Work Text:
Быть одиноким не значит быть лишённым любви, если она живёт в тебе.
≠ ≠
Ты звонишь ему, когда ты пьян.
Конечно, ты звонишь ему и трезвым, что случается намного чаще. В отличие от детектива, у тебя нет проблем с выпивкой. Твой подход к употреблению алкоголя вполне умеренный – не чаще раза в неделю. Так что обычно ты звонишь ему трезвым, например, накануне твоего первого дня в 41-ом участке. Порой ты звонишь ему поздней ночью после просмотра своих записей по делу, стоя на балконе с сигаретой в руке и глядя вниз на тёмную улицу.
– Ким, – отвечает он своим глубоким голосом.
Иногда немного невнятно из-за алкоголя, иногда нет. По радио в его квартире всегда играет что-то новое, как будто он заново открывает свои вкусы. Диско, рок, джаз, а однажды даже ильдемаратское горловое пение, которое ты всё же просишь выключить.
Или ты звонишь ему, когда поздним вечером слушаешь радио Погода ФМ и узнаёшь, что завтра будет дождь. Тогда ты говоришь, что заедешь за ним утром. И зачастую, когда приезжаешь, ты обнаруживаешь, что он спустился к магазинчику на углу, чтобы купить тебе газету или выпечку для вас двоих. Насквозь промокший Гарри сводит на нет весь смысл заезжать за ним. Ты говоришь ему это, а он лишь подмигивает тебе.
Ты звонишь ему, когда у него выдался тяжёлый день на работе, и ты подозреваешь, что он собирается напиться из-за этого. Иногда он не отвечает. После таких вечеров без ответа он приходит на работу на следующий день небритым, во вчерашней одежде, немного шатаясь. Иногда он всё же отвечает, и в его голосе слышится эта тяжёлая хрипотца, длинные паузы между предложениями, которые, как ты знаешь, означают, что у него закрываются глаза, а сам он кренится в сторону. Иногда ты проводишь за разговором с ним всю ночь напролёт, и вы оба засыпаете, хоть следующим утром он это отрицает.
В один из таких моментов ему снится кошмар, ты просыпаешься от его хрипов и стонов. Твои пальцы сжимают телефонную трубку, и ты зовёшь его по имени. Дурной сон – о тебе. То, как он произносит твоё имя ужасно – прерывистое дыхание, полувскрик на выходе. На следующий день, собираясь уходить из участка, ты кладёшь руку ему на плечо. Ты замираешь на мгновение, и он смотрит на тебя широко раскрытыми глазами.
– Ким? – говорит он. – Всё в порядке? Что-то случилось?
Кажется, он не помнит своих снов, а если и помнит, то не рассказывает о них.
– Ничего, детектив, – отвечаешь ты, твоя рука сжимается, а потом безвольно падает с его плеча. – Вы хорошо поработали сегодня.
Он сияет, его лицо озаряется тысячеваттной диско улыбкой.
Бывают и более приятные моменты, например, когда ты звонишь Гарри в выходные, чтобы узнать, не хочет ли он пойти с тобой в магазин запчастей. Или чтобы рассказать ему о рекламе блошиного рынка, который, как тебе кажется, ему понравится.
Вы с детективом много общаетесь по телефону, так что твой счёт за телефон вырос в три раза. Ты привык слышать его голос в своём в ухе, стоя у плиты, закуривая сигарету или сидя на диване, поджав под себя ногу и отложив кроссворд. Хотя по-настоящему кроссворд ты не откладываешь.
– Детектив, слово из пяти букв, бренд-конкурент FALN. Может быть, CRESH?
Он молчит несколько секунд. Его странно работающий мозг явно гудит в поисках ответа.
– SPIDE, – уверенно говорит он. Идеально подходит.
Кажется, что ты болтаешь с ним по телефону всё время. Но бывают случаи, когда ты звонишь ему, когда выпиваешь.
≠ ≠
Всё начинается после твоего возвращения из Мартинеза. На следующий же день ты приходишь в свой участок, чтобы подать официальный рапорт капитану и пройти обследование в лазарете. Дальнейшие шесть часов ты заполняешь бланки в трёх экземплярах, пока пальцы не сводит судорогой, а голова не начинает болеть от слишком яркого света. Капитан говорит тебе взять отпуск на оставшуюся часть недели, ты так и делаешь.
