез.

      Это не могло не радовать.

      В любом случае, ему не особо долго ещё нужно здесь находиться. Отец уже видел его, поэтому он потрётся среди остальных ещё где-то полчаса и со спокойной душой уедет к себе домой, чтобы, наконец, спокойно отдохнуть после работы.

      Однако, не всё складывается удачно, иначе это бы не было его жизнью.

      — Кого я вижу, — за спиной брюнета слышится один из тех голосов, которые он бы предпочёл вообще никогда не слышать. — Ким Сокджин собственной персоной?

      Брюнет на мгновение замирает, прикрывая глаза, и тихо вздыхает. — Бохён.

      — Звезда и без охраны? — Парень обходит его, становясь прямо напротив. — Не ожидал увидеть тебя на таком уважаемом мероприятии.

      — Это взаимно, — спокойно парирует Сокджин, передавая использованную салфетку проходящему мимо официанту и благодарно тому кивая. — Не думал, что охрана здесь настолько невнимательная. — Он давит в себе ухмылку, когда переводит взгляд обратно и видит, что на лице напротив раздражённо дёргаются мышцы.

      — Слышал ты выставку недавно провёл, — блондин как-то высокомерно хмыкает, скользя пальцами по краю стола, — люди даже отзывались положительно. — Он надменно приподнимает подбородок, стараясь всем своим видом показать, что он превосходит Кима. — Удивительно, что ты смог хоть с чем-то справиться, не наложав. Хотя, скорее всего, Ким Сонхвон всё равно разочарован в тебе. — Чужой голос так и сквозит ядом, желая утопить в нём своего собеседника.

      Сокджин внутренне сжимается, желая всем своим естеством избавиться от заносчивого придурка, что за всё время, что они знакомы, не вызвал в нём ни одной положительной эмоции. Он сохраняет невозмутимое выражение лица. — Удивительно, что ты начал интересоваться искусством. Помнится, ты считал, что «Мона Лиза» была нарисована Джокондой.

      Светловолосый слабо щурится и Ким отчётливо видит, как тот начинает злиться. — Твоё высокомерие не знает границ.

      — Попробуй это объяснить своей заносчивости. — Сокджин едва сдерживает себя от того, чтобы не скривиться, когда парень делает резкий шаг и подходит к нему ближе.

the beach — the neighborhood

      — Ты думаешь, что ты — самый умный? — Бохён понижает голос, чтобы не привлекать к ним лишнее внимание, и продолжает. — Ещё со времён университета всегда такой отстранённый и холодный, смотришь на всех свысока, словно никто и пальца твоего не стоит. А что, на самом деле, а? — Он склоняет голову немного влево и насмешливо приподнимает брови. — Отрешённый и брошенный. Никому не нужный позорник семьи и нелюбимый сын. — Сокджин поджимает губы, но взгляд не отводит и не позволяет ни одной эмоции скользнуть по лицу. — Тяжело, наверное, жить так, да, Сокджин? Даже малыш Тэхён вызывает в Сонхвоне больше гордости, чем ты. — При упоминании брата Сокджин внутренне раздражается, всем сердцем желая размазать придурка по стене. — Мне даже, наверное, жаль тебя. — Он притворно пожимает плечами и усмехается. — Собственный отец заставляет ходить в свет, только чтобы на тебя вылились прилюдные помои.

      — Пожалей лучше себя, Сон. — Он чеканит это холодно и спокойно, не позволяя голосу сорваться. — В отличии от меня, тебя природа сполна наделила лишь первосортным внутренним дерьмом и скудным интеллектом. Родители до конца жизни будут горевать, что ты у них — единственный ребёнок.

      — Заносчивая сука, — шипит блондин и неожиданно хватает и сжимает его запястье, заставляя едва заметно поморщиться от неприятных ощущений на коже, после чего приближается сильнее. — Надо было всё же пустить тебя по кругу в университете, когда Мунхо предлагал. Сбило бы с тебя спеси.

      — Отпусти руку, — твёрдо и негромко говорит Сокджин, но достаточно, чтобы собеседник его услышал. Запястье же в противовес сжимают ещё сильнее, вызывая уже сильную боль. — Я сказал: отпусти.

      Внезапно давление с руки исчезает, вводя Кима в непонимание, когда он видит, что рука Бохёна оказывается скручена и откинута назад, а на его лице появляется болезненное выражение.

      Нить внутри него натягивается в ожидании и узнавании.

      — Возможно, вам стоит проверить ваш слух, потому что лично я отчётливо слышал, как вас попросили отпустить. — Знакомый голос привлекает к себе внимание Кима, вызывая удивление вперемешку с благодарностью, когда он касается собственного покрасневшего запястья.

      Чонгук.

      — Какого хрена? — Шипит блондин, пытаясь увидеть человека, что удерживает его руку за спиной в стальной хватке.

      — Вы в порядке, Сокджин? — Брюнет замечает, что в обращении к нему голос мужчины становится мягче и словно теплее, отдавая едва заметными нотками беспокойства.

      Нить ощущается с новой силой и более отчётливо, но теперь она будто оберегает его, окутывая собой энергией мужчины.

      — Да, спасибо, — он легко кивает, подтверждая свои слова, и тихо добавляет, потому что чувствует, что они уже обратили на себя достаточно посторонних взглядов. — Отпустите его, пожалуйста.

      Чон ещё раз скользит по нему взглядом, видимо пытаясь убедиться в том, что ему не врут и всё нормально, не обращая внимание на едва слышное сопение удерживаемого блондина.

      Сокджин не хочет жалеть придурка, но он понимает, что тому, наверное, достаточно больно, учитывая силу мужчины и его физическую подготовку.

      — Отпусти меня, блять, придурошный. — Шипит блондин и начинает пытаться выбраться из хватки, но получает лишь спокойный взгляд с тенью презрения на свой затылок и лишь усилившийся захват.

      — Сначала извинитесь перед Сокджином. — Его голос тихий и низкий, но пронизывает собой словно тонкая игла — прямо и в цель, пригвождая к месту.

      Блондин снова шипит и опять пытается вывернуться, но хватка становится крепче и лишь делает позицию ещё более дискомфортной и унизительной.

      — Мне повторить? — На лице всё такое же ровное и безмятежное выражение, но в тон проникают стальные угрожающие нотки, вызывая у Кима мурашки.

      — Извини, Ким, — Бохён выплёвывает это как яд, но вместо освобождения получает один изогнутый палец и скулит. — Бля-я-ять… ты-

      — Не слышу в словах достаточной искренности. — Чон всё также спокоен и если бы Сокджин не видел Бохёна, то даже и мысли бы не допустил, что тот прикладывает хоть какие-то физические усилия, чтобы его удержать.

      — Прости, Сокджин, я не должен был, — голос блондина выходит приглушённым и отчасти просящим, напрочь вычёркивая былую язвительность.

      Сокджин всё ещё находится в состоянии небольшого шока и просто слабо кивает, давая понять, что принимает извинения, после чего Чон отпускает мужчину, что сразу же хватается за повреждённую руку и начинает её растирать.

      — Ну, конечно, — он кидает злой взгляд на брюнета, — Чон Чонгук. — Он всё ещё трёт руку и не обращает внимание на свою уязвлённость. — Заделался защитником ущербных?

      — Как можно заметить — я тебя не защищал, Сон. — В своём чёрном костюме и спокойной позе он внушает не то, что страх, но, как минимум, желание не перечить ему.

      Блондин хочет что-то ещё сказать, но натыкается на холодный взгляд и поджимает губы, фыркая. Он Чонгуку не соперник и он это понимает. Он смотрит на мужчину ещё каких-то несколько секунд, а затем просто кидает на Сокджина гневный взгляд и уходит.

      — Как ваша рука? — Низкий голос затрагивает слух Кима, обращая внимание на его обладателя.

      — Я, правда, в порядке, — Сокджин смотрит в глаза брюнета и ему становится немного страшно от того, что те словно разворачивают его наизнанку, стараясь добраться и увидеть каждую частицу. — Спасибо, что помогли. Но вам не стоило так над ним издеваться.

      — Я бы не потерпел, чтобы вас унижали. — Качает головой Чон, не отрывая взгляд. — Тем более, кто-то настолько жалкий, кто и взгляда вашего не стоит.

      Сокджин несколько раз удивлённо моргает и ощущает, что на его щеках начинает проступать слабый, едва заметный румянец от чужих слов и внимания. Сердце стучит сильнее, а кончики пальцев снова покалывает от волнения. Нить ощущается всё отчётливее.

      Нет, чёрт возьми.

      Почему всё чаще возле него именно так?

all the stars — sza & kendrick lamar

      Он переводит взгляд сначала себе под ноги, а затем мажет им по лацканам пиджака мужчины напротив и тихо выдаёт. — Спасибо, господин Чон, что помогли. — Мужчина кивает, хоть он этого и не видит, и уже почти делает шаг к нему, но он сжимает пальцы и нервно ведёт головой. — Простите, я думаю, что мне стоит уйти. — Он всё ещё не смотрит на брюнета и быстро кланяется, не давая тому успеть вставить хоть слово. — Доброго вечера.

      Сокджин даже не задерживается, чтобы услышать ответную реплику, и быстро направляется в сторону выхода, минуя остальных гостей и попутно извиняясь перед теми, кого успевает нечаянно задеть.

      С него достаточно.

      Он уже посветил лицом.

      Он выходит на улицу, переводит дыхание и бегает глазами по местности, чтобы на что-то отвлечь свой замедлившийся мозг. Нить в районе груди снова натянута и словно в очередной раз жалобно, но настойчиво просит его вернуться назад, к своему. Просит не уходить.

      Он пересекает улицу, игнорируя водителей, что предлагают свои услуги отвезти до дома, и продолжает идти по улице, даже не задумываясь о правильности своего направления.

      В голове шумно и сбито, а мысли дерутся одна с другой, пытаясь победить друг друга, но, в итоге, лишь создают хаос, а сердце бьётся чересчур быстро. Чувств слишком много, чтобы он мог с ними справиться, и он начинает паниковать. Ему нельзя.

      Нельзя. Нельзя. Нельзя.

      Нельзя думать о нём.

      Нельзя позволять себе чувствовать всё это.

      Нельзя сдаваться связи.

      Потому что у них всё равно нет шанса на существование. Они не смогут быть вместе, а чувства лишь сделают всё болезненнее и сложнее.

      У него нет выбора. У него помолвка с Джулией. А даже если не с ней, так с кем-то другим. С кем-то, кого он никогда не сможет полюбить и быть счастливым. С кем-то, кого выберет отец, лишь бы сохранить статус и создать иллюзию идеальной ячейки общества.

      Они оба обречены встретиться, но не коснуться. Не быть.

Он чувствует, что начинает задыхаться. Его душит всё: мысли, чувства, эмоции, реальность. Сокджин не смотрит по сторонам, когда сворачивает за угол, чтобы пересечь улицу. Не обращает внимание на машину, что проносится в двух шагах от него, не видит, что на него самого несётся один из автомобилей, сигналя что есть силы.

Он успевает только повернуть голову и поймать дезориентированным взглядом ослепляющий свет фар, когда его резко хватают за руку и тянут назад от дороги, за секунду спасая от пролетевшей ровно там, где он только что стоял, машины.

      Сокджин влетает в твёрдое тело, утыкаясь лицом в ворот рубашки, что пахнет слишком знакомо. Лёгкие с жадностью поглощают чужой запах и он медленно моргает, пытаясь прояснить зрение и чувствуя, как быстро и отчаянно вздымается чужая грудь.

      — Какого чёрта, Сокджин? — Над ухом тихо раздаётся хриплый голос, что вызывает внутри дрожь и заставляет брюнета медленно отстраниться от его обладателя.

      Он, наконец, немного приходит в себя и видит Чонгука, что бегает по его лицу тёмными как ночь, беспокойными глазами. Его грудь всё ещё резко поднимается, а на лице впервые показываются чёткие эмоции.

      Страх.

      Боль.

      Тревога.

      — Г-господин…

      — Чем ты думал? — Прерывает его всё тот же хриплый голос, который полностью обволакивает его своим отчаянием. — Что было бы, если бы я не успел? Если бы я не пошёл за тобой? — Его тёмный тревожный взгляд затягивает брюнета, полностью окутывая своей болью и заставляя тонуть. — Что было бы со мной, если бы с тобой что-то случилось?

      Сокджин также медленно моргает, переводя взгляд с одного глаза на другой, и слабо приоткрывает губы, ощущая, как скручивается желудок, а внутри него всё вздрагивает от ничем не скрытой боли, которую он так ярко чувствует. Она так сильно его наполняет почти что до краёв, что он практически задыхается.

      Но это очень странно, потому что…

      Потому что он не чувствовал её до этого.

      Ему было грустно, он был растерян и сбит с толку, паниковал, но не чувствовал боли.

      Ему требуется несколько секунд, чтобы прислушаться к себе и в ворохе всех эмоций и чувств, перемешавшихся между собой, понять что-то ужасное и такое губительное.

      Это не его боль.

      Это яркое и тяжёлое чувство, наполняющее его и откликающееся в каждой клеточке тела, — не его.

      Оно принадлежит не ему.

      Чёрт возьми, это чувства Чонгука.

      И это очень плохо.

      Ужасно.

      Непозволительно.

      — Я…

      Мужчина снова не даёт ему закончить, просто притягивая его ближе к себе, буквально впечатывая в своё тело, и заключает в объятия.

Ким чувствует его тепло, чувствует лёгкий запах дерева и нотки мяты, чувствует, как громко и яро бьётся его сердце, чувствует крепкие руки, что бережно прижимают его к себе, чувствует уже привычную нить, что окутывает их обоих, соединяя в одно целое, желая, наконец, скрепить их навсегда.

      Ему кажется, что впервые за всю жизнь он чувствует так много. Мысли дерутся и паникуют из-за осознания неизбежного, а чувства то загораются, то успокаиваются, не зная, чему отдать победу. В объятиях человека, который предназначен ему судьбой, чем-то свыше, он чувствует слишком много.

      С кем-то к чьей душе тянется его собственная, желая воссоединиться в этой жизни, он чувствует бесконечность.

      На его удивление, спустя какие-то мгновения он почему-то перестаёт думать. В голове резко становится очень пусто и тихо, а в груди появляется такой же штиль, как и в открытом море в ясный день.

      Странно спокойно.

      — Называй меня Чонгуком, — всё также тихо раздаётся возле его уха, дополняя тишину между ними. — Я, в любом случае, младше тебя.

      Сокджину отчего-то очень хочется рассмеяться.

      Как же это всё нелепо.

      Ещё ему хочется расплакаться. Очень сильно. От того, что человек, который так осторожно держит его в своих руках и успокаивает биением своего сердца, своим запахом — буквально его.

      Он принадлежит ему.

      Они принадлежат друг другу.

      Но они не могут быть вместе.

      Не в этой жизни.

      Связанные судьбой, вселенной, временем.

      Разбитые человеческой жестокостью, эгоизмом и мнимо выстроенной системой.

      Он ощущает, что глаза начинает немного щипать от того, что в них постепенно подбираются слёзы.

      Ему снова больно и он чертовски устал.

      Так сильно хочется сжаться в маленький клубок и остаться в чужих руках, ощущая защиту, как мягкое одеяло, не думая ни о чём. Не вспоминая о том, что он должен.

      Не думая о том, что ему нельзя.

      Сердце рвётся, не зная, что ему делать, а душа мечется в непонимании, желая коснуться своей судьбы и остаться с ней.

      В эту секунду, в этот момент, в этих объятиях Сокджину кажется, что он развалится. Обрушится, как Помпеи, залитый отчаянием, болью и безысходностью, как извергшейся лавой.

      Он проглатывает ком в горле, грозящийся вырваться наружу, в желании заявить о всех тяжестях внутри него.

      Прости меня, Чонгук.

      Комок давит сильнее, корябая тонкие стенки.

      Мы не можем быть.

      Ему так жаль. Так чертовски сильно жаль.

      Нам нужно разойтись, пока ещё не стало слишком поздно.

      В один из таких тёплых вечеров в месте, где он временно обрёл своё спокойствие, ему почему-то так холодно, что кости могут треснуть, оставляя за собой пыль и незаметный след его единого существования.

      Это так нечестно.

***

marry you — bruno mars

      Тёплым весенним вечером четверга Сокджин устало выдыхает, когда входная дверь пиликает, оповещая о своём открытии, и входит в светлое помещение лобби своего дома.

      Внутри современная высотка не выглядит вычурно и броско, несмотря на свой внешний вид. Пространство украшено светлыми пастельными тонами, мягким диваном цвета слоновой кости, небольшим камином и кофейным столиком, на котором стоит ваза со свежими цветами.

      Брюнет проходит мимо стойки консьержа, посылая тому маленькую лёгкую приветственную улыбку, и уже направляется в сторону лифтов, как его окликают.

      — Ким Сокджин-щи! — Пожилой добродушный мужчина зовёт его, словно что-то вспомнив. — Тут для вас посылку оставили.

      Брюнет удивлённо поворачивается и вопросительно приподнимает брови, начиная медленно возвращаться к стойке. — Что за посылка?

      — Не знаю, господин, похожа на коробочку из кондитерской. — Пожилой мужчина легко улыбается, протягивая ему коричневую коробку среднего размера.

      Он смотрит на логотип, выведенный аккуратными буквами на верхней части упаковки.

      «Daisy Flour»

      Это, действительно, коробочка из кондитерской.

      Из его любимой кондитерской.

      Он немного непонимающе хмурится и отклеивает стикеры, скрепляющие конструкцию по краям, приоткрывая, чтобы посмотреть на содержимое. Шесть аккуратно сложенных в несколько рядов заварных булочек с ванильным кремом и корицей.

