Work Text:
— А-Чэн, — Вэй Ин хнычет, сам не зная чего хочет.
Цзян Чэн клянется — еще минута, и Вэй Ин точно получит по загривку. А потом сам же душевно и расстраивается — не сможет он что-то предпринять, пока Вэй Ин жалобно выдавливает из себя, хоть и театральные, но слезы.
— Чего тебе?
— Ну улыбнись хоть раз, а то я начинаю думать, что у тебя лицо сделано из очень злющего камня.
— Зато у тебя мозги из добрых гусиных перьев.
— Возможно! — смеется Вэй Ин и кидает Цзян Чэну помятую и стащенную невесть откуда локву.
Они возвращаются после ночной охоты в одной из деревушек поблизости Юньмэна обратно в Пристань Лотоса. Лютые мертвецы вновь проявляют аномальную активность, но, к счастью, патрульные быстро замечают изменения в барьерах с темной энергией, и подмога приходит до того, как мертвецы дойдут до жилых поселений и людей.
Обычно группы выходят хотя бы в четыре человека, но Цзян Чэн всегда ходит вдвоем с Вэй Ином. Сейчас не настолько опасные налеты, чтобы растрачивать свои силы на командную работу в разборке с парой-тройкой мертвецов, которые просто обрели где-то чудовищную скорость.
Вэй Ину эти всполохи темной энергии отчего-то совсем-совсем не нравятся. Но он ничего не говорит по этому поводу.
Впрочем, они всегда справлялись вдвоем. И сейчас — не исключение.
— Пойдем быстрее, вот туда, — Вэй Ин тянет Цзян Чэна за руку и показывает направление. — Покажу кое-что.
— Усянь! Что ты опять задумал? — Цзян Чэн ради приличия отпирается, но все же идет следом за непоседливым Вэй Ином.
— Плетешься, как дед!
— А ты как идиот!
— Ну, я хотя бы веселый идиот, — хохочет Вэй Ин и приводит его к цветочному полю.
Он разваливается посреди этого поля, раскинув свои конечности в разные стороны. Длинный хвост разметывается вокруг него темными росчерками. Цзян Чэн присаживается рядом с ним, аккуратно так, чтобы не испачкаться подобно свинье. Будущему Главе Ордена не подобает вести себя так, как ведет себя Вэй Ин.
Но Вэй Ину не о чем беспокоиться, он может валяться где попало так, как ему вздумается. И Цзян Чэн готов постараться обеспечить ему славную жизнь. Любые поля ему в распоряжение, лишь бы длинный красивый хвост с алой повязанной лентой никогда не исчезал из виду.
Небо чистое и до боли режет глаза своим ясным светом. Вэй Ин перекатывается с бока на бок, изрядно измазавшись в земле, все никак не может найти себе места, пока в итоге не успокаивается, вновь перевернувшись на спину. В волосах застревают редкие фиолетовые цветы, что сложно будет потом выпутывать. Как всегда — придется делать это Цзян Чэну.
Цзян Чэн думает, что Вэй Ину безумно идет фиолетовый.
— Лань Чжань письмо отправлял недавно, — подает голос Вэй Ин. Такой трещетка, ни минуты в тишине провести не может.
А Цзян Чэн дергается от одного только имени Лань Ванцзи. Он не может спокойно и равнодушно относиться к человеку, который какого-то гуля имеет право называть Вэй Ина Вэй Ином чуть ли не с самой первой их встречи.
Цзян Чэн даже не понимает, почему это дозволено какому-то там, пусть и Нефриту, но все же — да кто он такой вообще? — ведь сам Цзян Чэн еще ни разу в жизни не позволил себе назвать брата как-то еще, кроме как Вэй Усянь.
И пусть даже это только сам Цзян Чэн запрещает себе. Думает, что если назовет по-другому, то пройдет какую-то неведомую грань между ними. Которую сам же и выстраивал. Это неважно, важно другое.
— И что пишет? — с недовольством спрашивает Цзян Чэн. Ему неинтересно.
Хотя нет. Ему до жути интересно.
— Да так, — беспечно болтает Вэй Ин. — Всякое. В основном просил больше не писать ему.
— И правильно, отстань от него уже наконец.
— Но мы же с ним друзья! — он спорит и голос становится чуть-чуть тоньше.
— С каких это пор, Вэй Усянь?
— Не суть, А-Чэн, я уже отправил ответное, не могу же я отозвать его обратно!
— Идиот.
За все время после обучения в Облачных Глубинах, Лань Ванцзи и вправду отвечал пару раз Вэй Ину на его письменные поэмы, в которых Вэй Ин излагал абсолютно все, что видел, да и не видел тоже. Цзян Чэн ему всегда говорил, что в разведку такого, как он, брать не стоит. С его-то болтливостью Вэй Ин случайно и с врагом подружится.
И отвечал Лань Ванцзи ну уж точно не из вежливости. Цзян Чэн почему-то так думает. Цзян Чэн вообще в последнее время слишком много думает.
А из дум всегда отвлекает только требовательный голос Усяня.
— А-Чэн, — зовет Вэй Ин, жуя сочную только что сорванную травинку. Цзян Чэну отчего-то тоже хочется. Именно эту травинку. — А ты знаешь, какое вино самое сладкое?
— Нет, — слегка помедлив, отвечает Цзян Чэн. — Какое?
— Одуванчиковое.
Вэй Ин с наслаждением вздыхает и прикрывает глаза, подставляя лицо под палящие лучи ласкового солнца. Вэй Ин любит солнце, а солнце любит Вэй Ина. Он никогда не обгорает, проведя на свежем воздухе долгое время.