Последний раз ты видел детектива в Мартинезе, когда он опирался на мотокарету своего участка, ту, что не была утоплена в море. Он протягивает тебе дрожащую руку, и ты пожимаешь её.
– Детектив, – тепло говоришь ты. – Для меня было настоящей честью работать с вами.
Ты говоришь это искренне, имея в виду каждое слово. К своему ужасу, ты замечаешь, как слёзы начинают проступать в уголках его глаз.
«Он сейчас заплачет», – думаешь ты. – «Не хочу, чтобы это было моим последним воспоминанием о нём». Прямо как последнее воспоминание о твоём предыдущем напарнике, когда он задыхался и хрипел, а его горячая кровь струилась по твоим рукам.
– Детектив, – говоришь ты, а затем добавляешь, волнующе. – Гарри...
Его вторая рука поднимается, чтобы накрыть твою.
– Обещаешь подумать о переводе? – произносит он.
И он узнал бы, если б ты солгал, как он часто проворачивал это в своём причудливом мозгу. Но кроме того, тебе не хочется ему лгать. Есть одна часть твоего мозга, которую ты не можешь искоренить – маленькая и полная надежд часть, та, что когда-то смотрела в небо, наблюдала за аэростатами и представляла, как выглядят их рычаги изнутри – которая серьёзно думала об этом.
Словно читая твои мысли – и как он это делает? – он ухмыляется, и от этого жеста из его глаз слёзы дорожками текут по щекам.
– Ким! Тебе стоит это сделать. Всё будет отлично.
– Вы не можете знать наверняка, детектив, – говоришь ты, но он стучит себя по виску и подмигивает тебе, и ты улыбаешься, несмотря ни на что.
– Чёрт возьми, засранец, я тут яйца отморожу, – рычит его коллега-офицер, и Гарри отпускает твою руку. Он стреляет в тебя своими пальцами-пистолетами – бах, бах – точно в цель, и уходит.
«Я так и не дал ему обещание», – думаешь ты. Наверное, это даже к лучшему. Он смотрит на тебя в окно Купри 40, когда они отчаливают и оставляют тебя одного стоять на берегу в Мартинезе.
Позднее ты начинаешь беспокоиться, как дела у детектива. Как его раны, не доставляют ли ему проблем сотрудники участка. Ты просишь Элис позвонить в 41-ый участок и узнать домашний номер детектива. «Просто на случай, если мне понадобится обсудить с ним дело», – сухо поясняешь ты.
И вот, восемь вечера. В квартире темно, всё ещё зима и несмотря на то, что на кухне горит свет, в углу комнаты темно. Ты уже убрал посуду, протёр кухонный стол и дважды помыл плиту. Вокруг слишком тихо – ты пробуешь включить радио, но переключаешь станции одну за другой, не в силах остановиться на чём-то одном. В конце концов ты решаешь выключить радио и послушать звуки города. Воцаряется тишина. Ты наливаешь себе виски, всего полстакана. Ты пьёшь немного – это как с сигаретами, но когда пьёшь, ты действительно наслаждаешься этим. А потом просто останавливаешься. Ты делаешь глоток, держишь его во рту и закрываешь глаза. Ты вполне понимаешь, как детектив мог поддаться этому. Ты разделяешь привлекательность хорошей выпивки. Но ты не позволил бы этому зайти далеко. Детективу же свойственна определённая чрезмерность во всём, думаешь ты. Это не критика, скорее просто наблюдение.
Это просто смешно, как много ты думаешь о Гарри. Как будто влюблённая школьница. Детектив прочно засел у тебя в голове. Ты хочешь позвонить ему, узнать, как он. Всего лишь короткий звонок между участками, а потом ты мог бы повесить трубку...
А дальше? У тебя три выходных. Что ты собираешься делать? Разбираться со старыми делами? Читать номер Спидпанка? Или может сходишь вернуть книги в библиотеку, купишь парочку новых? Снова помоешь плиту? Поработаешь над Кинемой в гараже?
Голос тут же всплывает в твоей голове: «…может быть, мы сделаем это вместе?»