      Его любимые.

      Он закрывает коробку и поднимает взгляд на всё такого же улыбающегося мужчину. — Это Тэхён принёс?

      — Нет, Сокджин-щи, — мужчина поправляет свой воротник и его улыбка немного слабеет.

      — Какой-то курьер? — Он вопросительно приподнимает брови. — Вам ничего не сказали? — Брюнет совсем не понимает кто может знать о его вкусовых предпочтениях, кроме друзей и семьи. Но если это не Тэхён, то он понятия не имеет, кто это может быть, потому что друзья бы вряд ли ему прислали пирожные. Скорее, ящик пива. Или бутылку хорошего вина.

      — Нет, не курьер. — Он отрицательно качает головой. — Какой-то молодой парень, — вспоминает консьерж, — лет, может, двадцать три или двадцать пять. Молодой ещё совсем, но лицо такое серьёзное, словно и мужчина уже. — Согласно кивает своим собственным словам тот, продолжая. — Такой собранный и спокойный, знаете. В простой одежде, но стильной. Высокий. — Консьерж неожиданно щёлкает пальцами. — У него татуировки на руке. Много татуировок, прямо до самых пальцев.

      Сокджин замирает, чувствуя, как внутри всё натягивается, как тетива лука, а следом за этим вспыхивает. Он поджимает губы, слушая, как мужчина продолжает.

      — Он спрашивал вашу квартиру, но вы же знаете, что я бы не сказал. — Темноволосый, но уже с заметной проседью на висках, делает серьёзное выражение лица, будто доказывает свою верность людям и своей работе. — Сказал, что ваш знакомый и попросил передать коробочку. — Он осторожно следит за напряжённым выражением лица брюнета и немного тише добавляет. — Вы его знаете, Сокджин-щи?

      Брюнет медленно кивает в знак согласия и достаёт свой телефон, придерживая другой рукой коробку.

      Да, он знает.

      Лучше бы не знал.

      Что было непонятного в его словах и постоянных отказах?

      Зачем он это делает?

      Он набирает нужный номер, примерно понимая что за человек мог слить информацию о нём, параллельно кидая мужчине за стойкой. — Спасибо, господин Хо. — А затем направляется в сторону входной двери.

      — Алло, — чересчур бодро раздаётся на другом конце звонка.

      — Тебе что-то говорит имя Чон Чонгук? — Он недовольно поджимает губы, выходя на улицу. На другом конце выдерживается молчаливая пауза, что раздражает Кима ещё сильнее. — Ким Тэхён! — Он слегка повышает голос.

      — Ну, — младший тянет, добавляя немного неуверенно, будто сомневается в последствиях своего ответа, — допустим, что я что-то слышал.

      Брюнет раздражается лишь сильнее, удобнее хватая коробку. — Издеваешься? — Он недовольно фыркает. — Ты слил ему про мои любимые пирожные?

      — Как ты…? — Удивлённо начинает голос в трубке, обрываясь. — У тебя нет доказательств.

      — Ким Тэхён… — он понижает голос, заставляя младшего на другом конце немного подсобраться. Брат никогда не разговаривал с этой интонацией с ним.

      — Хён, — парень начинает осторожно и более мягко, — я вчера выходил из университета, а ко мне какой-то парень подошёл. Правда, на вид взрослее, чем я. Представился Чонгуком и сказал, что у него есть ко мне разговор по поводу тебя, а потом позвал в кафе. — Младший делает небольшую паузу, а затем продолжает. — Он мне понравился. Слишком спокойный, конечно, но интересный. Ещё и красивый. — Ким поджимает губы на болтовню брата, но продолжает слушать. — У него аура такая крутая. Прям мощная. Повезло тебе с истинным, конечно. Он серьёзно настроен. — Сердце брюнета немного замедляется от чужих слов и он сглатывает. — Спросил у меня про твои предпочтения, что нравится и так далее. Вот я и сказал.

      — Вернее — растрепал всё, как на духу, незнакомому человеку. — Припечатывает брюнет слегка севшим голосом.

      — Так он же истинный твой, — фыркает младший, возвращая себе былую уверенность и беспечность в тоне. — Кстати, ты почему ничего мне не сказал, а, хён? — Он возмущённо пыхтит. — Я вообще-то для тебя самый близкий, а ты мне ничего не сказал. Знаешь, как я удивился, когда узнал? Это предательство, хён.

      — Тэхён… — начинает он, желая сменить тему, но его прерывают.

      — Но я так рад за тебя! — И в родном голосе столько искреннего воодушевления, что у него образуется комок в горле. — Правда, хён. Даже то, что ты не сказал мне — неважно. Я очень рад, что ты встретил своего человека. Ты заслуживаешь счастья как никто.

      Дауж.

      Поэтому он и не говорил.

      К счастью, Тэхён никогда не сможет понять.

      Он поджимает губы и какое-то время молчит, а затем слабо выдыхает. — Ты, случайно, не знаешь его адрес?

train wreck — james arthur

      — Эм, — младший как-то непонятно мычит, а потом чем-то шуршит на другом конце, — да, я спрашивал. Хотел ещё позже встретиться всем вместе. — Он словно что-то перебирает, от чего Ким хмурится. — Для него, конечно, не проблема узнать чужой адрес, но у меня-то нет связи с органами, так что я записал. — Тот перестаёт создавать шум и, наконец, выдаёт. — Улица Канмо, 3. Знаешь, там, где частные дома. Ну посёлок этот, где всякие шишки живут. У меня одногруппник — сын прокурора, живёт там. В гости звал.

      Сокджин убирает телефон от уха и открывает приложение такси, чтобы ввести нужную точку.

      — Хэй, хён? — Младший с любопытством продолжает. — Ты же не в обиде на меня? Я просто хотел помочь. Ну, знаешь, к тебе и так подступиться сложно, а тут такой парень классный. Я хотел, чтобы у вас всё получилось.

      Ким прикусывает уголок нижней губы и сосредотачивает своё внимание на подъезжающей машине, стараясь не думать о чужих словах.

      Ничего у них не получится.

      Ему жаль расстраивать младшего, но такова реальность.

      — Нет, Тэ. Я не обижаюсь. — Он тихо выдыхает и подходит к подъехавшей машине. — Мне пора идти. Потом созвонимся.

      — Хорошо, — легко, но с небольшим подозрением выдаёт парень, — целую.

      Ким заканчивает звонок, садясь в салон и следом здороваясь с приветствующим его водителем.

      Дорога до нужного района занимает от силы полчаса по вечерним дорогам, когда уже большинство вернулось домой, давая людям доступ к свободному передвижению без пробок.

      Сокджин ловит взглядом обширное озеленение, двухэтажные и трёхэтажные красивые дома, что стоят друг возле друга, делая жилое место более уединённым и скрытым от глаз шумного мегаполиса.

      Он благодарит водителя и покидает салон, оглядываясь, чтобы найти нужный дом. Когда его глаза цепляют нужную цифру, то он направляется в сторону аккуратного трёхэтажного дома молочного оттенка с небольшим ровным забором и ухоженным внутренним двориком. Территория выглядит уютной и домашней, когда он толкает кованую калитку, что оказывается не закрытой. Он проходит мимо двух машин, что припаркованы в отдельной зоне, узнавая одну из них, и поднимается по лестнице, оказываясь перед большой металлической дверью.

      Он нажимает на звонок и ждёт какое-то время, переводя дыхание и успокаиваясь, чтобы собраться с мыслями, прежде чем слышит, как раздаётся пиликание замка и дверь открывается.

      — Сокджин? — Перед ним оказывается немного удивлённый брюнет со слегка растрёпанными волосами, в лёгком кашемировом кардигане нежно-белого цвета и в тон ему домашних штанах, что делают человека перед ним ещё моложе, чем он есть, и придают его внешнему виду противоречивой мягкости. — Добрый вечер.

      — Здравствуйте, господин Чон. — Ровно выдаёт он и на мгновение в его голове проносится абсурдность такой формальности, поскольку молодой мужчина перед ним младше его на четыре года, но он специально сохраняет официальность своего обращения, чтобы определить границы между ними и напомнить о том, в каком формате находятся их отношения. Стирая абсолютно всё, что хоть на каплю было между ними.

      Только сугубо формально и отстранённо.

      Просто знакомые, соблюдающие меры приличия.

      Брюнет немного хмурится. — Я же говорил…

      — Заберите, — Сокджин прерывает его, не давая закончить желаемую мысль, и протягивает коробку, что до этого держал в левой руке.

      Чон бросает взгляд на коробку, что оказывается в протянутой ему изящной ладони, и хмурится сильнее, поднимая на брюнета взгляд с нотками непонимания. — Это подарок.

      — Заберите его и подарите кому-то, кто сможет его принять. — Сокджин поджимает губы и начинает ощущать лёгкие отголоски боли от того, что держит в вытянутой руке коробку. Его охватывает надоедливое чувство присутствия нити.

      — Я не стану его забирать, Сокджин, — в чужом голосе слышится твёрдость и едва заметная дымка недовольства. В его ноздри забивается знакомый древесный запах, когда Чон делает шаг ближе к нему, чтобы коснуться его запястья и вернуть руку в исходное положение. — Это знак внимания. Я хотел сделать тебе приятно.

      — А я ясно выразился, что не нуждаюсь в этом и чтобы вы забыли обо мне и оставили в покое. — Выходит напряжённее и грубее, чем он планировал, но он ощущает нервозность, что ползёт по его телу, и чувство натянутости нити, что снова натирает его внутренности.

      — Я не… — брюнет снова не успевает закончить предложение, потому что, видимо, сегодняшним вечером Сокджин решил забыть о манерах.

      — Я чётко и понятно вам всё объяснил ещё во время нашей первой встречи. — Ким слегка сжимает пальцами гладкую поверхность упаковки. — Неоднократное количество раз просил вас, чтобы вы перестали искать встречи со мной. — Он ощущает укол раздражения, когда вспоминает что его разозлило. — Однако, мало того, что вы полностью игнорируете мои просьбы, так вы ещё посмели приблизиться к моему младшему брату, пытаясь найти способ продолжить свои преследования. — Он не отводит прямого взгляда от чужих глаз, в которых вспыхивает искорка. — Вы испытываете моё терпение? Так вот, оно заканчивается.

      — А вы испытываете судьбу? — Чон возвращает уважительное обращение и Сокджин буквально видит, как стрела чужого неожиданного и непривычного раздражения и… обиды?… летит прямо в его грудь.

      — Чего вы добиваетесь своим поведением? — Он упорно смотрит на него и слегка щурится.

      — Чтобы вы…

      — Чонгук, — из глубины дома раздаётся глубокий мужской голос, — что там случилось? — Голос становится ближе и через несколько секунд в коридоре показывается мужчина, что подходит к брюнету и удивлённо приподнимает брови. — Сокджин-щи?

      Ким тихо выдыхает, а затем приветственно кланяется мужчине. — Здравствуйте, генерал Чон.

      — Добрый вечер, — легко кивает мужчина. — А почему на пороге стоите, а не заходите? — Он поворачивает голову к напряжённому брюнету, спрашивая. — Где твои манеры, сын? Кто держит гостей в дверях?

      Младший Чон, что до этого в упор смотрел на Сокджина, дёргает челюстью и переводит взгляд на отца. — Сокджин-щи пришёл по личному вопросу.

way down we go — kaleo

      Мужчина лишь легко ведёт плечами, кивая головой в сторону коридора. — Ну, личный вопрос можно и внутри обсудить. — Он поворачивается, делая первый шаг. — Заодно составите нам компанию за ужином, Сокджин-щи. — Кидает следом и скрывается в недрах помещения.

      Сокджин улавливает, как брюнет делает шаг в сторону, чтобы пропустить его внутрь, но он не движется, оставаясь стоять на месте.

      — Я не… — он легко прикусывает нижнюю губу, с сомнением бросая взгляд на Чона, что направил внимание в коридор. — Я не думаю, что это уместно.

      — Говоря другими словами — для вас неприемлемо даже находиться со мной в одном пространстве и вы спешите в очередной раз сбежать. — Припечатывает мужчина низким голосом, что оставляет внутри Кима ожог своей непривычной резкостью. — На вашем языке, Сокджин-щи, — это обращение вновь звучит слишком явно и выделяется уколом, — это нормы этикета — принять предложения ужина от человека, что вас старше. — Он всё ещё не видит выражение лица Чонгука, черты которого заострились из-за напряжения челюсти. — Не уважаете меня — уважайте, хотя бы, моего отца. Он относится к вам хорошо.

      Ким хочет что-то добавить, но все реплики брюнета горчат во рту, а нить жалобно дёргается, беспокойно касаясь концами обеих сторон.

      Сокджин пару секунд мнётся, сильнее сжимая пальцы, а затем поражённо выдыхает, делая неуверенный шаг, а за ним другой, и ещё один, оказываясь в тепло освещённом светлом коридоре.

      Он застывает, неловко ведя плечами, и ждёт когда сзади закроется дверь и мужчина проведёт его в дом. Чон ничего не говорит, из-за чего брюнет чувствует себя ещё более дискомфортно, ощущая липкость неуютной тишины и напряжения.

      Чон ждёт, пока он разуется и аккуратно поставит свою обувь в ряд к чужим ботинкам, а затем также молча проводит его прямо по коридору, заворачивая в одну из арок, чтобы оказаться на светлой и уютной кухне, где уже заканчивает сервировку стола глава семьи.

      — Как ваши дела? — Будничным тоном спрашивает мужчина, когда, несмотря на возникшую неловкость, Чон отодвигает соседний со своим стул, чтобы Сокджин мог сесть.

      — Всё хорошо, спасибо. — Он благодарно кивает брюнету, хоть и старается на него не смотреть. Какой же он всё-таки здесь лишний. Ким медленно садится и немного прочищает горло. — А у вас?

      Ему так некомфортно и непривычно вести беседу с таким серьёзным человеком у него же дома.

      — Да тоже. — Легко подимает плечами мужчина, ставя последнее блюдо на стол. — Не жалуюсь. — Он кивает сыну и садится на своё место. — С тех пор, как осел в кабинете — одна бумажная работа. — Мужчина начинает накладывать мясо, что выглядит слишком хорошо. — Сплошная скука. Скучаю по молодости, когда можно было подержать в руках что-то более весомое, чем просто очередное заявление или рапорт.

      Мужчина передаёт блюдо Киму и тот неуверенно принимает его с благодарным кивком. — В каждом периоде жизни есть что-то, что можно ценить.

      — Верно. — Согласно кивает мужчина, спокойно приступая к еде. — Сын говорил, что посетил вашу выставку. — Он обращает внимание на на мгновение замершего Кима. — Остался очень впечатлён вашей работой. — Сокджин бросает быстрый взгляд на невозмутимого брюнета, что спокойно ест какой-то салат и не реагирует на слова отца. — Меня так заинтересовало, что я бы тоже был не против как-то сходить. У вас в ближайшее время ничего не планируется?

      — Спасибо. — Ким неловко переключает внимание на генерала и тянет уголки губ в слабой улыбке. — Пока что нет, к сожалению. Но галерея работает постоянно. — Он старается осторожно разрезать мясо напряжёнными руками, хоть и кусок в рот не лезет. — Там есть и обычные демонстрации, так что вы, в любом случае, можете сходить. — Он кивает в подтверждение собственных слов. — Я посоветую что-то, исходя из того, что вам может нравиться.

      — Да, было бы здорово. — Участливо соглашается мужчина, отпивая сок из своего стакана и неожиданно обращает внимание на брюнета, вопросительно приподнимая брови. — А ты чего тихий такой и хмурый?

      — Всё в порядке. — Чужой голос звучит непривычно приглушённо и отстранённо, а мужчина даже не отрывается от своей тарелки.

      — До ужина настроение было получше. — Замечает генерал, не желая оставлять свои вопросы без ответа. Ким бросает очередной взгляд на брюнета и старается скрыть свою нервозность. — Ты разве что не светился. Не вкусно что ли?

      — Нет, пап, — Чон, наконец, поднимает голову и отрицательно кивает, — всё отлично, спасибо.

      Видимо, мужчина привык к такому поведению, либо что-то для себя понял, поэтому решил не заострять на этом внимание в моменте, переключая его на Кима. — А вам как, Джин-щи?

      — Всё очень вкусно, — и он не врёт. Если бы он не знал, что ужин готовил генерал, то никогда в жизни бы не поверил, что такой человек мог это сделать так хорошо. Для него почему-то не вяжется суровый образ с домашними делами и такой непринуждённой атмосферой. — Спасибо большое за приглашение.

      — Это рецепт моей жены. — Он легко улыбается, но в голосе отчётливо слышатся нотки грусти. — Она всегда готовила изумительно. Я, конечно, не такой специалист в этом деле, но что-то да умею. — Он направляет тёплый взгляд на Кима, сохраняя тень улыбки.

      — У вас хорошо получается, — искренне встречает чужую улыбку своей Сокджин.

      — Спасибо, Джин-щи. — Мужчина едва заметно кивает, отправляя очередной кусочек еды в рот. — Чонгук, вот, гораздо лучше меня в готовке, но редко что-то делает. — Он фыркает. — Лентяй.

      Сокджин в очередной раз за вечер удивлённо подмечает насколько генерал — обычный человек. Хороший отец, добрый и приветливый, с теплом подначивающий своего сына за обычным ужином, что приготовил сам.

      Это никак не вязалось с его первым впечатлением об этом человеке.

