Work Text:
Россиянам
Герой, он ради завтрашнего дня
пылал очистить родину от мрака...
...Как жаль, что не подумал, уходя,
шелом свой снять, и бедный мальчик
плакал.
— Борис Рыжий
Регулусу кажется, что у него все должно быть как у Сапфо: в груди то тяжело, гулко, сильно, то как ручеек бежит-бежит, то опять тяжело, гулко, сильно. Это было бы логично: “φαι” — удар, “νε” — следующий, “ται” — еще один, “μοι” — закончилась вторая стопа 1.
Кажется.
Богу равным кажется мне по счастью…
Он оборачивается назад — всматривается не в него, а в Пандору.
Решает — не сходится. Потому что если Пандора равна в чем-то Богу, так это в том, что она почти Блэк. Почти.
Гнев, богиня, воспой Ахиллеса…
Глупость: он со своими черными кудрями не Ахилл, — Патрокл. Это странно, потому что Блэк — король — Бог. Правильно?
Да даже если нет, у него волосы не золотые. Не златокудрые какие-то.
— Эван, а он мне точно нравится?
Эван не слышит и не слушает: списывает домашку по ЗОТИ. Наверное, это правильно и Регулусу бы тоже надо — он не сдает уже второе эссе. Наверное, ему должно быть стыдно, ему пристало быть зеленее травы и почти умирать — не из-за нее, конечно, а из-за него. Потому что он — самый умный, у него двенадцать СОВ на “превосходно”. Должно быть тяжело, гулко, сильно. А Регулусу почему-то все равно.
Барти сидит на последней парте и говорит с Пандорой. Может ничего не получается потому что Пандора — девочка? 2
У него даже имя — тяжело, гулко, сильно. Может Регулусу правда все равно?
… У меня при этом
Перестало сразу бы сердце биться:
Лишь тебя увижу, - уж я не в силах
Вымолвить слова.
— Я вчера всю ночь вместо эссе читал по-древнегречески, как вы думаете, она меня съест?
У него — двенадцать СОВ на превосходно, у него даже имя — тяжело, гулко, сильно. Но он смотрит ровно, ласково, и даже сейчас, на солнце, волосы у него не златокудрые, а какие-то тоже спокойные, светлые, чуть прохладные.
— Может тогда прогуляешь и к следующей паре принесешь?
Прогуливать не хочется, да и нельзя. Домашка ладно, Мерлин с ней, но практика, практика нужна. О “зачем” всегда спотыкается мысль.
Регулус кружится вокруг себя, останавливается, смотрит на Барти:
— Пойдем со мной?
***
“Χη” — стучит дверь заброшенного кабинета. За ним, подгоняемое сквозняком, ударяет окно: ломает гекзаметр, и хромает следующая за ним краткая мора.
Барти почему-то пошел с ним, он всегда с ним уходит, если не что-то очень важное. Но Регулус всегда знает, когда важное, и тогда не зовет. Поэтому да — Барти всегда уходит с ним. Это странно, он ведь почти Ахилл, не Патрокл.
— Я похож на Патрокла?
И закручивает кудряшку на палец. Барти смотрит внимательно и почти насмешливо:
— Ты что, совсем ебанулся со своим греческим?
Стало почему-то обидно. Сломалось все совсем. Ведь на Ахилла, на Ахилла Регулус совсем не похож, он не сильный — слабый, и жизнь ему уготована, наверное, и краткая, и безызвестная. И, главное, он не злой совсем, и не гордый, и Барти он, наверное, любит даже немного больше, чем себя.
Регулус смотрит на угловатый изгиб рубашки под грудью, на угловатый подгиб ее рукавов — за ними запястья, потом пальцы, под пальцами пергамент — продолжение одного из углов.
Белый оттенка статуи древнегреческого бога. Углы — лезвие орудий.
… и вот-вот как будто
С жизнью прощу —
— Слышишь?
Глаза у Барти — карие. Тревога, смешиваясь со светом, бежала-бежала ручейком. Знала ли об этом Сапфо?
— Нет, — Регулус честно машет головой. Хочется почему-то плакать.
Сломался стих, потерялись слова и безгласные моры.
Что-то было неправильно.
У Регулуса в груди должно быть тяжело, гулко, сильно. И любовь, любовь тоже — тяжело, гулко, сильно. Потому что Сапфо, потому что имя, потому нужно так.
Неправильными были карие глаза, кошачьи изгибы плеч и ступней, еще губы — все было неправильное. Какое-то невоинственное.
— Ты не похож на Ахилла.
Регулус шмыгает носом, тычется им в шею, руками мнет чужую рубашку — ткань на редкость противная. Барти обычно такие не носит, обычно у него какие-то шелковые, нежные, неправильные. Глупые какие-то рубашки. Невоинственные.
— Рубашка у тебя пиздец неприятная.
Барти целует его куда-то в висок.
— А она не моя. Я сегодня опаздывал и, кажется, ее у Лавгуда случайно спиздил.
— А ничего, что мы защиту прогуливаем?
Барти вздохнул как-то сильно, тяжело:
— Да какая разница. Все равно на следующий год в школу не вернемся.
Πό-λε-μος. Ре-гу-лус.
Было ли это правильным?
Взгляд падает на собственную палочку.
— Как думаешь, она будет тебя слушаться? Ты, соглашаюсь, моим обликися оружием славным…
Барти попытался укусить его ухо. Регулус возмущенно тычет ему куда-то под ребра.
— Ахуел.
— Ерунду болтаешь.
Сириус тоже сказал — ерунда. Идеология и хореи — все хуйня. Барти только ему почему-то нравился.
Нравится ли сейчас, Регулус не ебал. Вот так.
— Может уедем куда-нибудь к пингвинам? Кошки живут с пингвинами, а?
Они обнимаются как-то очень неудобно, глупо. Невоинственно.
Древнегреческие слова и моры теряются в складках бартиной рубашки, в его, Регулуса кудрях, путаются в их поцелуях, в скрещениях их тел. Регулусу кажется, что в они, освещённые золотом свечей, отбрасывают на потолок странные тени.
Барти поет что-то про лестницу в небо. Регулус прислушивается к его сердцебиению и почти ничего не слышит.