«А, к чёрту», – думаешь ты, оставляя стакан на столе, и садишься на жёсткий стул. Ты подтягиваешь к себе телефон вместе с блокнотом, открываешь страницу с аккуратно записанным номером. И набираешь, думая: «надеюсь, он оплатил счёт за телефон». Вряд ли.
И всё же гудки идут. Один, потом второй. Ты делаешь глоток виски, и он обжигает язык. Кто-то берёт трубку. Стук, потом тихий вздох.
– Да? – Это он. Ты слышишь его странный хриплый голос, тот самый, который постоянно звенит у тебя в голове. – Алло?
Что-то волнующее поднимается внутри тебя, и ты делаешь ещё один глоток, чтобы успокоиться. Затем ты говоришь:
– Добрый вечер, детектив.
– Ким! – отвечает он. – Я хотел тебе позвонить, правда, но не хотел показаться странным.
– Почему это могло быть странно?
– А как бы я узнал твой номер?
– Я бы предположил, что так же, как я узнал ваш. Как вы себя чувствуете? Были в лазарете?
– Я в порядке. Показался Готлибу, правда он ничего не дал мне от боли. Сказал, что за последние шесть лет в моём организме накопилось достаточно, чтобы продержаться. – Пауза, слышится шорох. Гнев закипает в твоей груди, но ты подавляешь эту вспышку. Он продолжает говорить. – И я сегодня не пил. Это должно помочь выздоровлению.
– Хорошо. Это хорошо.
«А вчера?..» – думаешь ты.
– Я нашел кое-что в своей квартире, – говорит он.
– Наркотики?
– Их тоже. Но нет, я имел в виду вещи моей… бывшей. Это больно. – Он судорожно вздыхает. – Почему мне больно, если я даже не помню все эти вещи? Это несправедливо.
«Жизнь несправедлива», – вертится у тебя на языке, но ты проглатываешь это и говоришь:
– Это и правда несправедливо, детектив.
– Да уж, – говорит он, прерывисто вздыхая.
– А как вам квартира в целом? – Скрестив ноги, ты упираешься локтями в стол, на котором всё ещё стоит стакан с виски.
– Э-э… моя квартира. Ну да, она, э-э… Жан и Жюдит сегодня приходили помочь мне прибраться. Так что, эм, стало лучше? Честно говоря, мне больше нравилась рыбацкая хижина. Как думаешь, Изобель разрешит мне остаться пожить там?
– И как ты будешь добираться на работу?
– Я могу, эм, пойти пешком.
– Кхм, – говоришь ты. – Сорок два километра?
– Я бы смог. – Ты представляешь, как он напрягает мускулы, и тут же одёргиваешь себя.
– Уверен, что смогли бы, – отвечаешь ты.
Тишина на линии вовсе не кажется неловкой. У вас двоих это вошло в привычку в Мартинезе. Вы провели много времени вместе, разговаривали на ходу. В основном Гарри, он задавал десятки обескураживающих вопросов обо всём: о мире, о Серости, об РГМ, о музыке и о том, «почему я чувствую себя странно, когда слишком долго бегаю, Ким?» «Потому что вы не обедали, детектив», – обычно было ответом.
Но были и моменты размеренной тишины между вами. Ветер хлестал серый снег вам в лица, ты прятал руки в карманах и просто шёл рядом с ним. Однажды, после совместного ужина в «Танцах в тряпье» вы двое подошли к Кинеме, чтобы связаться по рации с участком. Он сидел рядом, сгорбившись и закрыв глаза. Ты повесил трубку, наклонился вперёд и включил радио, позволяя музыке заполнить пространство. Ты переключал радиостанции, пытаясь найти что-то мягкое и спокойное. Что-то, что соответствовало бы этой тишине и темноте кабины, пока снаружи сыпался снег в свете фонарей и мигающей вывески «Танцев в тряпье».
Детектив вдруг говорит, прерывая твои воспоминания:
– Даже странно слышать твой голос. В хорошем смысле. Я уже начал думать, что, может быть, я всё это просто выдумал. Мартинез, тебя, фазмида. Решил, что возможно, я просто выстрелил себе в ногу в пьяном угаре. Вчерашняя ночь была ужасной, – честно признаётся он.