      Мужчина казался таким серьёзным, собранным и сдержанным, что от него могло веять арктическим холодом, если не смотреть в его добрые глаза и не знать людей хоть немного. Обычно, такие люди были слишком жёсткими и сдержанными даже в стенах собственного дома. Оказалось, что с такой службой и должностью, с препятствиями, которые ему пришлось встретить на своём пути, он остался таким же, как и все люди, что любят и ценят свою жизнь, свою семью.

      Оказался гораздо теплее, искреннее и добрее, чем его собственный отец.

      Жалкая ироничная усмешка так и остаётся спрятана где-то внутри него.

      — Я не лентяй. — Спокойно говорит брюнет, отрываясь от тарелки и едва заметно пожимая плечами. — Просто не люблю возиться с посудой после всего.

      — У нас для этого буквально есть посудомоечная машина. — Насмешливо парирует мужчина. — Просто признай, что ты ленивый.

      — Отец… — Брюнет выдыхает это с нотками какого-то предупреждения и отчаяния, но мужчина пропускает это мимо ушей.

      — А вы готовите? — Он с лёгким любопытством смотрит на Кима.

      — Да. Правда, тоже не очень часто. — Он немного неловко пожимает плечами и продолжает. — Из-за работы иногда просто не успеваю поесть, а на готовку сил так вообще не остаётся. — Ким неожиданно ощущает, как его левую щёку цепляет чужой волнительный взгляд, но старается не акцентировать на этом внимание. — Но, думаю, что в последнее время мне пришлось готовить чаще. — Генерал вопросительно поднимает брови и Ким поясняет. — Мой младший брат вернулся из заграницы учиться и часто бывает у меня в гостях или просто остаётся жить на какое-то время, а на него продуктов не напасёшься — ест за четверых. — Он слабо усмехается, замечая одобрительные искры в чужих глазах.

      — Растущий организм, — понятливо кивает мужчина.

      — Я бы сказал, что наглеющий.

      Генерал усмехается, добавляя к себе в тарелку кимчи. — Сильно младше вас?

      — На семь лет. — Кивает Сокджин. — Ему двадцать два. Ведёт себя на пятнадцать.

      На дне чужих глаз мелькают смешинки. — Судя по всему, вы близки.

      — Я… Да. — Ким немного запинается, не зная, как ему поделиться чем-то настолько личным, но видя чужое открытое выражение и понимание, он решает, что может открыться. — Мы росли вместе и очень много времени проводили рядом друг с другом. Можно сказать, что я вместе с мамой его вырастил, поэтому мы очень привязаны. — Он тепло улыбается и качает головой. — Я ни в чём не могу ему отказать, а он этим пользуется.

      — Так всегда и случается. — Мужчина незаметно для Кима уже заканчивает со своей едой и складывает приборы на тарелке. — Не думаю, что при этом он ведёт себя как-то плохо. Или я неправ?

      — Нет. Тэ… — Он едва заметно понимает уголки губ в тёплой улыбке, вспоминая младшего и не замечая, как за ним внимательно наблюдают две пары глаз. — Он вырос хорошим человеком.

      — Ну, это ваша заслуга. Вы можете им гордиться. — На лице генерала мелькает какое-то слишком родительское выражение. — Главное — чтобы человек был хорошим, с добрым сердцем и правильными мыслями, а остальное придёт. — Он встаёт со своего места и направляется к раковине.

      — Вы правы.

      — Чтож. — Мужчина снова поворачивается к нему лицом. — Я не буду больше вас задерживать. — Он мажет взглядом по фигуре брюнета. — У вас с Гуком были какие-то свои дела, поэтому я пойду к себе.

      Сокджин порывается встать, но его останавливают лёгким жестом руки. Он остаётся на месте и уважительно склоняет голову в благодарности. — Спасибо за ужин и за приглашение, господин Чон.

      — Был рад вас снова видеть, Сокджин-щи. — В чужом тоне различается тепло и спокойствие.

      — И я вас. — Брюнет искренне, но неловко приподнимает уголки губ и слабо кивает мужчине на прощание, прослеживая за тем, как чужая крепкая фигура скрывается за дверным проёмом.

love in the dark — adele

      После ухода генерала Сокджин вспоминает почему был так напряжён. Тишина вновь ощущается какой-то дискомфортной и Ким решает убрать за собой посуду, но улавливает отрицательный кивок головы брюнета и неловко теребит пальцы. — Я думаю, что мне уже пора. — Он встаёт из-за стола, бережно задвигает стул и отводит взгляд, избегая встречи глазами, когда замечает, что чужая фигура также молча поднимается, намереваясь проводить его. Руки Кима сжаты, а пальцы чуть дрожат.

Они проходят в коридор и каждый шаг отдаётся в оглушающей тишине. Даже звук застёгивающейся обуви кажется слишком громким. Чон стоит рядом, не говоря ни слова, но его присутствие ощутимо до озноба.

Когда дверь открывается, Ким благодарно кивает и выходит на крыльцо. Холодный воздух обдаёт лицо, а ветер легко треплет его тёмные волосы. Он слабо выдыхает и скользит рукой по металлическому перилу возле лестницы, чтобы за что-то ухватиться и не распасться на месте от усталости.

      Тишина всё ещё висит между ними, словно плотный слой морозного воздуха. Брюнет стоит неподвижно, расположив руки в карманах домашних брюк. Его грудная клетка размеренно поднимается, но плечи напряжены. Глаза мужчины бегло цепляют проезжающий мимо автомобиль, отражая отдалённый желтоватый свет фонарей, и на секунду кажется, что он сейчас просто развернётся и уйдёт. Чон кивает, едва заметно, каким-то своим мыслям, а потом переводит взгляд на Кима. — Сокджин… — его голос тихий, как будто он боится потревожить воздух между ними.

      — Спасибо ещё раз за ужин, — Ким прерывает его, встречая чужой взгляд карих глаз. — И, пожалуйста, давайте сделаем так, чтобы это была наша последняя встреча. — Он чувствует, как внутри нить словно жалобно скручивается, а пальцы нервно цепляют пуговицу на рукаве рубашки. Голос ведёт лёгкой дрожью, но он старается вернуть ему твёрдость.

      Он слишком устал, а сегодняшний вечер кажется ему чем-то, что забирает очень много его сил.

      Чон внимательно прослеживает за его движениями и молчит пару секунд, прежде чем до Сокджина доносится его спокойный и уверенный голос, разрезающий вечерний воздух. — Нет. — Звучит прямо и почти что с едва уловимым вызовом.

      — Господин Чон… — Ким поджимает губы, замечая твёрдость на дне чужих глаз, но ему не дают закончить.

      — Я же сказал в прошлый раз — Чонгук. — Словно между ними и не было перепалки чуть меньше часа назад. Чужой голос уже не веет раздражённостью, хоть поза брюнета и сохраняет настороженность.

      — Я тоже сказал, но вы меня не услышали. — Он поджимает губы и чувствует зудящее желание выплеснуть свою обиду от несправедливости. Он сильнее сжимает пальцы на железной поверхности.

      — Сколько это будет продолжаться? — Мужчина делает шаг ближе и чуть наклоняется вперёд, а его голос становится более прямым и в нём мелькают просящие нотки.

      — Очевидно, что пока вы не перестанете. — Ким выдерживает взгляд, но в глазах появляется раздражение от чужого непонимания.

      — Значит: никогда? — Чужой тон звучит так легкомысленно и раздражающе уверенно, что Сокджин поджимает губы, с трудом сдерживая эмоции.

      — Ещё раз. — Он тяжело выдыхает и смотрит прямо в чужие глаза. — Чего вы добиваетесь?

      — Вас. — Брюнет произносит это легко, просто и без тени колебаний, будто это самое очевидное на свете. И эта краткость и честность будто подрезают дыхание Кима. Он мгновение не знает что сказать, потому что нить оживает, воодушевлённо натягиваясь в ожидании. Он резко опускает глаза, а потом вновь смотрит в упор.

      — Как вы не понимаете, что этого не произойдёт? — Он старается скрыть все свои эмоции и игнорировать чувства, делая голос резким и непоколебимым. — Я уже столько раз говорил вам и просил. Вы делаете только хуже — создаёте связь, у которой нет будущего. Перестаньте. Потом будет гораздо больнее и тяжелее.

      Мужчина всё ещё стоит ровно, но в его челюсти появляется напряжённость. Он делает глубокий вдох и всё также спокойно говорит. — Я не собираюсь сдаваться без какой-то причины.

      — Вы ведёте себя как ребёнок, господин Чон. — Ким ощущает внутри укол вновь появляющегося раздражения и слегка хмурит лоб, из-за чего на нём появляется небольшая складка. — Я объяснял вам причину уже несколько раз.

      — А вы ведёте себя как трусливая лань. — Брюнет резко вскидывает бровь, слова звучат резко, даже чуть вызывающе и всем видом показывает, что не собирается так просто уступать.

      Ким дёргает уголком рта, с трудом удерживая лицо спокойным. — По крайней мере, у меня хватает чести и уважения к вам, чтобы не лезть к вашей семье.

      — Я ни к кому не лез, а просто поговорил с вашим братом и угостил его обедом. — Чон делает шаг ближе, голос его неожиданно становится жёстче, словно он задет. — Вы делаете из меня какого-то неадекватного маньяка с грязными мыслями.

      — Вы перегибаете палку, господин Чон. — В голосе брюнета мелькает непривычный даже для него самого холод и он тоже делает небольшой шаг навстречу, сокращая расстояние. Его губы сжаты в прямую линию, а напряжение между ними лишь возрастает.

      — А вы стоите на своём как упёртый баран и не видите дальше собственного носа. — Глаза Чона горят от сдерживаемых эмоций, а глубокий голос начинает отражать в себе бóльшую резкость и остроту, как у тонкой иглы.

      — Я? — Он резко выпрямляется, будто пружина, и даже забывает о своей усталости, наполняемый чистым возмущением.

      — Да, вы. — Мужчина отвечает мгновенно, почти бросает это. На его лице горящая решимость, челюсть сжата, и пальцы едва заметно дрожат внутри карманов. — Упрямый, закрытый и до смешного гордый. Ничего не слышите, потому что всё время отталкиваете. Меня. Себя. Всех. — Мужчина произносит это с нажимом, будто упрекает в чём-то очевидном. — Потому что привыкли убегать. И легче строить стены, чем признать, что вам страшно.

      Это ощущается как пощёчина.

      Сокджин чувствует резкое жжение внутри, дрожь и боль. Такую явную, что не понимает кому из них она принадлежит.

      Чон словно добрался до самой глубины, доставая оттуда то, на что он бы сам не решился посмотреть.

      Он едва дёргает уголками губ, стараясь скрыть свою уязвимость. — Чтож, возможно, это и должно стать для вас достаточной причиной, чтобы отстать от меня. — Голос Кима вдруг становится колючим, почти режущим. Он слегка склоняет голову, губы сжаты в едкую полуулыбку и впервые на своей памяти он так ярко кому-то язвит, игнорируя внутри жалобность нити и кучу других своих эмоций, которые затмевают злость, обида и раздражение. — Вряд ли такому интеллектуалу хочется общаться с примитивным животным. — В груди у него пульсирует, как при ожоге — слова даются тяжело, но он выпускает их намеренно жестоко, словно надеется, что они всё разрушат окончательно. Чтобы уж точно всё было закончено.

      Брюнет замирает. На миг кажется, что он отшатнётся, но вместо этого делает ещё один шаг ближе. Настолько, что Сокджин даже в вечернем свете видит, как его взгляд темнеет, словно ночь надвигается на глаза, и прожигает его. — Да что с вами не так?! — Вырывается у него. Голос срывается, с трудом удерживается в рамках. Он впервые теряет равновесие — не физически, а внутренне. Внутри всё дрожит и если обратить внимание, то можно заметить, как натянулись карманы его штанов из-за напряжённых рук, сжатых в кулаки.

      — Задал бы вам тот же вопрос, если бы бараны были наделены столь глубокой способностью к когнитивному мышлению. — Его голос почти спокойно-отравлен, но в этом спокойствии — ярость и боль, которые он слишком долго держал внутри. Глаза его бегло дёргаются, он с трудом дышит. Воздух между ними стал таким тяжёлым и тягучим, как наэлектризованный. Тронешь — ударит током. А нить натянута до предела.

      Сокджин не замечает, что дрожит. Слишком много. Слишком тяжело. Он не знает, что взгляд стал стеклянным и пустым. Ким задерживает взгляд на чужом лице на последние несколько секунд, стараясь не ловить в своё сознание чужие эмоции, а затем переводит его на землю.

      — Чёрт возьми, я не собирался… — Голос мужчины звучит контрастно и с сожалением по сравнению с тем, как это было несколько мгновений назад. Он делает шаг ближе, но его останавливают, делая шаг назад, отдаляясь.

      — До свидания. — Произносит тихо Ким, почти беззвучно, но достаточно, для того, чтобы его расслышали. Он делает шаги, один за другим, спускаясь по лестнице и больше не смотря на брюнета, оставшегося за его спиной. — А, надеюсь, прощайте. — За его фигурой неотрывно наблюдает Чон, порываясь остановить, но чужой голос отрезает любые его мысли холодом и своей бесцветностью. — Хватит преследовать меня. Я серьёзно. — Сокджин начинает идти к забору, чтобы покинуть территорию дома, но неожиданно добавляет так, чтобы его услышали. — И не подходите больше к Тэхёну.

      Он делает несколько шагов прочь, минуя расстояние до выхода, и покидает территорию. Его дыхание рвётся в груди. В голове звенит, а тело ломит от перенапряжения. Нить надоедливо тянет, но он её игнорирует, заказывая такси дрожащими пальцами.

      Хотелось бы не чувствовать. Хотелось бы вычеркнуть.

Брюнет, оставшийся на крыльце, в очередной раз провожает знакомую фигуру взглядом. Его плечи всё ещё напряжены, как канат, натянутый до предела, а взгляд выглядит разбитым. Он ощущает горечь на кончике языка и отчётливое жжение в грудной клетке.

      Неброская коробочка, намеревавшаяся стать символом чего-то доброго и светлого, остаётся лежать на кухонном столе. Забытая и ставшая чем-то, что разрушило тёплый весенний вечер, почему-то отдающий полярным холодом.       

***

back to friends — sombr

      Очередной будничный вечер тянется лениво, как затянутое облаками небо над рекой. Лёгкий ветер гуляет по набережной, шевеля листья платанов и прикасаясь к коже, будто пытаясь утешить.

Брюнет сидит на деревянной скамье, немного отклонившись назад и подтянув к себе колени, глядя на тёмную гладь воды. Усталые глаза не ищут чего-то конкретного — просто пропускают время через себя, как сквозь сито. После нескольких дней бесконечной работы и эмоциональной измотанности момент уединения оказался редкостью.

      Он не уверен хорошо ли это или нет.

      Тишина рядом не успокаивает, а скорее, лишь сильнее расшатывает.

      Мысли, которые он все эти несколько дней гнал прочь, теперь возвращаются. Мягко, но настойчиво, словно вода, проникающая в трещины и заполняющая собой все пустоты в сознании.

      Работа, работа, работа, разговор с мамой, назойливый младший со своими разговорами об истинности.

Уставшие ладони лежат на коленях, подпираемые подбородком. Ощущение собственной неподвижности — странное, почти нарочитое. Как будто тело решило перестать двигаться, чтобы хоть немного почувствовать себя частью реальности в моменте.

Брюнет слабо выдыхает и на мгновение закрывает глаза. В груди — плотный клубок, тугой, неразвязанный. В мыслях почему-то неожиданно мелькает недавняя ссора, простреливающая внутренности, и вспоминается не как обычная сцена, а как полное ощущение: чужой голос, резкий, как сорванный обрыв, взгляд, в котором хоть и было привычное тепло, но его затопило болью и желанием защититься.

      От него.

      Чужое отчуждение.

      Своя собственная боль.

      Брюнет ведёт головой, стараясь отбросить нежеланные мысли.

      Не надо.

      Он подбирает ноги, усаживаясь удобнее, из-за чего скамья слегка поскрипывает под его весом. Едва слышно. Он открывает глаза и смотрит прямо перед собой.

      Вода в такое позднее время уже чёрная, как грязные кляксы чернил. Только слабое отражение уличных огней дрожит на поверхности, будто сама река неуверенно колеблется между настоящим, не зная что ей чувствовать.

      Брюнет в очередной раз делает едва различимый вздох, когда его слуха касается что-то, привлекающее внимание и заставляющее замереть.

      Нет.

      Что-то…

      Это не звук и не движение.

      Ощущение.

      Чертовски знакомое и пугающее.

      И такое ненужное сейчас.

      Нет.

      Не надо.

      Нить внутри него вздрагивает и тянется, а на теле ощущение, словно кто-то слегка коснулся его плеча. Не по-настоящему, а где-то глубже.

      Он мысленно задыхается от отчаяния, что в этот раз это уже что-то новое и это — очень плохо.

      Он не сразу поворачивает голову, потому что хочет, чтобы ему просто показалось, хоть уже и знает.

      По телу проносится тонкая, давно знакомая вибрация, а внутри всё напряжённо замирает в ожидании.

      Чёрт возьми, этого всего не должно быть.

      Пусть он сейчас ошибается и это просто его уставший мозг, который не выдержал нагрузки последних дней.

      Так чертовски сильно хочется ошибаться.       Брюнет делает глубокий вдох и медленно поворачивает голову в сторону, встречая знакомый взгляд.

      Мужчина стоит в нескольких шагах от него, чуть в стороне. Молодого лица касается свет одного из фонарей, волосы слегка растрёпаны, руки спрятаны в карманах тёмных джинс, а плечи скрываются за тканью чёрной толстовки. На чужом лице видно тень усталости, лёгкого беспокойства и едва заметной настороженности.

      Как будто он тоже не уверен, стоило ли подходить.

