Work Text:
— Приношу вам свои искренние соболезнования, — синьорина Саббадин на этих словах склоняется к портфелю, щёлкает замками и выуживает оттуда чёрную гладкую папку. И только тогда поднимает тёмные, опушённые мягкими ресницами глаза на Альдо: — И давайте сразу перейдём к делу.
— К делу? — безжизненным голосом спрашивает Альдо. Он подходит ближе, прижимает папку ладонью, не позволяя Джулии открыть её. Что в папке — он не знает. Знать не хочет. Не верит, что там нечто, достойное его внимания тогда, когда тело святого отца едва успело остыть и ещё даже не опущено в склеп.
— К делу, кардинал Беллини. Вы же не хотите, чтобы все усилия его святейшества пошли прахом?
— Нет, но интриговать за спинами братьев ради этого тоже не стану.
— Бог мой, ваше преосвященство, вы в своём уме? — говорит Джулия Саббадин. Её голос нарочито жёсткий и бескомпромиссный. — Разумеется, у меня и в мыслях не было предлагать вам интриги.
Вздох облегчения срывается с губ Альдо и растворяется быстрее, чем он успевает моргнуть.
— Интриговать буду я. Ты останешься не запятнан, как и следует будущему папе.
— Конклав ещё…
— Кардинал Беллини. — Её длинные острые ногти упираются в гладкую кожу папки. Ещё чуть-чуть, и обложка вместе с содержимым начнёт напоминать дуршлаг. — Альдо.
Джулия вскидывает на него свои глубокие, бесконечно внимательные глаза. Никакой бескомпромиссности сейчас и в помине нет, одна мольба и надежда. У Альдо внутри что-то ломается.
На узкие плечи Джулии наброшен тёмный дорогой пиджак. Белая рубашка хрустит крахмальными манжетами, а на шее в идеальный узел завязан галстук. И шпильки, конечно, она приехала в Ватикан на шпильках, отмерив весь путь до кабинета Альдо суровым стуком. Возраст отравлял слабостью всех вокруг, только не её.
Джулия провела в кабинете десять минут, но табачный дым уже пропитал всё вокруг. Совсем как в молодости.
— Что мне сделать, чтобы вы стали главой католической церкви? Я совершу что угодно. Пожалуйста. Вы… ты знаешь, я умею выигрывать выборы.
Он знает. Знает, сколько сил вложила синьорина мэр Милана в свою парламентскую кампанию. На сколько сделок пошла, сколько смягчила углов, лишь бы обойти на повороте Джорджию Мелони. Знает, как Джулия Саббадин не спала ночей, живя на одном кофе и сигарах, пока в тысячный раз переписывала речи. Знает, как долго взвешивала за и против, когда опросы общественного мнения дали малоприятные результаты по отношению к миграции. Как тяжело вздыхала перед тем, как отчеканить в штабе: “Милан поддержал бы мой проект по трансгендерному переходу, но не вся Италия — Милан”.
Альдо помнит всё, как вчера.
— Конклав — не твои выборы, Джулия, это…
— Ты серьёзно считаешь, что сейчас подходящее время для всего этого прекраснодушия?
— Неприемлемо пытаться управлять Божьей волей через политтехнологии.
— Божья воля? — Уголок её тщательно накрашенного темно-коричневой помадой рта саркастично дёргается. — Отец Беллини, это банальное голосование высших иерархов. Они люди, люди ошибаются. Их мелочные намерения можно просчитать. Нет, — Джулия сердито одергивает пиджак, — их нужно! Нужно просчитать. Иначе выберут венецианца, и это будет катастрофой для всех.
— Я не хочу быть папой, — мучительно выдавливает он.
Сам себе Альдо кажется жалким слабаком; что значит — не хочу? Как можно столь внимательно относиться к своим эгоистичным желаниям, если на карте судьба церкви? Тем больнее от того, что ответный взгляд Джулии полон безусловной веры. Точно она не верит ни в бога, ни в чёрта, как и положено успешной политической карьеристка; но в Альдо Беллини — верит.
Вера, не допускающая самой возможности кризиса или раскола.
— Именно поэтому я более никого не вижу на святом престоле, — спокойным, деловитым тоном говорит Джулия. Таким же профессиональным жестом она распахивает папку. Альдо отворачивается от распечатанных столбцов данных по каждому члену курии.
— Я всё сделаю сама. Позволь мне, пожалуйста.
Джулия молитвенно прижимается лицом к его руке, и Альдо не хватает силы воли убрать ладонь, положить её на чёрные с проседью волосы и отстраненно благословить, как положено служителю церкви. Сказать очередное “нет” тоже не получается. Альдо не хочет интриг, ещё сильнее не хочет папства, но знание о том, что каждый его отказ разбивает Джулии сердце, будто запирает рот тяжёлым амбарным замком, не пуская слова наружу.
Видит Бог, он любит Джулию Саббадин всей душой, со школьной скамьи и во веки веков. Любит в каждом своём вздохе, жесте, слове. Сильнее, чем многие любят родителей. Именно любовь внутри Альдо сильнее всего протестует против того, чтобы Джулия опять требовала от визажистов замазать тени под её глазами и массировала пальцами виски, анализируя шансы на победу. Теперь — на его победу.
Чуть ли не более важную для неё, чем собственная.
Альдо любит её так сильно, но — всё равно недостаточно. Всё равно неправильно. Не той любви хотела бы от него Джулия Саббадин. Слишком пронзительное и хрупкое чувство выросло в её сердце. Вряд ли кто-то и поверил бы, что синьорина мэр Милана способна так чувствовать. Единственным исключением из её трезвого прагматизма был — Альдо.
Смириться с неотвратимо пугающей папской тиарой на своей голове — право слово, сущая безделица по сравнению с тем, что терпит рядом Джулия. Хотя бы это её желание он может попытаться исполнить.