– Вы могли позвонить мне, детектив.
– Да ладно тебе, Ким, – говорит он, нервно смеясь.
– Я серьёзно, – резко перебиваешь ты, глядя на своё отражение в окне. Ты подносишь стакан к губам, а потом опускаешь его обратно. Тёмный силуэт отражается в твоих очках. Но в таком приглушённом освещении ты не можешь разглядеть детали своего лица.
– Как твоя голова? – спрашивает Гарри.
– В порядке.
В трубке слышится шум, он явно тебе не поверил. Конечно, он и не должен был. Алкоголь приглушает тупую боль где-то у тебя в затылке. Эта боль заперта там, прямо как ты сам. И вот, слушая его дыхание и этот шуршащий звук в трубке, словно он что-то царапает, ты думаешь: «да пошло оно».
– Голова болит, – признаёшься ты. – Но скоро должно стать лучше. Всё рано или поздно становится лучше.
– Только не я, – говорит он и снова нервно посмеивается. – Прости, не знаю, зачем я… чёрт. Я пытаюсь перестать говорить такую херню.
– Кхм, – говоришь ты и отпиваешь ещё, пытаясь придумать ответ. Ты слышишь его неровное дыхание, свистящее тебе в ухо. – Я тут думал о переводе.
Ты слышишь звук, как будто Гарри что-то опрокинул.
– Ким.
Ты сдерживаешь улыбку, а потом понимаешь, что один в своей квартире. Забавно, но ты не чувствуешь себя одинокими. Ты всё-таки улыбаешься.
– Вы, кажется, потрясены, детектив.
– Я не… Я думал, ты тогда сказал это просто из вежливости. Ким, да это же просто прекрасно, мы же… Мы можем быть напарниками!
Ты хмуришься и делаешь ещё один глоток, виски обжигает горло.
– Детектив, у вас уже есть напарник, – напоминаешь ты.
– Жан больше не хочет быть моим напарником. Он сам сказал.
– Неужели?
– Ага. – Ты можешь представить, как он пожимает плечами. – Полагаю, я это заслужил.
А потом, словно до него только что дошло, что именно он сказал, он выпаливает:
– Вот чёрт. То есть, ты не обязан быть моим напарником. Я не имел в виду… уверен, в участке будут рады тебя видеть, даже если ты захочешь работать с кем-то другим.
«Я бы не был в этом так уверен», – думаешь ты, а вслух произносишь:
– Гарри, я тогда говорил серьёзно.
– О том, что…? – Ты будто чувствуешь, как он перебирает в памяти все ваши разговоры за последние две недели.
Ты делаешь ещё глоток. Такими темпами ты допьёшь стакан ещё до того, как закончится разговор. Ты уже чувствуешь лёгкое опьянение, когда говоришь:
– Для меня было честью работать с вами. Вы блестящий детектив и хороший человек.
Тихий всхлип на другом конце провода. Твои уши горят. Всхлип становится громче, и он спрашивает:
– Так ты правда собираешься перевестись?
– Утром я займусь этим первым же делом, – обещаешь ты.
≠ ≠
Это просто смешно. Ты заказываешь два стакана пива в баре, причём даже не в «гомосексуально подпольном», а потом приходишь домой и звонишь Гарри. Всё потому, что тебе пришла в голову мысль по поводу Открыто-запертого Дела, пока ты сидел за барной стойкой. Ты смотрел, как дверь на кухню захлопывается, оставляя следы на раме, и подумал: «а что, если тот дверной замок...»
Бар находится примерно в трёх километрах от твоей квартиры, а ты не можешь водить после того, как выпил, поэтому приходится идти пешком. Ты гадаешь, чем сейчас занимается Гарри. Надеешься, что он дома, возможно, читает или слушает радио. А может, он напивается вусмерть. Из-за твоего собственного опьянения мерцание фонарей кажется тебе дрожащим, твои шаги ускоряются.
«Я позвоню ему», – думаешь ты, – «и мы ещё раз обсудим дело». Ты знаешь, что он будет не против. Он и сам постоянно звонит тебе, хотя вы выработали правило «никаких звонков после одиннадцати вечера», если только это не что-то действительно важное. Он довольно хорошо справляется. Вы работаете вместе уже два месяца и оказались такой же слаженной командой, как в Мартинезе. Даже лучше, поскольку Гарри больше узнал о мире и, по большей части, стал гораздо трезвее.