      Между ними стоит неловкая тишина ещё какое-то время. Они просто смотрят друг на друга, не решаясь что-то сделать. Мужчина не двигается.

      Ветер снова касается шеи и на секунду брюнету кажется, что тот приносит с собой чужой запах.

      Он может поклясться, что чувствует нотки мяты на кончике языка.

      Он разлепляет сухие губы и тихо выдыхает с обречённостью в уставшем голосе. — Вы что, издеваетесь?

      Мужчина чуть приподнимает брови, но не в удивлении, а просто, чтобы показать, что точно ожидал этот тон. — Вы мне не поверите, но нет. — Он произносит спокойно и немного хрипло, едва перебиваемый тихим шумом реки.

      Сокджин слабо хмыкает и также тихо выдаёт из-за сухого горла. — Что вы здесь делаете?

      — Встречался с друзьями недалеко отсюда и решил прогуляться. — Брюнет непринуждённо ведёт плечами. — Где-то на половине пути почувствовал знакомое притяжение и просто пошёл на него. — Его тон всё такой же ровный и спокойный, словно он специально пытается показать ему, что всё это — просто стечение обстоятельств.

      Сокджин прослеживает дорожку на его чистом от эмоций лице, а затем едва различимо устало усмехается. — Звучит отвратительно неправдоподобно.

      — Сеул не такой большой город, чтобы случайно не оказаться в одном месте. — Мужчина делает один шаг, но почему-то замирает на месте, не решаясь продолжить.

      — В вашем случае «случайно» происходит не само по себе. — В его голосе нет язвительности или упрёка, нет злости или раздражения. Он просто говорит это как факт, а затем отрывает взгляд от чужой фигуры, возвращаясь в первоначальную позу.

      Он так устал, что у него нет сил препираться или гнуть свою линию. Ему хочется просто тишины, какого-то спокойствия и нежелания думать о чём-либо.

      Через пару минут он улавливает слева от себя какое-то движение и скамейка возле него скрипит под чужим весом. Мужчина ничего не говорит, а просто спокойно сидит и также смотрит куда-то перед собой.

      Ветер снова касается лица Кима и в этот раз знакомый аромат мяты и дерева, действительно, чётко касается его носа.

      — Простите, что был груб в прошлую встречу. — Глубокий голос плавно разрезает возникшую тишину. — Я перегнул палку.

      — Это… — Сокджин запинается, медленно поворачивая голову в сторону и натыкаясь на точный профиль чужого лица. — Я думаю, что это я должен извиниться. — Он медленно моргает, прочищая горло. — Я повёл себя слишком… вспыльчиво.

      Брюнет спокойно поворачивает к нему голову и в его глазах мелькает знакомый тёплый огонёк. — Такой вспыльчивости можно только позавидовать. — Он едва заметно приподнимает уголки губ, показывая, что ничуть не обижается.

      Сокджин ничего не отвечает, снова отворачиваясь. Тишина, которая с недавних пор стала для них третьим компаньоном, снова заняла место между ними. Сейчас она не кажется дискомфортной, но чувствуется как что-то настороженное. Как спокойствие на предрассветном поле перед боем.

      — Знаете, есть одно место, где в городе видно ночное небо во всех его красках. — Чон бросает разочарованный взгляд на тёмное небо и качает головой. — Даже звёзды видно чётко.

      Ким тоже бросает взгляд на ночное полотно. Слишком тёмное и пустое. Он давно не видел даже что-то похожее на звёзды. — Правда? — Он хрипло выдыхает и не знает, почему продолжает вести беседу, когда так пытался сбежать от чужой компании всё это время. — Что это за место? — Голос тихий и неуверенный, прогибающийся под тяжестью усталости.

      — Могу показать, если не боитесь остаться со мной наедине. — Сокджин ещё какое-то время смотрит на небо, а затем, всё же, поворачивает голову к мужчине, встречаясь с его тёмным взглядом. Его голос не звучит как издёвка или как желание уколоть. Спокойно и как будто даже нежно. Как подтрунивание над кем-то близким.

      Он какое-то время просто смотрит в чужие глаза, что всё также отражают блики фонарного света и внутренне тепло. — Мне стоит.

      Мужчина ничего не говорит, всматриваясь в его лицо. Он не задет и не позволяет никаким эмоциям скользнуть по лицу, хоть в бликах тёмных зрачков и пробегает боль.

      Проходит пара минут, прежде чем он медленно поднимается со своего места и становится прямо перед Кимом, осторожно протягивая ему свою руку, словно боится спугнуть дикого зверька.

      Сокджин скользит взглядом по открытой ладони и знает, что произойдёт что-то неизбежное. Что-то, чего нельзя делать, но нить внутри него так жалобно вьётся, протягиваясь к брюнету, что он отрывает свою руку от коленей и неуверенно касается пальцами чужой ладони.

      Всё закончится плохо.

      Не стоит этого делать.

      Мужчина легко помогает ему подняться со своего места и какие-то мгновения не разрывает прикосновение, видимо, желая сохранить тепло момента для себя, а затем бережно отпускает чужие пальцы и без слов направляется в сторону дороги.

      Сокджин пару секунд смотрит на чужую удаляющуюся спину и делает неуверенные шаги, постепенно догоняя брюнета.

      На удивление Кима, спустя пару сотен метров они останавливаются возле автобусной остановки и садятся в один из подъехавших. Они едут в пустом транспорте какое-то время. Мужчина занимает место возле окна и просто наблюдает за сменяющимся пейзажем за окном, не нарушая молчание.

      Сокджин не помнит, когда в последний раз ездил на автобусе. Возможно, ещё когда учился в старшей школе.

      Дорога не занимает много времени и на одной из остановок брюнет поднимается, едва заметно цепляя его за рукав джемпера, чтобы повести за собой на выход.

Они стоят несколько секунд, пока фары автобуса не исчезают за поворотом, а затем мужчина направляется в сторону одинокого фонаря, что освещает немного пыльную дорожку, скрывающуюся в кустах, всё также не отпуская чужого рукава. Вокруг будто стало ещё темнее, хоть блёклый свет и позволяет что-то разглядеть.

      Гора.

      Сокджин удивлённо приподнимает брови, пытаясь вспомнить видел ли он хоть когда-то это место, но не может с точностью понять из-за того, что вокруг слишком темно.

      Мужчина чуть увереннее обхватывает его, цепляясь за запястье. На склоне, воздух ощущается чище и прохладнее, с лёгкой горечью сосны, что позволяет делать более глубокие вдохи.

let down — radiohead

Тропа ведёт между камней и сухих кустов, теряясь временами в высокой траве. Земля под ногами очень сухая и потрескавшаяся, что каждый шаг отдаётся лёгким хрустом. Ким не знает сколько они идут, но с каждым шагом становится всё тяжелее, потому что подъём становится всё круче.

      То ли через десятки, то ли через сотни минут, он цепляет взглядом открывающееся из-за кустов и высоких деревьев небо.

      На вершине очень тихо. По-настоящему тихо. Словно здесь даже ветер не касается зелени. Как будто они сейчас находятся не в черте города, а уехали куда-то далеко, где нет ни малейшего следа жизни.

Через несколько последних шагов, когда они оказываются на небольшой открытой полянке, он, наконец, полностью видит огромное раскрытое полотно и не сдерживает удивлённого вдоха. Звёзды рассыпаются над головой как бесконечные свечи в темноте. Их так много, что разбегаются глаза. Даже цвет неба здесь выглядит по-другому. Чёрное, глубокое и живое, словно бесконечное, украшенное миллионами сверкающих искр.

      Звёзды не просто светятся — они будто дышат. Одни — холодным серебром, другие — мягким золотом, почти тёплым, как свет далёкого окна в соседнем доме в детстве. Кажется, что если долго смотреть, то можно увидеть, как они движутся. Медленно и плавно, по каким-то своим древним, забытым законам.

      — Вау, — выдыхает Ким, когда они заходят на середину небольшой поляны и вид оказывается перед ними как на ладони. Сверху город кажется таким маленьким, что свет от звёздного неба сверкает ярче, чем маленькие городские фонари.

      — Да, — также тихо выдаёт мужчина, чуть сильнее сжимая чужое запястье, пока Ким не обращает на это внимание, поглощённый картиной перед собой. — Это очень особенное место. — Он не смотрит на невероятный пейзаж, на звёздное небо и на крошечные фигуры домиков. Брюнет наблюдает за тем, как освещается чужое лицо, а в тёплых глазах отражаются блики. — Моя мама как-то привела меня сюда, когда я был в шестом классе. — Мужчина прослеживает за тем, как голова Кима медленно поворачивается к нему, отрываясь от созерцания видов. — Она устроила для нас день вдвоём и показала мне свои любимые места в городе. Это было самым особенным.

      Сокджин чувствует, как внутри него всё вздрагивает от того, что мужчина привёл его в такое личное место, открывая важную часть себя. — Оно и, правда, особенное. — Он едва заметно кивает и тянет уголки губ в слабой восхищённой улыбке. — Небо выглядит невероятно. Здесь очень красиво. — Он ещё раз обводит полотно взглядом и чувствует такое наполнение красотой, что едва переводит дух. — А звёзды…

      — Ты — очень красивый. — Тихо прерывает его чужой глубокий голос, что звучит так ярко в полной тишине и единении с природой. — Гораздо красивее всех этих звёзд. — Сокджин возвращает взгляд на мужчину, чувствуя, как сбивается его сердце и попадает в плен тёмных глаз, что окутывают его собой полностью.

      — Я… — он тупит взгляд и медленно моргает, постепенно ощущая нарастающее биение в груди и то, как тянется нить, желая, наконец, связать их. Он не видит этого, но знает, что уже краснеет, и смущённо и почти неслышно выдаёт. — Спасибо.

      Мужчина ещё какие-то мгновения смотрит на него с бесконечным теплом и какой-то слишком откровенной нежностью, а затем легко освобождает чужое запястье от своих пальцев и спокойно проходит немного вперёд, чтобы сесть на траву.

      Сокджин прослеживает за его движениями, а затем осторожно спускается за ним и медленно опускается на траву, присаживаясь рядом. Они молчат и смотрят на раскинувшуюся картину перед собой. Температура всё же холоднее, чем внизу, поэтому Ким чуть сильнее кутается в свой джемпер. Татуированные пальцы мужчины размеренно теребят прохладный заросший газон, а взгляд направлен куда-то вдаль на ночной город.

      Брюнет какое-то время молчит, видимо, что-то обдумывая, прежде чем его спокойный голос разрезает установившееся между ними молчание. — Когда я был маленьким, мама много раз рассказывала мне, как они познакомились с отцом. — Он звучит ровно, чуть приглушённо, заставляя Кима внимательно прислушиваться к чужому откровению, обратив внимание на чёткий профиль мужчины. — Я всегда слушал, как в первый раз. — Он на секунду улыбается. Тепло и немного грустно. — Они столкнулись в университете. Удивительно, но в те времена отец был гораздо более робким, чем мама. А ещё чертовски неуклюжим. — Короткий смешок вызывает у Кима собственную слабую улыбку. — Врезался в неё, когда что-то читал на ходу, не заметив миниатюрную девушку. А потом почувствовал связь. Притяжение своей души к её. — Взгляд брюнета падает на сжатые пальцы рук. — Мне всегда казалось, что это похоже на какую-то сказку — встреча со своим истинным человеком. Словно волшебство, которое окутывает вас и не исчезает до самого конца. — Он хмыкает, а плечи немного расслабляются на миг. — Я много раз слышал историю зарождения родственных душ, поэтому это казалось мне ещё волшебнее. Родители были оба слишком нелепыми и долго ходили вокруг друг друга. — Сокджин улавливает, как пальцы снова легко проводят по траве, и чувствует, что и сам хочет коснуться в том же месте. — Отец всё стеснялся куда-то её позвать и просто вертелся возле неё, помогая или провожая до дома. Мама говорила, что он почти не разговаривал. Ей везло, если он мог связать, хотя бы, пару слов. — Лёгкая усмешка, что украшает его губы, а затем пауза. Он едва заметно шевелит пальцами — словно бы считает время между словами. — А потом появился какой-то паренёк с её потока, которому она понравилась, и отец вдруг осмелел. Практически не отлипал от неё, словно охранял от чужого внимания. Показывал, что мама уже занята. Окончательно и бесповоротно. — Он выпрямляется немного. Плечи не дрожат и не ломаются — он ровно держится. Но видно, как с каждым словом внутри него становится теснее и Сокджин сам ощущает это. — Они начали встречаться и в конце учёбы отец позвал её замуж. Мама всегда смеялась, когда говорила, что не помнит, кто из них плакал сильнее. — Чужой голос сквозит улыбкой, которая отражается слабой тенью на лице Кима. — Почему-то отец решил пойти на службу, хотя образование у него было. Так получилось, что он был хорош. — Тяжёлый вдох. — Очень хорош. Быстро поднимался по служебной лестнице, стал серьёзнее и увереннее в себе. Все считали его очень грозным и когда я подрастал жалели, что я, наверное, ничего от него не получаю кроме сурового тона и команд. — Брюнет качает головой и ведёт плечами. — Но дома отец всегда был другим. Как только он переступал порог — тепло обнимал маму и поднимал меня, сажая на плечо и играя, спрашивал, как прошёл мой день. — Голос становится тише и глубже, отражая тень прошлого. — Он очень любил маму. Когда он вспоминает о ней, то говорит, что она всегда была его светом. Теплом. Домом. — Пальцы Сокджина вздрагивают и он неосознанно придвигает их ближе к чужой руке, почти невесомо соприкасаясь, желая показать, что он ценит чужое откровение и поддерживает мужчину. — Она заболела, когда мне было шестнадцать. — Брюнет тяжело выдыхает в ночной воздух, сглатывая тугой ком и какое-то время молчит. Всё это время он смотрит куда-то перед собой, не осмеливаясь повернуться. — Мы пытались её спасти. Боролись за её жизнь как только могли, но ничего не помогало. — Он медленно выпрямляется и натягивается словно струна. — Она скончалась, когда мне почти исполнилось восемнадцать. — Сокджин слышит, как стекленеет чужой голос и придвигает пальцы ближе, чувствуя боль на собственном сердце. — Папа словно потух. Я стараюсь не вспоминать об этом, но из нас двоих выкачали кислород и оставили выживать. — Его пальцы цепляют пальцы Сокджина и чуть сжимают, словно он пытается найти хоть какую-то опору. — Время шло и мы просто начали искать какой-то свет друг в друге. Поддерживали друг друга, начали больше разговаривать, делились всем, чем могли, хоть и было сложно переступить через себя. — Он шумно выдыхает и слабо качает головой. — Но это помогло. Мы остались семьёй. Остались рядом и стали опорой друг для друга. Единственным надёжным укрытием. — Мужчина какое-то время молчит и всё также смотрит прямо, сжимая чужие пальцы в своих. — А потом я встретил тебя. — Он, наконец, медленно поворачивает голову и встречается взглядом с переживаниями и открытостью в глазах Кима, что делит его эмоции, пропуская каждое слово через себя. — Когда мамы не стало, я перестал надеяться, что когда-то столкнусь со своим человеком, потому что волшебство пропало и я не хотел страдать, как страдал отец, если бы что-то случилось. — Чон сдержанно выдыхает. — Я, ведь, ненавижу все эти публичные сборища, где один фальшивее другого. — Слабый кивок головы со стороны Кима, вызывает на его лице лёгкую мимолётную усмешку. — Из-за того, что на службе все были чисты, как лист бумаги, и понятны, я не могу переваривать ложь и неестественность. — Брюнет прикрывает глаза, делая очередную паузу, и Сокджин не знает, откуда в том так много сил делиться чем-то столь личным с ним. Всё внутри него настороженно подбирается, а нить ощущается чётко, впервые так ярко показывая их связь, желая объединить и защитить брюнета от боли. — В тот раз отец попросил меня присутствовать, чтобы я хоть немного вышел из своей зоны общественного отшельничества. Когда ты коснулся меня, я почувствовал это. Связь. Как у родителей. — Он слабо улыбается, заставляя Кима полностью замереть. — Скажу честно, что испугался. — Он ловит вопросительную искру в глазах напротив. — Ты выглядел отчуждённым и спокойным, словно ничего и не произошло. Но я смотрел на тебя и видел только «мой человек». — Глубокий голос прогибается от присутствия такого непривычного для него волнения. — С самого начала ты твердил лишь о том, что у нас нет шансов, а я просто не мог. Не мог держаться от тебя подальше, Сокджин. — Его тёмные глаза не отпускают его, заставляя смотреть и смотреть, слушать, получать. — Потому что даже едва зародившаяся связь постоянно тянула меня к тебе. Я хотел тебя увидеть. — Сокджин переводит взгляд от одного глаза к другому и боится сделать даже маленький вдох. — Хотел просто побыть рядом, хотя бы недолго. Хотел говорить с тобой. Я собирал крупицами всё, что ты мне давал, всё, что позволял мне увидеть, даже не намеренно. — По всему телу пробегает холодок, а кончики пальцев, что держит чужая тёплая ладонь, покалывает. — Смотрел, слушал, видел и просто не мог остановиться. С каждым разом ощущалось, что всего было мало. — Брюнет неожиданно отрывает свободную руку от травы и поднимает её, задерживая возле лица Кима. Она неуверенно замирает, а затем он ощущает, как кончики чужих пальцев невесомо убирают прядь его волос с лица. — Всегда было мало. — Чон медленно опускает руку, забирая тепло, и его взгляд, что в миг становится таким открытым и чистым, являя все эмоции наружу, вызывает внутри Кима тревожное горение. — Я не знаю, идёт ли это автоматически, когда души встречаются, но я просто понял, что полюбил тебя. — Ким чувствует тепло, чувствует тревогу и страх. Ему никогда не было так страшно. Чувство цепкими лапами ползёт по нему, царапая всё на своём пути. — Я видел тебя и чувствовал счастье. Такое тёплое и мягкое, которое разливается по венам. — На лице брюнета всё такое же открытое и спокойное выражение, а глаза говорят громче всего. Они такие искренние и только для него, что внутри всё застывает, как выколенное стекло, которое только обожгли и достали из печи, оставляя остывать. Вот только в таком состоянии его нужно беречь, потому что оно — максимально уязвимое и хрупкое. — Даже если ты отталкиваешь меня, Сокджин, я всё равно люблю тебя.

the winner takes it all — meryl strip

      Он бегает глазами по чужому лицу и ощущает, как нарастает паника. Воздух вокруг будто становится гуще и сдавливает со всех сторон с каждой секундой лишь сильнее. Он не осознаёт, как едва заметно отклоняется назад, будто от пощёчины, и инстинктивно хочет увеличить расстояние между ними. — Ты не можешь. — Он хрипит, почти не слыша самого себя. Губы приоткрыты, дыхание сбито, а пальцы дрожат. — Не должен. — Он качает головой, отводя взгляд.

