Work Text:
Он смеётся, как дельфин. Иногда. Так громко и пронзительно, что у Уильяма невольно начинает дёргаться бровь. И плевать, что длится это всю его родительскую жизнь — а именно от первого его крика до поступления в университет.
Если б он, калифорнийский скептик, понял всё раньше, брака и всего вытекающего удалось бы избежать — но нет. Рыбий хвост надёжно скрывался за завесой легенд о закатных заливах и здравым смыслом. И пухлые девичьи губы не решались что-либо про него сообщать.
Пустить бы мальца на суши — честное слово.
Уильям расслабленно потягивает сигарету на шезлонге. Сегодня пятница, а значит, что можно посидеть и подольше, а после и вовсе достать виски. Солнце играется с волнами, окрашивает небо в розовые тона — и всё это будет бесконечно прекрасно и мирно, если в пейзаже не будет одной детали — Майкла, усердно жестикулирующего перед водной гладью. Он не переходит на свой отменный скрипучий дельфиний голос, потому что это в их доме строго возбраняется (хоть что-то в нём человеческое остаётся).
— Ленивая рыба! — фыркает наконец, сжав кисти в кулаки и топнув ногой.
Уильям хмыкает с усмешкой, цепляя глазами мелькнувший среди волн хвост. Дельфин пропадает из виду и больше не появляется.
— Ленивая рыба тут только ты, а это млекопитающее. И чем тебе не мил лосось из холодильника?
Майкл бросает на него хмурый взгляд через плечо.
— М!
Порой его звуки не находят должной трактовки. Во всяком случае для людей, которые привыкли мыслить по-взрослому. Как Уильям.
Двадцатилетний русал в доме — та ещё малолетка.
Сбросив с себя одежду, Майкл бросается с мостков, наделав брызг — Уильям едва успевает закрыть лицо. Морские капли оставляют следы в пепельнице и на светлой ткани шезлонга.
Дикарь.
Он недобро посматривает на Уильяма после — с отяжелевшими кудряшками, капающими на доски. Одежда лежит рядом — на мокром теле ей делать нечего. Зато там, на веснушчатых загорелых плечах, находится место для большого полотенца. Острые зубы откусывают голову пойманному анчоусу и выплёвывают её обратно, откуда взялась. Уильям мелко кривится, только продолжает те самые хрупкие плечи под полотенцем растирать.
Майкл вдруг тихо посмеивается:
— У тебя нос сгорел.
Ещё бы.
— И без тебя знаю, — фыркается в ответ. Придётся снова мазать.
Майкла его колкости почему-то не устраивают. Снова мыкнув и даже не оторвавшись от добычи, он вынимает ноги из воды и закидывает те Уильяму на колени. Пододвигается ближе и кладёт голову на плечо, продолжая тихо-тихо чавкать, разгрызая чешую и мышцы под ней.
— Мокро, — констатируют ему в макушку, и Майкл снова мычит — так же кротко, но иначе. И это Уильям, вопреки всему человеческому зрелому естеству, понимает. Со вздохом приобнимает. И даже вытирает салфеткой рот после. Будто его это спасёт, когда Майкл заползёт в их кровать перед сном и обнаглеет совсем.
Всё равно ведь пахнуть будет. Везде. Этой грёбаной рыбой.