На улице тёплый майский вечер, и пока ты идёшь домой начинается дождь. Сначала просто немного моросит, потом ливень становится сильнее, твои очки промокают, а зрение становится расплывчатым. Ты идёшь ещё быстрее. К тому времени, как ты приходишь домой и вытираешься полотенцем, ты уже пьян от пива. Алкоголь всё смягчает для тебя, делает всё тёплым и лёгким. Почти нежным.
Однажды ты спросил Гарри, как он ощущает опьянение, и он рассказал. Вы вдвоем сидели в Кинеме на наблюдении, следили за причалами, не сбежит ли подозреваемый. Гарри наклонился вперёд, его глаза были ясными, а руки сжимались на коленях.
– Всё будто становится… чётче, – сказал он тогда. – Яснее, что ли. Всё обретает смысл и становится… – Он указал на свою голову. – Тише. Совсем немного. По крайней мере, сначала. А потом я перестаю думать вообще.
Ты думаешь, что уже поздно, глядя на часы: 22:37. И всё же твоя рука тянется к телефону...
– Ким! – говорит он. На заднем плане слышно радио, знакомые мелодии диско льются из трубки. – Погоди-ка, сейчас убавлю.
Слышится его ворчание, как будто он пытается дотянуться, опираясь на подлокотник дивана. Ты можешь представить его квартиру – унылый продавленный диван, на котором он прикрыл прожжённую дыру выцветшей простынёй на резинке. Лампы, тускло освещающие тёмную комнату. Потрёпанный радиоприёмник на тумбочке, небольшие вытянутые окна.
Полотенце влажное и тёплое на твоей шее. Тебе стыдно звонить ему вот так. У Гарри проблемы с алкоголем, а ты звонишь ему пьяным и разговариваешь с ним. Но всё же, ты взрослый человек, тебе же не было стыдно за то, как ты курил рядом с ним сигарету, правда? К тому же, он не знает. Ты слегка пьян, но твой голос сдержан, язык не заплетается, и ты вполне способен подбирать слова.
– Я здесь, – говорит он прямо тебе в ухо, и в его голосе слышится удовлетворение. – Что-то случилось, Ким?
– У меня возникла мысль об Открыто-запертом Деле. Что, если мы смотрим не на то, что нужно? Подождите минутку, – говоришь ты. – Я переключу вас на телефон в спальне.
Ты идёшь в свою спальню, снимаешь трубку и слышишь его ровное дыхание на другом конце провода, приглушённая песня играет по радио «fallin’ free… fallin’ free…»
– Детектив, – говоришь ты.
– Ким! – Гарри тут же отвечает, он всегда так рад тебе. Иногда это сложно выносить, твоё дыхание затрудняется.
– Да, я почти тут, подождите ещё немного, – говоришь ты и, оставив трубку на кровати, идёшь на кухню, чтобы повесить трубку телефона там. Когда ты возвращаешься в спальню, он тихонько напевает себе под нос, на пол такта отставая от песни по радио. – Всё, теперь я снова с вами.
– Отлично! – говорит он. – Так что там насчёт сломанной дверной рамы. Ты говорил…
Ты выходишь на балкон, где всё ещё идёт дождь, лёгкий ветерок обдаёт твоё лицо туманом. Ты прижимаешь телефон к уху своим плечом и прикуриваешь сигарету, пряча пламя ладонью.
– Итак, – говоришь ты, вытаскивая сигарету изо рта, чтобы выдохнуть, – все повреждения пришлись на внутреннюю сторону дверного короба, да? Но, очевидно, жертву нашли в запертой комнате квартиры на пятом этаже. А что, если повреждения уже были? У кого ещё был ключ от квартиры?
Ты слышишь, как его дыхание учащается, когда в нём пробуждается интерес, и откидываешься на спинку стула.