      — Почему нет? — Глаза брюнета ясные и спокойные, а голос ровный, но в нём слышится ничем не прикрытая уязвимость. — Это очень легко. — Звучит так, словно это самое обычное из всего того, что он когда-либо говорил. — Чувствовать к тебе любовь — очень легко. Естественно. Словно было всегда. Ещё до того момента, как мы встретились. — Чужая искренняя улыбка отражается тысячами осколков в его теле.

      — Я не могу, — сбивчиво и хрипло. — Я… я не могу. — Он не замечает, как отрывает руку от чужого касания и сжимает дрожащие пальцы а кулак. Ногти впиваются в ладони, воздух почти не поступает ни через нос, ни через рот. — Я не могу. — Уже на грани истерики, что так неспешно подбиралась к нему. Его губы приоткрыты, он будто сейчас захлебнётся, от чего голос становится ещё более ломаным. — Я не могу тебе ничего дать. — Ким поднимает свои глаза, смотря прямо в чужие яркие, что ломаются с каждым его словом. Он чувствует подступающие слёзы. — Просто не могу. Я не могу тебе ответить, Чонгук. — Первая дорожка полосит его щёку, но он не ощущает её. — У меня помолвка уже почти назначена и я женюсь на другой девушке. Мы создадим с ней семью. — Горько и разбито, с охапкой лезвий, дерущих внутри него всё, до чего могут достать.

      — Сокджин… — голос брюнета звучит мягко. Он не двигается с места, только чуть склоняет голову и будто всем телом желает хоть на секунду дотронуться, чтобы утешить, но не может, потому что Ким отдаляется, как только способен.

      Чёртов трус.

      Чонгук раскрыл ему себя. Своё сердце. Готов сделать что-угодно, а он просто отбрасывает его туда, где было положено само начало. Только ещё дальше. Туда, где они ещё не встретились.

      — Я не могу выбрать тебя. — Его лицо уже всё влажное, а в груди не просто печёт — горит и полыхает, как Нотр-Дам. — Если я выберу тебя, то предам свою семью, а я этого не сделаю. — Стеклянный взгляд не улавливает, как болезненно что-то обрушивается на дне чужих глаз. — Я не брошу их. — Он спотыкается на собственных словах, руки срываются к груди, будто пытаются вытащить сердце наружу, только чтобы прекратить это. Он в панике. В истерике. Его глаза в ужасе, как у загнанного зверя, а слёзы уже полностью застилают зрение. — Не смогу сделать этого ради тебя, Чонгук. — Боль. Боль. Боль. — Я не выбираю тебя. — Стекло разбивается, разлетаясь на миллион осколков. — Прости. — Задушенное и неразличимое среди хрипов и истерики. Нить растирается, скуля и плача с ним в унисон, пока душа внутри мечется в агонии, стараясь найти выход и пробить грудную клетку.

      На мгновение кажется, что весь мир замирает. Воздух застывает, будто ждал этих слов и не знает, что с ними делать.

      Сокджин едва может подняться на ноги, опираясь о землю трясущимися руками. Он еле удерживает равновесие, ничего не различая из-за горьких слёз и разрывающей внутренности боли. Это кажется хуже, чем смерть. Потому что это приходится проживать. Он разворачивается, не смотря куда идёт. Кажется, что туда, откуда его привёл брюнет. Кажется, что это дорожка, по которой они поднимались.

      Кажется, что ему всё равно.

      Шаг — и нить между ними жалобно тянется. Шаг — и почти рвётся. Не до конца, но на грани и очень больно.

      Адски больно.

      Внутри всё печёт.

      Как будто её выдрали из груди.

      Он не может ничего нормально увидеть, дрожащими руками размазывая нескончаемые слёзы по лицу. Злостно пытается попасть по экрану телефона и найти нужный контакт, чуть не падая вниз на очередном повороте смазанной дороги.

      Пожалуйста.

      Пожалуйста, забери меня.

      Дрожащие пальцы всё же находят нужный контакт друга, еле как судорожно печатая жалкую просьбу о помощи и через пару секунд получая безоговорочное согласие и просьбу немного подождать и спуститься к началу холма.

      Он на ватных ногах медленно преодолевает расстояние извилистой дорожки, оседая у её начала возле холодных камней. Вся одежда оказывается в пыли, а руки расцарапаны о какие-то ветки и о себя самого. Он не замечает, как на него капает какая-то вода, потому что ему достаточно собственной, что прорывает многолетнюю плотину терпения.

      Так больно, что он задыхается, не боясь потерять сознание.

      Потому что хоть так ему не будет больно.

      Воды становится всё больше и она начинает мочить его одежду. Как интересно, что дождя не должно было быть на этой неделе. Такое восхищающее звёздное небо, кажется ему сейчас самой едкой насмешкой, проливая свои слёзы на него.

      Мне так жаль, Чонгук.

      Мне так жаль.

      Он не знает, что именно чувствует, потому что эмоций слишком много. Нить между их душами тонкая, измученная и чуть тлеющая. Ещё живая, но уже почти не дышит. Почти как он сам.

      Сокджин скручивается на холодной, грязной и теперь ещё и мокрой земле, ощущая, что сейчас умрёт.

      Он не знает сколько проходит времени, прежде чем до него отголосками доносится какой-то знакомый голос, а через время его находят чужие руки, бережно обхватывающие его на плечи.

      Обеспокоенный голос друга пролетает мимо него, потому что он ничего не слышит. Возможно, он просто оглох от всего. Дождь полностью застелил собой всё вокруг, желая показать своё горе. Чужие руки осторожно поднимают его и помогают дойти до машины, опирая о себя.

      На грани сознания ему кажется, что он слышит крик. Такой громкий и раздирающий всё внутри на мелкие кусочки. Он словно исходит откуда-то издалека, но очень явно ощущается внутри него. Кто-то кричит так болезненно и отчаянно, что он будто сам рассыпается от него. Он теряет сознание, когда не остаётся никаких сил.

      Брюнет, оставшийся на залитой небесным плачем поляне, также корчится от боли разрывающейся на грани нити и кричит так сильно, как никогда в жизни.

      Я не выбираю тебя.

      «Потому что погибнуть могут оба человека. Связь не односторонняя — обе души тянутся друг к другу. И обе же будут разбиты.»

***

something, just anything — pixie mccan

От кого: Неизвестный номер, 13:56

«Сокджин, добрый день, это Джулия. Нам нужно встретиться. Это срочно. Я бы не стала просить просто так, но это очень важно. Можешь сегодня в 16:30 в кафе Bros?»

      Брюнет безэмоционально скользит взглядом по экрану телефона, сидя за рабочим столом. Сообщение не вызывает в нём ничего, кроме вопросительного взгляда и усталого вздоха, и он быстро сверившись с часами, печатает ответное сообщение.

От кого: Ким Сокджин, 14:03

«Добрый день. Хорошо, я буду.»

      Он откладывает свой телефон, зарываясь обратно в кучу бумаг на своём столе и не обращая внимание на время. К нему пару раз заглядывает его секретарь то с какими-то вопросами, то с кофе, то просто спрашивает всё ли у него хорошо, потому что уже который день на нём вообще нет лица и сам он похож на тень.

      Он на всё реагирует автоматически и словно даже не слышит ничего из того, что ему говорят.

      Ему без разницы.

      Такое ощущение, что из него просто выкачали все эмоции и чувства, а его оболочка осталась ходить по земле и выполнять свои базовые функции. В районе груди такое сильное опустошение, что в нём можно спрятать целый материк и ещё останется место для другого.

      Он не чувствует нити уже около недели. Ровно с того момента, когда оставил то, что имело для него весь смысл на той горе посреди ночи.

      Хоть нить и не давала о себе знать на постоянной основе, после её пропажи дыра стала такой, словно в нём бурили археологическую яму, а потом оставили, потому что не нашли того, что с таким усердием искали.

      Он давно не осязает течение времени и дней, которые сменяют друг друга в привычном темпе. Для него всё остановилось и он застыл так далеко и глубоко, что вряд ли получится оттуда выбраться.

      Брюнет бросает взгляд на часы и понимает, что у него остаётся всего полчаса до обещанной встречи. Ким складывает бумаги, поднимается с места и, захватив вещи, покидает кабинет, на ходу кидая секретарю, что его не будет в офисе пару часов.

      Он добирается до нужного места за рекордные двадцать минут и не удивляется, что в кафе уже видит ожидающую его шатенку с чашкой какого-то напитка на столике у окна.

      — Добрый день, — он произносит тихо, но достаточно слышимо, чтобы девушка подняла на него голову, когда он отодвигает стул напротив, чтобы сесть.

      — Здравствуй, Сокджин. — Джулия обводит его взглядом и слабо улыбается, но затем её улыбка меркнет. — Ты ничего не закажешь?

      — Я не голоден. — Не то, чтобы он помнит, когда в последний раз вообще ел. Брюнет безразлично пожимает плечами, складывая руки перед собой в замок. — Что случилось?

      Девушка слегка хмурится и поджимает губы, скользя по нему изучающим взглядом и снова заставляя его немного сжаться в дискомфорте. — Мы не виделись почти три недели, а ты выглядишь ещё более несчастным, чем в первую встречу.

      Сокджин поднимает на неё свой взгляд, отрываясь от своих рук, и просто молчит, показывая, что ему нечего ответить на её утверждение.

      — Я… — шатенка немного неуверенно начинает, что отчасти удивляет Кима, потому что он не замечал за ней излишней скромности и неуверенности в предыдущих диалогах. Девушка выдыхает, обхватывая тонкими пальцами с аккуратным маникюром свою чашку. Действительно волнуется. — Я нашла причину для отказа.

      Брюнет вопросительно приподнимает брови, безмолвно намекая продолжить её мысль, потому что он не особо понимает, о чём она говорит.

      — Помнишь, я говорила тебе, что у меня не было определённой причины, по которой я пришла на первую встречу с тобой? — Она дожидается едва заметного кивка мужчины и продолжает. — У меня не было повода отказать, но он появился. — Шатенка сильнее обхватывает чашку пальцами и слабо, но нежно улыбается. — Я встретила своего истинного.

      Её трепетный, слегка неуверенный вид, тон голоса, её слова выжигают на пустом поле внутренностей Кима очередное чёрное пятно.

      Истинного.

      Если до этого существование было подобно безвольной тени, что бессмысленно слоняется по округе, то теперь Сокджину кажется, что и воздуха у его оболочки больше нет. Грудная клетка сжимается и будто даже сердце останавливается.

      — Так получилось, что я столкнулась с ним через два дня после нашей с тобой встречи и… — Она снова легко улыбается, видимо, касаясь своих воспоминаний о первом прикосновении со своим человеком. — И с того момента я поняла, что это — единственное, что меня волнует. — Она делает небольшой глоток, возвращая чашку на место, пока брюнет продолжает смотреть на неё, но словно не видеть. — Я уже сказала своим родителям о том, что я отказываюсь от помолвки и хотела сообщить об этом тебе лично.

      Сокджин какое-то время просто молчит, смотря в пространство и ощущая, как язык словно отсох, чтобы сказать что-то в ответ. Он отрывает его от нёба и тихо выдыхает. — Хорошо.

      — Я… — девушка снова мнётся, но после уверенно продолжает. — Они были не согласны с моим аргументом и решением, потому что не верят в ценность концепции душ, но мне всё равно на это. — Она хмыкает и легко пожимает плечами. — Мы никогда не придём с ними к какому-то соглашению, потому что мыслим по-разному. Мои родители не истинные, а я не понимаю, как можно выбрать что-то другое или кого-то другого, когда ты встречаешь человека, который предназначен тебе кем-то свыше. — Джулия встречает его пустой и потерянный взгляд своим решительным и спокойным. — Это благословение в наше время, а люди разбрасываются этим, словно оно ничего не стоит. — Девушка раздражённо ведёт плечами. — Истинный — это подарок, который не имеет цены. Он бесценен. Твой человек. Нет ничего важнее его, потому что ваши души связаны веками.

      Взгляд расфокусировался и поплыл, а вокруг в очередной раз всё размазалось, как дождь по окну.

      Сокджину кажется, что его сейчас стошнит. Воздуха нет, а желудок падает куда-то к ногам, простреленный, как и всё остальное в нём, словами шатенки.

      Внутри последние уцелевшие части чего-то медленно отсоединяются от стен и оседают пылью. Ему казалось, что уже всё разрушилось, что только могло, но в нём заканчивается что-то остаточное. Как будто внутри был давно покинутый дом, и сейчас, спустя месяцы запустения, упала последняя балка перекрытия.

      Он не чувствует слёз, потому что их нет. И словно не может уже быть. Для слёз нужно хоть что-то живое — гнев, обида, печаль, боль. А здесь ничего нет. Только странная, тянущая пустота, по краям которой медленно угасают искры давно пропавшего тепла на тлеющих углях.

apocalypse — cigarettes after sex

      Пальцы выпадают из замка рук, а его фигура так и застывает в прямой позе.

      — Сокджин? — Тихий голос обеспокоенной шатенки пытается прорваться к нему, но он его не слышит, окружённый вакуумом пустоты, которая давит со всех сторон — и внешних и внутренних. — Сокджин? — Девушка слегка наклоняется к нему, но не решается дотронуться до бездвижного мужчины. — Джин… — Тёплые пальцы неуверенно накрывают его холодные и дрожащие, даря мимолётное тепло от прикосновения и заставляя перевести стеклянный взгляд на девушку. — Ты… Ты в порядке?

      Брюнет смотрит сквозь неё. Слова, как тяжелые камни, лежат на самом дне его сознания, и поднять их на поверхность — почти непосильный для него труд. Душа истончена, будто выжжена изнутри: ни сил, ни желания, ни дыхания для речи.

      Его душа страдает так сильно, что ему кажется, что он может умереть.

      Моральная усталость сковала его, лишив голоса. И всё же, он на какие-то секунды фокусирует взгляд на взволнованной и немного испуганной девушке перед ним, что неотрывно за ним следит. Медленно, с надрывом, как будто пробирается сквозь вязкий туман, он заставляет себя разлепить сухие губы. Когда он делает первую попытку — его голос глух и натянут, как струна перед разрывом, хрипит, словно он не разговаривал несколько месяцев. — Да. Всё нормально. — Так тихо, что он не уверен слышит ли его девушка.

      — Может, воды? — Она до сих пор не убрала свою ладонь, мягко поглаживая его своими пальцами. — Я могу как-то помочь?

      Ему ничего не может помочь.

      Разве что конец, который избавит несчастную душу от бесконечного горя.

      — Я… — он снова хрипит, — Я передам семье, что помолвки не будет. Тебе… не о чем переживать. — Он медленно моргает, чтобы хоть немного увлажнить глаза.

      — Я не об этом. — Шатенка качает головой. — Что случилось? Мы хоть и не особо близки, чтобы ты мне доверился, но я смогу тебя понять. Ты… Ты, правда, можешь мне открыться. — Она смотрит на него со всей искренностью и участием и если бы он хоть что-то понимал, то действительно бы рассказал ей.

      Проблема в том, что он не может говорить.

      Брюнет не знает откуда находит в себе силы, но он осторожно вынимает свою руку из тонких женских пальцев, отодвигается на стуле и на ватных ногах поднимается, чтобы уйти. Все движения происходят на автомате, потому что если бы он думал, то, скорее всего, бы уже упал от бессилия.

      Он уже делает неуверенный шаг от стола, когда его аккуратно цепляет чужая рука за запястье. — Сокджин, — голос девушки приглушён и полон растерянности и сопереживания, — я не знаю, что происходит, но я… Мне жаль и я беспокоюсь. — Джулия пытается поймать его взгляд, но когда ей этого не удаётся, она надеется лишь на то, что мужчина её слышит. — Ты нравишься мне и я бы хотела, чтобы мы с тобой смогли стать друзьями, несмотря на обстоятельства нашего знакомства. — Она тоже встаёт со своего места и позволяет себе заключить застывшего брюнета в быстрые и неуверенные объятия. — Пожалуйста, напиши мне, когда ты будешь готов. Я буду ждать. Ты… Ты, правда, можешь рассказать мне обо всём.

      Сокджин едва заметно, даже для самого себя, кивает на её слова и после того, как шатенка отстраняется от него, направляется в сторону выхода из кафе.

      Он не знает, как ему удаётся дойти до выхода, как он заказывает такси и не путает машину, в которую ему нужно сесть, как он добирается до дома, хоть и обещал вернуться на работу, как он поднимается к своей квартире, игнорируя добродушного консьержа, что приветственно ему улыбается, а затем провожает тусклую фигуру взволнованным взглядом.