На самом деле, Вэй Ин тоже не знает, какое же вино и вправду слаще всего. А Цзян Чэн знает. Знает, что слаще всего именно то вино, которое пьется с Вэй Ином.
— А-Чэн, ну чего ты такой серьезный? — Вэй Ин раскрывает глаза и улыбается во весь рот. — Смотришь так, словно собираешься меня поцеловать.
Цзян Чэн дергается, а внутри словно что-то обрывается, и сердце висит на тоненькой хлипкой ниточке, жить которой осталось секунды две — не больше. Да, он долго рассматривает лицо Вэй Ина. Но не может же Вэй Ин залезть к нему в голову?
— С чего ты это взял? — фыркает Цзян Чэн и отворачивается. — Много чести.
Заливистым смехом Вэй Ин вновь приковывает к себе внимание. Он откидывает голову на траву, оголяя шею еще больше. Его ханьфу всегда завязано как попало, что шицзе часто журит его за это и перевязывает сама. Стыдоба-то какая, взрослый лоб, казалось бы!
— Ну вот, — отсмеявшись, говорит Вэй Ин. — Опять смотришь, ну смотришь же!
— Потому что ты распугиваешь все живое вокруг, и смотреть больше не на кого.
В поле и правда стоит тишина, так звонко разбавляемая возгласами и смешками Вэй Ина. Даже птицы отчего-то не щебечут. Знак, на самом деле, плохой, но Вэй Ин спокоен. С ним вообще никогда не бывает страшно. Хотя Цзян Чэн знает — нельзя давать себе привыкнуть полагаться только на Вэй Ина. Ведь тогда на кого будет полагаться сам Вэй Ин?
Нужно становиться еще сильнее, чем вчера.
Усянь будто вообще не устает от надрывания живота, опять хохочет и мажет руками по этой яркой зеленой траве, приминая растительность своим весом. Смех у него слишком искренний для того, чтобы Цзян Чэн мог это спокойно выдержать.
— Правда ведь, — давит свою блестящую, по его только мнению, шутку Вэй Усянь.
И ответа от Цзян Чэна в этот раз не следует, он резко придвигается еще ближе. Вэй Ин даже теряется — он прекращает смеяться, смотрит в ответ. И Цзян Чэн не злой, как обычно это бывает. Не раздражительный, что тоже странно. Ни тени негативных эмоций в глазах. Только бескрайняя серьезность и слабый отблеск усталости. От чего?
У Вэй Ина перехватывает дыхание.
Серьезные. Слишком серьезные.
— Не шути так, — тихо говорит Цзян Чэн, почти шепчет, на грани слышимости. — Я не смогу остановиться.
Но Вэй Ин все равно все слышит. У него хороший слух. Он также чувствует, как сердце бьется где-то в горле. Неужели все узнал? Но как? Неужели это такая злая шутка со стороны Цзян Чэна? Невозможно. Цзян Чэн никогда бы так не поступил.
Вэй Ин до дрожи в пальцах хочет отшутиться, но язык словно приклеен к нёбу. Вместо всех не высказанных слов, что скопом роятся в голове назойливыми мошками, он сглатывает вязкую слюну с привкусом травы и отвечает на свой страх и риск:
— Тогда… Тогда не останавливайся.
Он честно ожидает чего угодно — удара, пощечины, мимолетного легкого касания, смеха и «да я тоже пошутил!». Или, может быть, на глубине души — сухой, неуклюжей попытки хотя бы в объятия?.. Но не этого.
Все случается так быстро, что у Вэй Ина даже нет времени все осознать до конца. От Цзян Чэна исходят нервные волны и прямо-таки ощущается его густая плотная аура. Резко, на грани с грубостью, но все же нежно — его сухие губы касаются губ Вэй Ина, и он по инерции закрывает глаза, хотя отчего-то желание — шокированно их открыть.
В этом поцелуе слишком много новых эмоций и ощущений, которые Вэй Ин не может распознать до конца, но он хватает всей своей душой столько, сколько может забрать. Он почему-то чувствует всю боль Цзян Чэна, но не понимает — о чем болит. Он чувствует что-то такое, что так давно тлеет и только ждет шанса вырваться наружу.
Цзян Чэн мог говорить много, но никогда не умел разговаривать словами так, чтобы донести свои истинные чувства. Но в его действиях всегда ощущалось все то, что он не говорил вслух.
Если молча идет стрелять из лука — злится. Если стрелы пробивают насквозь мишень так, что наконечник торчит с другой стороны — злится на себя. И так много разных действий могут показать его истинные чувства, и лишь изредка — слова.
Вэй Ину кажется это решимостью на грани отчаяния. Цзян Чэн словно срывается, потому что больше не может держать это в себе. Поцелуй ощущается как смесь всего того, что он никогда бы не смог высказать словами. И Вэй Ин очень сильно хочется, чтобы это было не всего лишь его больной фантазией.
И еще Вэй Ину кажется, что все это поле уходит из-под ног. Он замирает, а потом вдруг растягивает губы в своей фирменной широкой и самой искренней улыбке прямо в губы Цзян Чэна — не потому что смешно, а потому что слишком страшно и слишком хорошо.
— Ты, — выдыхает он, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. — Ты сейчас серьезно?
— Слишком серьезно, придурок, — шипит Цзян Чэн и снова тянется ближе.
И Вэй Ину кажется, что в этот раз их уже не остановить.