– Подумайте вот о чём… – говоришь ты и начинаешь излагать…
≠ ≠
Однажды вам попадается тяжёлый случай. Очень тяжёлый. Пьяная мать, утонувший в ванне ребёнок, посиневшие губы. Мать рыдает и умоляет, склонившись над телом ребёнка, пытаясь прижаться лбом к твоим ногам. Ты отступаешь назад и открываешь свой блокнот. Соседи вызвали полицию, встревоженные шумом. Женщина то протягивала ребёнка вам двоим, словно звала на помощь, то прижимала его к себе. Тебе пришлось отвернуться, когда Гарри опустился на колени рядом с ней в грязной ванной, полной воды. Ты подготавливаешь протокол вскрытия, записываешь основные детали дела, краем уха слушая, как Гарри мягко разговаривает с ней. Его голос почти заглушён звуком капающей в ванну воды. Ты бегло смотришь на то, как он откидывает мокрые волосы со лба ребёнка и кладёт руку на плечо женщины. Когда он встаёт, его колени мокрые от разлитой воды.
Ты не можешь перестать думать о ребёнке и о том, как он выглядел. Об этом ни с чем не сравнимым плаче матери, который ты не можешь выкинуть из головы, как бы громко ты ни слушал Спидпанк ФМ по дороге домой. Когда ты возвращаешься, твоя квартира холодная и пустая, ты наскоро принимаешь душ и вытираешься. Ты всё ещё слышишь, как капает вода, когда выходишь на кухню и наливаешь себе выпить. Ты стараешься делать это реже – пить в неудачные дни. На самом деле, ты довольно редко это делаешь. Когда погиб твой бывший напарник. Сегодня вечером. И может ещё пару раз.
Ты выпиваешь половину стакана, прежде чем позвонить Гарри.
– Привет, – говорит он низким, хриплым голосом.
– Это я, – отвечаешь ты, наплевав на формальности.
– Да, я так и понял, – говорит он и вздыхает. Ты тоже вздыхаешь. – Не могу перестать думать об этом.
– Я тоже.
– Это нормально?
Ты пожимаешь плечами.
– Трудно выкинуть такие мысли из головы. – Ты смотришь в стакан, а затем на своё отражение в кухонном окне. Через три дома отсюда виднеется красный неоновый свет вывески «Фритте». – Вы сейчас пьёте?
На другом конце провода слышится прерывистый вздох.
– Нет. Мальчик заставил меня пообещать, что я этого не сделаю.
«Мальчик…?» – думаешь ты. Ах да. Мёртвый ребёнок. Что бы ни происходило со странными способностями детектива, по крайней мере это работало. И всё же ты рад, что не давал ребёнку такого обещания. Ты делаешь большой глоток и вытираешь уголки рта.
– А ты сейчас пьёшь? – с подозрением спрашивает Гарри.
– Да, – честный ответ. Ты отказываешься чувствовать себя виноватым. То, что твой напарник алкоголик не значит, что тебе нельзя иногда выпить.
На том конце тишина. Только звук дыхания Гарри, вдохи и выдохи через нос. Затем он вдруг произносит:
– Моя мать была пьяницей. Кажется.
– Это, как правило, наследственное, – говоришь ты.
А что наследственное у тебя самого? Ты не знаешь. Плохое зрение, эмоциональная закрепощенность. Возможно, какая-нибудь необычная и мучительная болезнь, которая может развиться в старости. Хотя ты не думаешь, что доживёшь до этого.
– Артрит, – неожиданно уверенно произносит Гарри, как это обычно бывает в такие моменты. – Вот что у тебя наследственное.
Ты прижимаешь стакан к виску, потом к щекам, к каждой по очереди.
– Вы не можете этого знать, – говоришь ты. – Откуда вы это знаете?
– Ла Ревашоль, – тут же отвечает Гарри. – Твои родители встречались в маленьком кафе в Пасси. Они были там на своём первом свидании. – Он делает паузу, словно принимает информацию по радиоприёмнику. – Сейчас этого кафе больше нет. Его разбомбили во время Революции.
– Подождите, – говоришь ты, нахмурившись. Ты откладываешь трубку, идёшь в гостиную, берёшь «Атлас Элизиума» и снова садишься за стол. – Я вернулся. Пасси, говорите?
Это район в Фобуре. Ты ищешь нужное место в атласе.
– Мм… Календарная улица, в сторону парка, – говорит Гарри. – Кажется.