      Брюнет без понимания оказывается в своей квартире, которую уже украшают лучи вечернего солнца, едва переодевается в домашнюю одежду, а затем практически падает на пол без сил, закрывая глаза и позволяя телу выплеснуть свою усталость.

      Он приходит в себя, когда комната уже полностью погружена во тьму. За окном давно наступила ночь, а сквозь приоткрытое окно изредка слышно проезжающие машины.

      Сокджин понимает, что лежит на своей кровати, хоть и не помнит, как до неё добрался, а его тело почему-то оплетают чьи-то руки. Брюнет сосредотачивается и понимает, что сзади под одеялом к нему прижимается чьё-то тело. Он прилагает все усилия, которых ничтожно мало, чтобы осторожно повернуться, и натыкается на сопящего младшего, что сильнее прижимает его к себе.

      Уставший мозг не знает, как Тэхён оказался в его доме, но словно это — меньшее о чём он может подумать. Брюнет чуть поднимается повыше и утыкается лицом в разлёт чужих ключиц, что выглядывают из-под ворота домашней футболки. Он чувствует чужое дыхание, касающееся его волос, размеренные движения грудной клетки и родное тепло кожи. Привычный запах окутывает его своей доверчивостью и безопасностью и в какой-то момент он не осознаёт, как по щеке стекает одинокая слеза, что сбегает прямо на чужую кожу. За ней бежит вторая.

      Его волос осторожно касаются и начинают бережно поглаживать, а вторая рука крепче прижимает к родному телу. — Сокджин-и, — тихий и хриплый от сна голос младшего доносится до него сквозь пелену глухой пустоты. — Хён, — младший оплетает его всеми конечностями, чтобы слиться в одно целое и попытаться разделить боль. — Милый, — голос Тэхёна немного вздрагивает от эмоций, — я здесь. — Он ещё сильнее обнимает его. — Я рядом. Я с тобой.

      Ким уже не считает дорожки, что безмолвно стекают по его лицу, вздрагивая и в ответ прижимаясь к младшему брату, желая раствориться в родных объятиях, чтобы найти утешение.

      — Тэ… — сипло и жалко.

      — Тише, солнышко. — Младший нежно целует тёмную макушку, начиная едва ощутимо покачивать всхлипывающего брюнета. — Я здесь, с тобой. Ты не один. — Его собственное сердце болезненно сжимается и ноет от такого старшего, потому что никогда не видело его в таком состоянии. Когда он получил звонок от мистера Хо и услышал обеспокоенный голос вечно улыбчивого старика, то сразу же сорвался к дому старшего. Он чуть не закричал, когда увидел бессознательное тело брюнета на полу комнаты. Осторожно поднял его и переложил на кровать, измерил температуру и лёг рядом, закутав в одеяло и свои объятия. Страх и беспокойство не отходили от него даже во сне. — Я тебя не оставлю, родной. — Его голос передаёт все свои переживания и горечь, но всё равно доверчиво заливается в уши брюнета.

      Сокджин лишь в очередной раз давит раздирающий выдох и сжимает в слабых пальцах ткань на чужой футболке.

      Внутри всё печёт и горит, хотя казалось, что уже нечему. И сердце и душа ощущаются лишь глухим отголоском и, видимо, только тело может ещё подавать сигналы жизни, проливая слёзы наружу.

      Так пусто и холодно.

      Так ноет и… болит.

      «Твоя душа будет болеть и ты ничем не сможешь ей помочь. Не сможешь её излечить, потому что у неё отберут её смысл. Заберут самое главное, что она искала в этой жизни.»

***

american wedding — frank ocean

      Он не помнит, когда в последний раз это место ощущалось для него родным и близким. Возможно, когда он был ещё совсем маленьким и ничего не понимал, а может, когда едва окрепшим подростком покидал его раз и навсегда.

      Дом, в котором он делал свои первые шаги, рос, слушал маму, играл с ней и готовил, учился этикету, занимался с репетиторами, смотрел фильмы с друзьями после школы, плакал от очередного безразличия отца и дурачился с Тэхёном всё ещё хранил бóльшую часть его жизни, но перестал быть его домом уже давно.

      Он ощущается таким же пустым и холодным, как и внутреннее состояние Кима.

      Единственное, что заставляло его возвращаться сюда из раза в раз, была мама. Тёплый лучик света и родное тепло, что всегда грело его сердце, находилось на этом кладбище семейных ценностей.

      Мама наотрез отказывалась уезжать отсюда, неся бремя верной жены и хранительницы брака.

      Он никогда не поймёт почему она просто не ушла отсюда. Не забрала их с Тэхёном ещё детьми и не уехала куда подальше. Они бы могли жить где угодно, даже без какой-то роскоши и помпезности, но с теплом, светом и улыбками, что не пропадали бы при появлении человека, что высасывал любую радость одним своим присутствием.

      Ким скользит равнодушным взглядом по дизайнерской мебели гостиной. Она была здесь, сколько он себя помнит. Красивая, броская и неудобная. В ней, словно, не было никакой жизни. Она не создавала уют, а лишь показывала и, разве что, не кричала всем своим видом, что стоит баснословных денег. На этом, пожалуй, всё. Никакой ценности кроме материальной.

      Даже его мысленная усмешка не несёт в себе никакого привкуса. Пусто.

      Сокджин ощущает себя пустым. Как комната, которую освободили перед переездом, перед этим проветрив, чтобы не оставить и намёка на запах о прошлых её жильцах. Лишь морозный холод.

      Он не мог лишиться всех своих эмоций за раз, но такое чувство, что так и произошло. Он ничего не чувствует уже больше недели и сейчас просто… сидит и бесцельно гуляет глазами по помещению.

      — Семья Йоки — не последний вариант. — Через толщину его мыслей, которыми он сопровождает своё присутствие, доносится грубый мужской голос, заставляя обратить на себя внимание и уловить отголоски чужих фраз. — Найдём других, — тот сам себе кивает, делая какие-то выводы. — Познакомитесь, поженитесь и родите наследника.

      Сокджин оставляет бессмысленное изучение интерьера, который он видел миллион раз, и переводит взгляд на мужчину, медленно скользя им по фигуре отца, что наливает себе алкоголь.

      Хоть он и видит его периодически, но никогда не смотрит. Не обращает внимание.

      За столько лет мужчина не утратил своей природной харизмы и привлекательности, но всё больше виднеющаяся проседь на висках, уставший вид и морщины на лбу и всём лице выдают далеко не юный возраст.

      Сонхвон постарел и никакие деньги этого не изменят.

      Очередная усмешка не несёт за собой ничего.

      Сокджин без интереса продолжает скользить по мужской фигуре в домашней одежде. Даже неофициальный вид не делает его присутствие приятнее. От него, как и всегда, веет безразличием и бесконечным расчётом.

      Это никогда не закончится.

      Так ясно и неожиданно, но в то же время то, что должно было появиться уже очень и очень давно.

      Оно и было там давно.

      Отец всегда был таким. Всегда одинаковым. Его эмоции не менялись. Привычки тоже. Манера речи, поведение, мысли — всегда одно и то же.

      Ким Сонхвон всегда будет таким.

      Он продолжит требовать от него каждый раз что-то новое и так до бесконечности.

      Внезапная горечь пересекает его мысли, впервые за последнее время оставляя привкус хоть чего-то во рту.

      «Я не понимаю, как можно выбрать что-то другое или кого-то другого, когда ты встречаешь человека, который предназначен тебе кем-то свыше. Это благословение в наше время, а люди разбрасываются этим, словно оно ничего не стоит. Истинный — это подарок, который не имеет цены. Он бесценен. Твой человек. Нет ничего важнее его, потому что ваши души связаны веками.»

      Какая, всё же, умная девушка.

      Умная и смелая.

      Не то, что Сокджин.

      Почему именно этот момент всплывает в его голове — он прекрасно понимает.

      Потому что Джулия приняла единственное правильное решение, которого он не смог.

      Потому что он отказался от самого главного в своей жизни из-за человека, который стоит перед ним. Который этого никогда не оценит. Который этого не стоит. Который продолжит просто использовать его, как один из своих инструментов.

      Какой. Грёбаный. Абсурд.

      — Нет, — выходит тихо, но очень твёрдо и уверенно, и он даже не сразу понимает, что произносит это вслух. Ему всё последнее время кажется, что он не сам разговаривает, а просто слушает человека с его оболочкой со стороны.

      Нет.

      — Что ты сказал? — Отец недоверчиво поворачивает в его сторону голову и хмурится.

      Нет.

      Сокджин смотрит ему прямо в глаза и произносит громче, чем до этого. — Я сказал: нет.

      Нет.

      — Что значит «нет»? — Сонхвон хмыкает, но по его интонации можно уловить зарождающееся раздражение.

      Нет.

      — Это значит, что с меня хватит. — Сокджин, наконец, что-то чувствует. Чувствует что-то собственное, свои эмоции. Он шевелит пальцами и едва сжимает ладони в кулаки, опираясь ими о ноги. — Достаточно. Никакой другой семьи. Никакой помолвки. Никаких детей.

      С него достаточно.

      Достаточно жертв. Достаточно терпения. Достаточно потакания. Достаточно послушания. Достаточно всего того, что он отдал за эти годы. Достаточно всего, что он уже потерял.

      — Спятил? — Мужчина приподнимает брови, окидывая его насмешливым взглядом.

      — Нет, — он отрицательно качает головой и медленно встаёт со своего места, снова чувствуя себя самого. Будто в первый раз. У него так долго не было сил, чтобы даже обращать внимание на хоть что-то вокруг себя, а сейчас он, словно, начинает чувствовать по новой. Заново. Словно мыльный пузырь вокруг него, наконец, лопнул. — Нет, отец. Это ты спятил. Причём давно.

      — Щенок! — Мужчина с громким стуком ставит свой стакан на стеклянный стол и тоже поднимается. — Ты забываешь какую роль играешь в этом доме.

      — Это, как раз, мне давно следовало забыть. — Брюнет выдерживает чужой гневный взгляд, даже не моргнув. Привык.

      Ему наплевать.

      — Что ты несёшь? — Отец кривится, сжимая пальцы.

      Джулия была права.

      — Я больше не буду твоей грушей для битья. — Спокойно произносит Ким. — С меня достаточно. Я терпел тебя всё это время только из уважения к своей семье. Чтобы защитить их от тебя.

      Тэхён был прав.

      Он качает головой и горько усмехается. — Только сейчас я понимаю, что в этом нет необходимости. Их не нужно защищать, потому что они к тебе никакого отношения не имеют.

      Мама в его детстве была права.

      — Они не касаются тебя своими сердцами, потому что у тебя нет своего. Тебя не любят, потому что ты не способен любить. — Его отпускает. Вместе с мыльным пузырём из его головы испаряется всё, что заставляло его в нём сидеть. Осознание оказывается таким простым, что в пору рассмеяться своей глупости на протяжении двадцати девяти лет собственной жизни.

      Они все были правы, а он был чертовски глуп.

      — Как ты смеешь?! — Мужчина уже слегка покраснел от злости и порывается сделать шаг в сторону к сыну, как тот заставляет его остановиться своими словами.

i miss you — adele

      — Чонгук — мой истинный. — Чужое имя впервые слетает с его губ и ощущается таким болезненным, что ему кажется будто от него снова оторвали часть. Его голос хрипит и скрипит. Он опять встречается взглядом с родителем и продолжает, замечая, как тот дёргается от его слов, как от пощёчины. — Моя родственная душа. Мой соулмейт. Мой человек. — Ему кажется, что он режет себя собственноручно, не жалея ни секунды. — И я… люблю его. — Сокджин сам не ожидал от себя таких слов, поэтому замирает, как только те покидают его.

      Тысячи игл, словно, пронзают каждую клетку его тела, когда он произносит свои слова в голове снова, и снова, и снова.

      Любит?

      Человека, которого случайно встретил на одном из ненавистных ему вечеров? Человека, который заботился о нём с самого первого касания? Человека, который был рядом, несмотря на то, что Ким продолжал его отталкивать? Человека, который оберегал его с такой же лёгкостью, с какой и просто дышит? Человека, который всегда понимал его и принимал таким, какой он есть? Человека, который всегда дарил тепло одним своим присутствием и вселял уверенность? Человека, который подарил ему чувство покоя? Человека, которого он так сильно ранил из-за собственной глупости и страха?

      Да.

      Да, любит.

      Потому что любить Чонгука оказывается также легко, как открывать глаза по утрам, как заботиться о близких, как улыбаться, как дышать.

      Чонгук был прав.

      Это также легко и естественно, словно было заложено в его ДНК с самого рождения.

      Как же долго до него доходило.

      Какой же он глупый.

      Сокджин делает резкий вдох, не смотря никуда конкретно, и этот вдох впервые запускает кислород в его лёгкие, заставляя ощущать, что он всё ещё живой.

      Страх.

      Такой непривычно яркий внутри него и тревожащий всё нутро, заставляющий сердце начать биться быстрее от осознания.

      Чонгук.

      Он должен всё исправить.

      — Я выбираю его, отец, — спокойно произносит Сокджин. — Я выбираю человека, который был послан мне Вселенной.

      Мужчина оказывается возле него в мгновение ока и Ким понимает это, только когда на его щеке ощущается жжение от удара чужой ладони. Но он чувствует это жжение и это всё, что имеет значение.

      Он должен всё исправить.

      Немедленно.

      — Сопляк, как ты смеешь нести эту чушь? — Отец практически рычит это ему в лицо, когда в комнате раздаёся ещё один голос.

      — Ким Сонхвон, что ты творишь? — Женщина подлетает к всё такому же спокойному брюнету, что даже не замечает оставшейся боли от удара, сосредотачиваясь на своих мыслях, и окидывает мужчину, что секунду назад ещё считался его родителем, безразличным взглядом. — Милый, ты в порядке?

      — Считай, что у тебя больше нет отца. И семьи. — Сонхвон прожигает его гневным взглядом и кривится.

      — Нет, Сонхвон, — Сокджин ловит мимолётную тень удивления на чужом лице, — это у тебя больше нет сына. — Он осторожно убирает руку матери со своего лица, обхватывая тонкое женское запястье своими пальцами и успокаивающе его поглаживая, при этом не отрывая взгляда от мужчины. — Считай, что, возможно, и семьи больше нет. — Он ощущает, как пальцы матери переплетаются с его собственными в немой поддержке. — Хотя, у тебя её и не было. Твоя главная ценность — деньги. Ты даже не заслуживаешь ненависти, потому что ты пустой и жалкий. И ты останешься один. Абсолютно один. — Он слабо кивает в подтверждение собственных слов. — Когда ты потеряешь чужое уважение, свой драгоценный статус, своих таких же фальшивых, как и ты сам, друзей, и проснёшься лишь в окружении своих денег — ты останешься один. Оглянёшься вокруг и увидишь, что у тебя нет ничего.

      Он не удостаивает мужчину прощальным взглядом и лишь бегло целует мать в щёку. — Я должен идти. Я позвоню.

      Женщина только понимающе кивает и мягко ему улыбается, когда он на мгновение встречается с её встревоженным взглядом.

      Пальцы брюнета выскальзывают из её руки и в несколько шагов он преодолевает расстояние до выхода из комнаты, чтобы оказаться на улице и заказать такси.

      Он должен успеть.

      Должен успеть всё исправить.

      Его взгляд нервно скользит по экрану, отслеживая приближение автомобиля и отсчитывая минуты. Когда перед ним, наконец, останавливается машина, то он быстро ныряет в салон и просит водителя доехать до нужной точки как можно скорее.

      То ли ему просто кажется, то ли из-за нервов он не может ясно мысль, но дорога по ощущениям занимает бесконечное количество времени, хотя водитель, действительно, справляется в кратчайшие сроки.

      Он не обращает внимание ни на что, спешно благодаря таксиста и практически вылетая из салона. Брюнет минует один лестничный пролёт за другим, подбегая к входной двери дома, чтобы обрушить на неё ряд своих беспокойных ударов.

      Сокджину кажется, что от паники и бега его сердце пробьёт грудную клетку, когда он ждёт, чтобы ему открыли дверь. Всё происходит слишком долго, вынуждая его сильнее теребить свои пальцы рук.

      Дверь, наконец-то, открывают, но перед ним оказывается совсем не тот человек, которого он так желает увидеть.

      — Сокджин? — Мужчина, что стоит перед ним в повседневной одежде и очках для чтения, удивлённо приподнимает брови.

      — Генерал Чон… — он нервно мнётся, а его голос ломается из-за того, что тревога внутри него с каждой секундой лишь набирает обороты. — А Чонгук… Чонгук, он… он дома? Я могу с ним поговорить?

      — Сокджин-щи, Чонгук уехал в аэропорт, — мужчина поднимает своё запястье, чтобы проверить время на часах. — У него самолёт в Вермонт через три с половиной часа.

      — К-куда? — Он не обращает внимание на то, как жалко звучит и выглядит перед этим серьёзным человеком.

      — В штат Вермонт на службу, — повторяет генерал, окидывая парня перед собой непонимающим взглядом. — Он улетает на специальную военную подготовку на год.

      Нет.

      Нет-нет-нет.

      Сокджин чувствует, как что-то внутри него трещит и рушится. Падает прямо к ногам большими кусками, как во время оползня в горах. Он начинает терять ощущение земли под ногами, практически оседая, как его подхватывают чужие сильные руки, не давая упасть.

      — Эй-эй, Сокджин, — генерал возвращает его в прямое положение и кладёт руки на плечи, стараясь привлечь к себе внимание, — что случилось?

      Брюнет переводит на него взгляд и не понимает, в какой момент по его щекам начинают течь слёзы, вводя мужчину перед ним в ещё более сильный ступор. — Я… я…

      — Сынок, эй, посмотри на меня, давай. — Мужчина слегка трясёт его за плечи, практически вынуждая, всё же, обратить на себя внимание. — Скажи мне что случилось.

      Киму приходится приложить титанические усилия, чтобы разлепить дрожащие губы и попытаться заставить звучать свой голос немного ровнее, чтобы передать словами то, что происходит. — Я не успел… — Слёзы сильнее застилают ему зрение, лишая возможности различить перед собой хотя бы чужой силуэт. — Я должен был всё исправить… — Голос окончательно ломается, а истерика накрывает его с новой силой. Боль. Боль. Боль. Он чувствует внутри себя столько боли, что ему кажется, что она сейчас остановит его сердце. — Он мой истинный… — Выходит тихо и хрипло, практически не различимо в звуках улицы, но, видимо, мужчина, всё же, улавливает суть его слов и отпускает его плечи, лишая опоры.

      Сокджин не понимает, что тот хватает несколько ключей, и прямо в домашней одежде быстро закрывает дверь дома, цепляя его за руку и подводя к своему автомобилю, что припаркован возле дома.

      — Сокджин, возьми себя в руки, — раздаётся твёрдо и чётко возле его уха, когда они останавливаются возле пассажирского сиденья. — Я отвезу тебя в аэропорт. Ты должен успеть.

      Ким еле хватается за отрывки слов генерала, переводя расфокусированный взгляд на него, и медленно моргает, стараясь согнать лишнюю влагу. — Что?

      — У нас мало времени, но чтобы успеть, — ты должен прямо сейчас взять себя в руки. — Выражение лица мужчины такое же твёрдое, как и его голос, но его глаза полны какой-то теплоты, что заставляет Кима услышать его и на секунду прийти в себя.

      Он делает слабый кивок головой и генерал, уловив, что парень его понял, открывает дверцу машины, чтобы тот сел, и быстро обходит автомобиль, занимая водительское сиденье.

      Сокджин старается глубоко дышать, чтобы успокоиться. Генерал ничего не говорит ему, уверенно управляя машиной и обгоняя другие автомобили, периодически сигналя и проезжая на красный. Брюнет не сильно следил за дорогой, но уверен, что они нарушили далеко не одно правило дорожного движения.

      Дорога занимает около часа, учитывая пробки и то, что мужчина, всё же, вёл достаточно быстро.

      — Сектор С, — быстро говорит мужчина, когда останавливается возле входа в нужный терминал, — поспеши.

      Сокджин поворачивается к нему, намереваясь поблагодарить, но тот наклоняется над ним, самостоятельно открывая дверь с его стороны, и чеканит. — Потом, Сокджин. У него скоро должна закончиться регистрация.

      Брюнет кивает и вылетает из машины, начиная бежать так быстро, как только может.

      Он почти не чувствует ног, только гул в висках и дрожь в пальцах, когда минует стеклянные двери терминала. Удар воздуха, резкий запах кофе и самого помещения, бесконечные голоса — всё сливается в вязкий шум. Он продолжает бежать, судорожно скользя глазами по различным табло.

      Одно.

      Второе.

      Третье.

      Табло вылетов.  

     Токио. Лондон. Нью-Йорк. Копенгаген. Пекин.

      Глаза едва цепляют «Сеул-Вермонт» и ищут нужный рейс.

      Вылет через два часа десять минут. Регистрация почти закончена.

      Он оглядывается, с трудом находя надпись, и подбегает к стойке, практически задыхаясь. Его бросает то в жар, то в холод — как будто что-то изнутри давит на грудную клетку.   

       Он знает, что выглядит как сумасшедший, когда ловит странный выглядит одной из сотрудниц за стойкой.

all i ask — adele

      — Простите, — выдыхает он, еле отскребая язык от нёба, — пожалуйста, мне нужно… я не лечу, просто... просто поговорить с одним из пассажиров. Очень нужно.

      Женщина за стойкой отрывает взгляд от экрана и смотрит на него холодно, по виду — уже уставшая до глубины костей. — Извините, но без посадочного билета вы не можете пройти к выходу.

      — Я понимаю, но… — он спотыкается на собственных словах, потому что голос предательски дрожит, — это… это очень важно. Я должен его увидеть. Только минуту.

      — Это не ко мне, — сухо отрезает она, снова обращая внимание на монитор. — Подойдите к стойке информации.

      Он давит в себе разочарованный вздох и разворачивается, чтобы пойти дальше почти вслепую.

      Его бросает от паники в злость, от злости — в отчаяние. Брюнет подходит к следующей стойке и просит снова. И снова. В каждом объяснении — всё меньше слов и всё больше боли, злости и обречённости, что разрождаются внутри него.

      — Понимаю, но порядок есть порядок. Без билета вы не можете пройти дальше.

      — Мы не имеем права пропускать к зоне вылета посторонних. 

     — Обратитесь в службу аэропорта и, пожалуйста, не мешайте работе.

      Сокджин упирается ладонями в край очередной стойки, пытаясь не закричать. Чувствует, как в горле скапливается болезненный комок, что дерёт нежные стенки.

      Сам виноват.

      Это только его вина.

      Раньше надо было думать.

      Он делает шаг назад. Один. Второй. На ватных ногах подходит к одной из ближайших стен и опирается о неё спиной, закрывая лицо ладонями и пытаясь думать.

      Минуты проходят. Он слышит, как объявляют закрытие регистрации на нужный рейс.

      Что-то в нём дёргается и трещит.

      Чонгук давал ему столько шансов.

      Чонгук столько раз делал шаги в его сторону.

      Чонгук не отступал, раз за разом натыкаясь на стену, что он выставил между ними.

      Чонгук был рядом и принимал, терпел, хоть, он уверен, что ему было больно.

      Чонгук боролся за них достаточное количество раз, чтобы сейчас Ким не мог просто взять и сдаться.

      Сокджин делает глубокий вдох и отлипает от стенки, ещё раз оглядываясь. Он минует стойку регистрации и идёт в сторону таможни, где череда людей проходит проверку. Он спокойно снимает обувь, кладёт телефон, ключи, карточницу и проходит через металлоискатель.

      Собирает свои вещи и идёт дальше — к паспортному контролю. Одно свободное окошко так и ждёт его, когда он быстро преодолевает расстояние и стучит по стеклу.

      — Ваш паспорт и билет, — звучит из динамика.

      — У меня нет ни билета, ни паспорта. — Он ловит непонимающий взгляд девушки в окошке, что следом поднимается со своего места.

      — Вы шутите? — Она хмурит брови и смотрит на него с подозрением.

      — Нет, — брюнет качает головой и склоняется ближе к окошку, — девушка, пожалуйста, помогите мне. — Та поднимает одну бровь, продолжая сверлить его недоверчивым взглядом. — Мне нужен один из пассажиров. Рейс: «Сеул-Вермонт», Чон Чонгук, двадцать пять лет.

      — Я вызываю охрану, — шатенка склоняется, чтобы нажать на экстренную кнопку вызова, но он наклоняется ещё ближе.

      — Девушка, я умоляю вас, пожалуйста, послушайте, — он практически скулит и прикасается к стеклу, привлекая её внимание, когда пальцы уже почти касаются кнопки. — Это мой истинный. — Шатенка замирает и бросает в него странный взгляд. — Я… я просто отвратительный и я поступил ужасно. — Он качает головой и горько усмехается, чувствуя, как снова подступают слёзы. — Я оттолкнул его и разбил сердце, потому что трус. Потому что не понимал, что, на самом деле, важно. Потому что поставил мнение своего отца и мысли о своей семье выше него. Потому что я не заслуживаю его и только сегодня понял, что люблю. Я не знал, что он улетает. — Одна слеза уже сбегает по его щеке, но он не обращает на это внимание. — Он улетит на год, а, может, и больше и я так и не смогу сказать ему этого. Пожалуйста…

      Шатенка убирает руку от кнопки и смотрит на него с тенью сочувствия, но всё равно выдаёт. — Мне, правда, жаль, но я не имею права вас пропустить.

      Сокджин не знает насколько разбитой выглядит его горькая улыбка, но чувствует, что слёзы уже градом орошают его лицо. Он поднимает на неё взгляд и выдаёт едва слышно. — Прошу вас… я умоляю… хотя бы минуту. Только одну минуту.

      Девушка хмурит брови и снова хочет ему возразить, но поджимает губы и нажимает на кнопку. Через несколько секунд возле брюнета оказывается мужчина в форме охраны, но он даже не поднимает на него взгляд.

      Он не справился.

      Всё разрушил.

      Оборвал самое ценное, что у него могло быть.

      У него даже нет его номера телефона.

      Жалкая усмешка так и не находит своего выхода, оставаясь тлеть внутри брюнета вместе со всем остальным.

      — Что тут происходит? — Чужой грубый голос раздаётся где-то справа от него. — Вывести его?

      Сокджин не видит, как шатенка ещё раз окидывает его сочувственным взглядом, а затем спокойно говорит охраннику. — Проведите его, пожалуйста, в сектор С к месту посадки на рейс «Сеул-Вермонт». — Охранник непонимающе смотрит на неё, но она лишь утвердительно кивает, а затем обращается уже к Киму. — У вас пять минут. После этого вас выведут из зоны для пассажиров.

      Брюнет обращает на неё неверящий взгляд и моргает, не находя в себе всех слов благодарности, чтобы обрушить на девушку.

      — Поспешите, больше времени у вас не будет. — Шатенка в последний раз кивает и отводит от него взгляд, обращая внимание на своё рабочее место.

      Металлический турникет загорается зелёным и он проходит, слыша за собой шаги охранника.

      — Быстрее, потому что это против правил. — Голос рядом звучит всё также грубо, но Сокджину абсолютно на это наплевать. Они минуют большой зал, кажется, что за рекордные секунды, проходят мимо секторов А и В, приближаясь к зоне ожидания на посадку сектора С.

      Внутри Кима всё панически дрожит и сжимается, когда он судорожно разглядывает пассажиров и не видит среди них нужного ему.

      Ну же.

      Где ты, Чонгук?

      Он проходит всё дальше, оглядываясь и натыкаясь на кучу незнакомых лиц. Времени остаётся всё меньше, а он не может найти брюнета.

      Сокджин снова ощущает слёзы на своём лице, когда в очередной раз ошибается человеком, бегло извиняясь.

      Ему кажется, что он сейчас упадёт посреди зала аэропорта и начнёт кричать во весь голос от своей боли.

      — Чонгук… — хрипит брюнет бегая глазами по чужим макушкам, — Чонгук, пожалуйста, — он не успевает стирать влажные дорожки, потому что те сразу заменяют новые. — Чон Чонгук! — Ким повышает голос, привлекая к себе внимание разных людей, но игнорирует их вопросительные взгляды. — Чонгук! Чон Чонгук! — Он уже кричит, как может, что даётся пострадавшему за последние часы горлу с трудом. — Чон Чонгук!

      На него уже обращены десятки непонимающих взглядов, но он их не винит, потому что зрелище в его лице сейчас — это нонсенс.

      Сокджин останавливается и вытирает очередные слёзы, что мешают ему видеть хоть что-то, как замечает высокую фигуру, что поднимается с одного из сидячих мест и поворачивается в его сторону.

      — Чонгук… — он едва слышно хрипит и из последних сил срывается с места, чтобы добежать до мужчины, что также быстро идёт в его сторону, и врезаться в его привычно твёрдое тело своим ослабшим, заключая в объятия. — Чонгук.

      — Что ты здесь делаешь? — Родной голос касается его слуха, вызывая новый поток слёз. — Как ты сюда попал? — Мужчина так же, как и всегда, бережно и привычно прижимает его к себе, осторожно поглаживая по спине.

the end — samantha margaret

      Несмотря на свою собственную боль, несмотря на то, как с ним поступил Ким, несмотря на то, что он разбил ему сердце, брюнет всё равно заботится о нём.

      — Я… — Сокджин хрипит и задыхается от слёз, боли, сожаления и настигшего его облегчения. На него одновременно обрушается шквал всех возможных эмоций и он не уверен, что сможет их выдержать, но у него нет времени думать об этом. — У меня есть меньше минуты, прежде чем меня выведут отсюда. — Он отстраняется от мужчины, замечая, что тот окидывает взглядом охранника за спиной брюнета. — Я люблю тебя. — Чон резко переводит взгляд на него и брюнет не сдерживает очередную влажную дорожку, просто игнорируя её. — Я люблю тебя и мне жаль, что я понял это так поздно. Мне жаль, что я был таким глупым и слепым всё это время. Мне жаль, что я отталкивал тебя и причинил боль. Мне жаль, что я ранил тебя своими словами и поступками. Мне жаль, что я с самого начала выбрал не тебя. — Сокджин тараторит это и его голос постоянно срывается, но ему нужно успеть сказать всё, пока у него ещё есть такая возможность. — Ты сделал для меня, для нас, так много, а я просто боялся и думал о том, что не имеет значения. Прости меня. Пожалуйста, прости меня, Чонгук. — Мужчина внимательно слушает его и следит за каждой эмоцией на лице брюнета, в моменте осторожно касаясь пальцами щёк, чтобы стереть бегущие ручейки. — Я боялся не успеть сказать тебе это. Я боялся, что уже слишком поздно и я знаю, что я не имею права просить тебя о подобном, но я прошу тебя. — Он в отчаянии бегает от одного глаза к другому. — Пожалуйста, не улетай. Не улетай, Чонгук. Пожалуйста, дай мне шанс всё исправить.

      — Время, — грубый голос раздаётся прямо возле них, когда охранник касается рукой плеча брюнета. — Вам пора.

      Брюнет не обращает внимание на слова охранника, продолжая что-то искать на чужом лице, а его прикосновения оставляют тёплые следы на коже. Мужчина смотрит в его глаза и Ким видит на дне тёмных радужек так много всего, что ему хочется задохнуться. Кажется, что его молчание занимает вечность, потому что всё вокруг давно застыло и перестало иметь значение, а Сокджин лишь чувствует, как замерло его сердце и как потёртая между ними нить дрожит в ожидании своего приговора. Она почти разорвалась в тот день, почти уничтожила душу на кусочки, заставляя биться в агонии, скулить и жалобно дёргаться. А сейчас лишь в последний раз слабо, едва ощутимо, натягивается, готовясь принять свой исход.

      Пожалуйста…

      Дай мне шанс.

      Всего один шанс, чтобы всё исправить.

      Он, наконец, улавливает едва заметное движение головой и у него такое чувство, что у него начались галлюцинации, когда он слышит такое тихое, хриплое, но уверенное. — Хорошо, — мужчина согласно кивает, не отрываясь от чужого лица. Кончики его пальцев ловят новые дорожки, когда он добавляет. — Хорошо, я не улечу.

      Сокджин скользит по родному лицу с надеждой и толикой неверия, пытаясь убедиться, что не ослышался, пытаясь поймать хотя бы лёгкую тень сомнения, но не может. — Ты… правда?

      — Время, — охранник подходит ближе, намереваясь взять брюнета за руку, но его останавливает Чон, не давая коснуться.

      — Мы оба уходим, — он звучит гораздо жёстче, чем секунду назад, когда обращался к Киму. Чон переводит взгляд на человека в форме и уверенно добавляет. — Дайте мне взять сумку и мы выйдем вместе с вами.

      Мужчина хмурится и окидывает их недовольным взглядом с ноткой угрозы, но кивает.

      Чонгук также осторожно убирает левую руку от лица брюнета, что до этого касалась влажной от слёз кожи, и быстро подходит к месту, на котором сидел ранее, забирая свои вещи, и возвращается к всё ещё дрожащему от переизбытка эмоций брюнету, переплетая с ним пальцы и следуя за охранником в сторону выхода.

      От усталости и переизбытка эмоций Ким идёт на ватных ногах и не замечает, как через десять минут они уже стоят у входа в аэропорт, ожидая такси на одной из выделенных стоянок.

      Чон слабо сжимает его пальцы своими и посылает ему лёгкую, почти незаметную улыбку. — Поехали домой.

***

savior — sombr

      Ким открывает дверь своей квартиры со всё ещё слабо дрожащими пальцами, потому что весь спектр эмоций, который свалился на него за сегодняшний день, оставил на нём сильный отпечаток.

      Он пропускает Чона вперёд, заходя следом и закрывая за собой дверь, слабо выдыхая и опускаясь на кушетку, стоящую в коридоре.

      — Давай сделаем тебе мятный чай, — спокойно произносит мужчина, в противовес этому, взволнованно осматривая уставшего брюнета.

      Сокджин поднимает голову и слабо улыбается, встречаясь с тёмными глазами и впервые чувствуя такое сильное облегчение и спокойствие.

      Он справился.

      Справился…

      — Да, хорошо, — он согласно кивает, стягивая с себя кеды. — Ты можешь оставить свои вещи в гостиной или в гостевой комнате — как тебе удобно. Я пока поставлю чайник. — Его голос окончательно сел и стал похож на один сплошной хрип.

      — Давай лучше я сам, — мужчина легко тянет уголки губ и оставляет его, чтобы поставить сумку в одной из комнат и начать хозяйничать на кухне.

      Брюнету всё ещё кажется это не реальным.

      Он чувствует крепкость нити, что тянется в сторону кухни, чувствует чужое присутствие в своей квартире, чувствует спокойствие от того, что у него получилось.

      Но он не верит.

      Всё ещё не может поверить.

      Сокджин опирается головой о стенку, всё ещё сидя на кушетке, и прикрывает глаза.

      Он так сильно устал за сегодняшний день, что всё тело пронзает очередная волна слабости от эмоционального истощения и одновременно перенасыщения.

      Сердце бьётся размеренно, а внутри него пустота вперемешку со спокойствием, что вливается вместе со звуками посуды, которую достаёт Чон в соседней комнате.

      Он слышит, как начинает закипать чайник, как мужчина что-то ищет в ящиках, как привычная тишина квартиры сменяется тёплой какофонией оживших звуков, и ему хочется улыбаться.

      Он вымотался, разбит, устал, его лицо очень сильно опухло из-за огромного количества пролитых за день слёз, а от его голоса практически ничего не осталось, но он чувствует… счастье.

      Оно такое лёгкое и почти незаметное, но оно искорками порхает внутри него, касаясь собой разных уголков его тела.

      Сокджин открывает глаза и медленно поднимается со своего места, чтобы не закружилась голова от смены положения, и идёт в сторону кухни.

      Пространство освещает один из светильников тёпло-жёлтого оттенка, а в окнах виднеется темнеющее вечернее небо голубых тонов.

      Чон стоит к нему спиной, размешивая заварку и что-то добавляя в чайник. Его плечи расслаблены, а сама фигура выглядит до боли привычной, словно Ким видел такую картину до этого уже очень много раз. Он смотрит на мужчину ещё какое-то время, наслаждаясь уже почти привычным спокойствием, что разливается внутри него тихим ручьём, и хочет подойти дотронуться, чтобы почувствовать, чтобы передать свои эмоции, чтобы ещё раз извиниться, чтобы понять, что всё по-настоящему.

      — Не стой в проходе, — спокойно говорит брюнет, всё ещё повёрнутый к нему спиной и разливающий напиток по чашкам, — твоей усталости не поможет, если ты продолжишь издеваться над собственным телом.

      Сокджин даже слегка вздрагивает от того, что не ожидал услышать чужой голос, и легко кивает, хоть мужчина его и не видит. Но вместо того, чтобы прислушаться и отодвинуть один из кухонных стульев возле островка, он медленно и немного неуверенно подходит к брюнету.

      Чужая фигура даже в расслабленном состоянии кажется крепче и больше его собственной, хоть рост у них не так сильно и отличается. Брюнет замирает прямо в двадцати сантиметрах от мужчины, словно боясь сделать последний шаг, потому что не знает, как ему себя вести. Он даже не думал, когда начал приближаться. Просто, внутри что-то тянуло и звало, чтобы он отпустил себя и попробовал. Попробовал приблизиться, попробовал забыть о всех своих рамках и запретах, попробовал сделать то, чего ему, действительно, так хотелось всё это время.

      Коснуться.

      Самостоятельно.

      Он делает маленький тихий выдох и осторожно преодолевает последний шаг, протягивая руку, чтобы мягко дотронуться до чужого плеча.

      Мужчина замирает под его прикосновением, ставя чайник на стол и чуть крепче обхватывая его ручку собственными пальцами. Ким чувствует подушечками мягкость и плотность ткани на чужой футболке, а через несколько секунд скользит рукой чуть ниже, чтобы почувствовать тепло кожи.

      Брюнет всё ещё не двигается и размеренно дышит, позволяя ему делать то, что он хочет. Давая ему возможность стать ближе и освободить себя от ограничений.

      Ким медленно и неуверенно скользит рукой по коже, доходя пальцами до чужого запястья. Он переводит взгляд туда, где остановилось его прикосновение и какое-то время рассматривает узорчатые рисунки на полотне кожи. Всё те же иероглифы на фалангах пальцев, что перетекают в извивающегося дракона выше по запястью. Полумесяц обведён извилистым хвостом, что цепляется за его конец, а выше виднеется распущенный цветок лилии и кусочек созвездия, скрытый рукавом тёмной футболки.

      Он мягко касается одного из иероглифов на указательном пальце, едва заметно проводя по нему. — Что значат эти символы? — Его голос тихий и немного хриплый.

i’d rather pretend — bryant barnes

      — «Kyō» на большом пальце значит «внутренняя и физическая сила», — также тихо и отчего-то напряжённо начинает брюнет. — «Kokoro» на указательном несёт в себе значение центра человеческих чувств и силы духа. «Umi» на среднем пальце значит «море» — глубина, спокойствие и жизнь. — Мужчина замолкает на мгновение, бросая взгляд на чужие тонкие пальцы, что скользят по узорам на его собственных, даря тепло при каждом прикосновении. — «Shizu» — это внутренний покой и безмятежность. «Ai» значит «любовь». — Он хрипло выдыхает последнее слово.

      Сокджин с интересом слушает и рассматривает каждое слово, выведенное под его пальцами. — Они очень красивые. — Выходит едва слышно, но уверенно.

      Через пару секунд рука под его пальцами исчезает, потому что брюнет поворачивается к нему лицом. Ким поднимает свой взгляд и встречается с чужими тёмными глазами, что будто пригвождают его к месту своей глубиной и силой. Мужчина в который раз смотрит сразу вглубь его самого, проникая в самую душу.

      Ким медленно моргает, но не отрывает взгляда, впервые, наверное, не боясь того, что брюнет может увидеть. Он спокойно стоит, позволяя мужчине смотреть, изучать, копаться в нём самом. Открывая, показывая, доверяя.

      — Ты очень красивый, — Сокджин не сразу понимает, что говорит Чон, на какое-то время потерявшись в глубине его взгляда, что в моменте, кажется, отражает не только свет от кухонной лампы, но и внутренний. Когда до него, наконец, доходит смысл чужих слов, то он пару раз моргает, а затем, ощущая, как в очередной раз по его щекам ползёт лёгкий румянец, переводит взгляд на чужую крепкую шею, где знакомо выглядывает узор татуировки.

      Он ничего не отвечает, изучая кусочек рисунка. Почему-то его лицо начинает гореть сильнее, когда он понимает, что брюнет так и не отвёл взгляда от него, словно пытается впитать в себя всё что только можно, потому что теперь ему это разрешено.

      До Сокджина, наконец-то, доходит, что Чон просто ждёт. Даёт ему волю, свободу действий и выбора и ждёт. Ждёт того, какое решение примет Ким, что захочет сделать. Не давит, не просит, не зовёт, а передаёт ему в руки всё. Даже нить не напряжена с его стороны, потому что мужчина отдаёт в его руки всю власть.

      Ким переводит дыхание и решает отпустить себя. Он не думает, что устал, что у него почти не было сил ещё несколько минут назад, что ему было больно и тяжело на протяжении долгого времени, что он почти потерял брюнета перед собой пару часов назад.

      Сокджин поднимает взгляд обратно на чужое лицо и какое-то время просто рассматривает его. Такое же, как и в первую встречу, только роднее. Черты напротив уже давно отложились в его подсознании, в его сердце, но всё равно кажутся прекрасными.

      Самыми лучшими, что он когда-либо видел в своей жизни.

       Он медленно поднимает руку, чтобы провести кончиками пальцев по перегородке чужого носа, по брови, по тонкой коже вокруг внимательно и нежно следящих за ним глаз, по мягкой коже щёк, по линиям скул, по контурам ярко выраженной челюсти.

      Красивый.

      Такой чертовски красивый.

      В груди расползается теплом давно рождённая, но скрытая даже от его собственных глаз, нежность.

      К человеку, что был рождён его судьбой.

      К человеку, что оказался таким искренним, верным, добрым и заботливым.

      К человеку, который всё время был сильным и терпел, оберегал, ждал.

      К человеку, чья душа оказалась его родной.

      К его человеку.

      К Чонгуку.

      Он осторожно кладёт ладонь на чужую щёку и наклоняется, касаясь его губ своими. Прикосновение оказывается тем, что он никогда не испытывал. Его можно сравнить с тем, что ты сидишь в самом райском месте на Земле, которое только можно себе представить, и любуешься красотой и безмятежностью природы.

      Это ощущается как то самое спокойствие и умиротворение, к которому стремятся буддийские монахи. Единение с мирозданием, с природой, с жизнью.

      Он не понимает сколько проходит времени перед тем, как чужие губы целуют его в ответ, а мужчина также бережно касается рукой его другой стороны лица.

      Они выглядят и ощущаются как одно целое. Как две маленькие речки, что бесстрашно рождаются в земле, пробиваются через все камни и повороты и вытекают в общее русло, образуя новую, большую и сильную реку.

      Он не чувствует, как слёзы всего облегчения и тихого счастья начинают сбегать по его щекам, потерявшийся в их окончательно восстановленной связи.

      Ему тихо, хорошо и спокойно.

      На его щеках теперь уже две большие и родные ладони, что аккуратно собирают маленькие ручейки. Собственная рука оказывается возле впадинки выраженных ключиц, касаясь мизинцем контура тёмного рисунка.

      Чужие губы сминают его всё также нежно и ласково, только теперь уже более уверенно и с едва сдерживаемым чувством желания. Мужчина не напирает, но брюнет внутренне вздрагивает, когда ощущает мягкий укус на нижней губе и резкий выдох, следующий за ним. Пальцы легко оглаживают его щёки, скользя по линии роста волос и краю немого покрасневших ушей.

      Если до этого брюнету казалось, что он эмоционально перенасытился за прошедший день, то теперь он не понимает что ему делать, потому что внутри него все чувства вспыхивают одно за другим, желая затмить собой конкурентов.

savior — sombr (x2)

      Мужчина снова резко выдыхает, когда чужой рот податливо приоткрывается сильнее и они уже касаются языков друг друга. Помимо того, что обоих словно пробивает током, так ещё и невидимая нить сильнее оплетает их собой, заставляя оказаться ещё ближе друг к другу, будто до этого было недостаточно.

      Жар охватывает не только уши, но и щёки с шеей, когда Чон неожиданно убирает руки с его лица, плавно скользя по плечам, грудной клетке, талии и перемещая их на бёдра, подхватывая под ними, чтобы с лёгкостью поднять брюнета, ещё сильнее прижимая к себе и заставляя обхватить его талию своими ногами.

      Сокджин лишь удивлённо мычит в непрерывающийся поцелуй и хватается руками за чужие крепкие плечи, стараясь поймать покосившееся в мгновение равновесие. Тёмные волосы, в которые он зарывается пальцами правой руки, оказываются невероятно мягкими, а его жест вызывает в мужчине что-то очень похожее на мурчание.

      Ким не успевает понять, как они оказываются в его спальне, что окутана полумраком. Его мягко и осторожно опускают на постель, разрывая, наконец, поцелуй.

      Сокджин обрывисто дышит, пытаясь поймать немного воздуха горящими лёгкими. Брюнет над ним выглядит завораживающе с немного растрёпанными тёмными волосами, резко вздымающейся грудью и яркими пылающими, но такими заботливыми глазами.

      Ким дрожащими пальцами касается чужого лица, мягко поглаживая и замечая, что мужчина прикрывает глаза от этого действия. Его руки опускаются ниже, скользя по рисунку на шее, затем мягко ведя по плечам, а после прикасаясь к громко бьющемуся сердцу.

      От того, что такой яркий орган отбивает ритм в его ладони, его собственное сердце будто начинает биться ещё быстрее, чтобы вырваться и стать ближе к чужому.

      — Прости меня, — нарушает тишину хриплый слабый голос, заставляя мужчину раскрыть глаза, чтобы сфокусироваться и встретиться с другими, что полны сожаления.

      — Мне не за что, — брюнет посылает ему тёплую маленькую улыбку, цепляя руку, что до этого принимала на себя удары в его грудной клетке, своей и переплетая их пальцы.

      — Я… — Сокджин один раз неуверенно моргает, смотря прямо на него, — …я разбил тебе сердце.

      — Оно, в любом случае, твоё, — брюнет легко целует его тонкие пальцы и подносит их сплетённые ладони к своей щеке.

      — Чонгук… — его голос в очередной раз ломается, грозясь сорваться из-за боли, что откликается внутри.

      — Пожалуйста, не плачь, — брюнет оглаживает его щёку большим пальцем свободной руки. — Я не могу смотреть на твои слёзы. Они приносят мне боль.

      — Я только и делаю, что приношу тебе боль, — Ким разбивается о нежный, но в моменте резкий, взгляд, что заставляет его замолчать.

      — Нет, — брюнет снова целует его пальцы и смотрит так, что Сокджин едва сглатывает комок. — Ты — моё всё. Всё, что мне было дано этой жизнью. Всё, что мне послала судьба. Вселенная. Мой дом. Мой человек. Моё сердце. Моя душа. Мой истинный. — Он наклоняется к его лицу и мажет носом по чужому, продолжая, глядя прямо в открытые глаза. — Я приму всё, что ты мне дашь. Все отказы, всю боль, всё добро, все улыбки, всю радость, всю печаль, все ошибки — всё. Потому что это — ты. Остальное для меня не имеет значения.

      — Я… — Ким несколько раз моргает, чтобы снова не заплакать от такого откровения. Мужчина вывернул перед ним себя полностью, не давая усомниться в своей честности и искренности ни на секунду.

      — Просто останься со мной, — тихо и проникновенно продолжает брюнет, видимо, желая утопить его в чистоте своего тёмного взгляда и преданности низкого голоса. — Останься со мной, Сокджин. Не прячься, не убегай. Будь рядом. Будь со мной. Будь моим.

      Каждое слово проникает в его уши, льётся по всему его существованию, мажет по каждой клеточке тела, оставаясь там навсегда. Оставаясь в нём до самого конца.

      Ким не находит никаких слов от всех чувств, что переполняют его в этот момент. Он лишь согласно и едва заметно, но со всей уверенностью, которая только может в нём быть, кивает, а затем снова целует, обхватывая левой ладонью мужчину за челюсть, чтобы показать, что он тоже. Что останется, что никуда не денется, что мужчина для него тоже.

      Что он тоже любит.

      Брюнет сразу же отвечает ему, уже привычно нежно, чувственно, с желанием. С искренностью и верностью, с заботой и благоговением, с разгорающимся огнём и сверкающими вокруг него искрами.

      Переплетённые ладони оказываются возле его головы, а чужая рука скользит по бедру, обхватывая и осторожно поглаживая. Все действия растапливают его своей бережливостью и нежностью, но сердце снова заходится, как дикий скакун в открытом поле, от чувств, от близости, от желания мужчины.

      Брюнет отрывается от его губ, мажет поцелуем по скуле, по щеке, выстраивает дорожку к подбородку, прикусывает линию челюсти, спускается к покрасневшей шее, оставляя там свои следы, прикусывает проступающие косточки ключиц.

      — Чонгук… — хрипло и почти неслышно выдыхает Ким, когда тот проводит носом под линией шеи, следом оставляя и там свои отметки, и сильнее оглаживает бедро.

      — Ещё раз, — также хрипло и глубоко отпечатывается на его коже низкий голос. — Скажи ещё раз.

      — Чонгук, — тихо и с придыханием повторяет брюнет, мягко скользя ладонью по лицу, которое поднял на него Чон, наслаждаясь чужим выражением. — Чонгук… — Он, не расплетая соединённых рук, чуть приподнимается, чтобы тоже проделать нежную дорожку из поцелуев на лице мужчины. Трепетно ведёт по носовой перегородке, по скуле, по челюсти. Бегло мажет по уголку губ, переходя на шею, целует адамово яблоко, касается губами завитка татуировки на коже, зарабатывая тяжёлый резкий выдох. Ведёт носом по шее, наслаждаясь привычным родным запахом дерева и мяты. — Я тебя люблю. — Спокойно и открыто в тишине уже потемневшей комнаты. — Ты тоже… — Он легко касается кожи в месте, где только что прижимался губами, и водит по ней кончиками пальцев, ощущая, что пульс учащённо бьётся, а брюнет даже не двигается и, кажется, не дышит, впитывая в себя каждое произнесённое слово. — Ты тоже для меня — всё.

      Он плавно перемещает ладонь с шеи на тёмный затылок, притягивая брюнета для очередного поцелуя. Ещё ближе к себе. Чтобы тело к телу. Сердце к сердцу. Душа к душе. Чтобы в одно целое. Чтобы вместе. Чтобы навсегда.

      Их движения плавные и неторопливые, несмотря на то, что долго ждали, что раньше не могли, что искорки пламени разгораются с каждым мгновением всё сильнее.

      Теперь можно. Можно узнавать друг друга, не боясь не успеть. Можно быть рядом, как того хочется. Можно прикасаться, зная, что таких возможностей будет ещё тысяча.

      Брюнет над ним ощущается как безопасность. Как защита. Как комфорт. Как безграничная сила, что никогда не причинит боли и вреда, лишь окутывая собой и обещая беречь. От всего и всех.

      Он ощущается как дом. Как его семья.

      Верный, искренний и родной. Не отступивший, голыми руками разбирая один кирпич возведённой Кимом стены за другим, добираясь до самого начала, чтобы обнять и согреть.

      Мужчина прикасается к нему как к чему-то хрупкому и бесценному. Каждое движение разливается заботой и нежностью, заставляя сердце плавиться от чувства щемящего счастья, что показывает своё лицо наружу, осторожно подступая к невидимой нити, что честно охраняет двух своих доверенных.

      Вселенная не сводит таких людей просто ради красивой встречи. Не делает это просто чтобы «показать» — она даёт шанс.

      Шанс двум предназначенным душам встретиться в одной из жизней. Воссоединиться после долгой разлуки и отчаянных поисков.

      Найти, наконец, свой покой.

      И быть вместе до конца.

      Это как звезда. Её свет идёт к тебе долго. Очень долго. Но он всё равно находит путь. И остаётся показывать его, вести тебя дальше под руку с твоей родственной душой до последнего вдоха в этой жизни, даже если ты думал, что никогда не сможешь его найти.       

***