Ты находишь нужное место, проводишь указательным пальцем по странице, вверх по Календарной улице.
– Где-то здесь, – говорит Гарри.
Что ж, он и раньше оказывался прав. Ты отвечаешь: «я нашёл», и делаешь глоток, не отрывая палец от страницы. Ты чувствуешь себя расслабленным, даже разморенным. Ужасы этого дня никуда не делись, но они уже далеко от тебя.
– Может, мы могли бы… Хочешь сходить туда? – Предлагает Гарри.
И ты думаешь об этом. Как вы вместе поехали бы в Фобур, ты бы терпеливо ждал, пока Гарри пороется в мусорном баке в поисках какой-нибудь новой шляпы и промокшей насквозь книги.
– Это здесь, – сказал бы он, когда вы пришли бы к месту, где раньше было кафе.
Интересно, что там теперь, может быть, химчистка или доходный дом? Вы стояли бы там плечом к плечу и смотрели бы на пространство, которого больше нет. Может быть, он сказал бы о твоих родителях что-то невероятно проницательное. А может и нет. Но в любом случае его плечо слегка толкнуло бы твоё, а затем прижалось бы ближе. Детектив не так уж часто прикасается к тебе, и даже тогда он делает это так нерешительно, словно боится тебя. От этого твои лёгкие так сильно болят. От этого ещё сильнее хочется прикоснуться к нему, как к какой-то бродячей собаке.
Однажды ты подружился с бродячей собакой, когда тебе было десять или одиннадцать лет. Пёс слонялся вокруг твоей школы, и ты месяцами приманивал его к себе сэкономленными частями своих обедов. Он начал ждать тебя, убегая на несколько шагов вперёд, а потом оглядываясь, будто спрашивая: «ты идёшь?» Эта собака позволила тебе погладить себя после нескольких месяцев такой жизни. У тебя появился друг. Пёс. Что-то, что любило тебя.
И вот однажды он тебя укусил. Ты играл и задел его больную лапу – старую рану, которую ты заметил ранее – и он тебя укусил, рыча и огрызаясь. Ты был поражён. Хотя тут нечему удивляться – к тому времени ты уже сталкивался с теми, кто притворялись твоими друзьями, а потом нападали. Но собака тебя напугала, и тебе было больно, рану пришлось промыть, перевязать и спрятать под рукавом, пока она не зажила. Теперь ты думаешь, как удивительно, что ты ничем не заразился. После этого ты избегал того пса, а он, казалось, не понимал, почему. Потом пёс пропал. Вероятно, его сбила машина или его могли застрелить, или отравить. А может, он просто ушёл в другое место. Ты надеешься на последнее.
Ты проводишь пальцами по шраму на руке, который теперь настолько выцвел, что о его существовании знаешь только ты сам, и говоришь:
– Хорошая мысль, детектив…
– Но? – спрашивает Гарри, затаив дыхание. Когда он так делает, его широкая грудь раздувается ещё сильнее, а глаза блестят.
– Но может и не настолько хорошая. Не каждую тайну нужно разгадывать.
– Но ты же детектив! – наигранно шокировано говорит он.
– Даже детективам иногда нужен перерыв, – отвечаешь ты.
Какое-то время вы оба молчите, а потом он говорит:
– Сегодня мне наверняка будут снится кошмары.
– Мне тоже, – произносишь ты.
Иногда ты просыпаешься от кошмаров на мокрых простынях, с колотящимся сердцем. Когда Лев был рядом – с тех времён прошло уже восемь лет – он жаловался, что ты сильно пинаешься во сне.
– Хорошая вещь в кошмарах, детектив, – говоришь ты, – то, что это всего лишь сны.
– Да уж, – усмехается он. – Ладно, эм… спокойной ночи, Ким.
Он мягко вешает трубку, и у тебя остаётся ощущение, будто ты что-то упустил. Что-то ещё, что тебе следовало сделать.
В твоей ванной комнате вода медленно, размеренно капает в ванну. Ты одним глотком допиваешь, отставляя пустой стакан и идёшь закрыть подтекающий кран.
≠ ≠
Гарри тоже звонит тебе. Он звонит и пьяным, и трезвым, звонит, чтобы сообщить, что по радио транслируют гонки Тип-Топ, звонит каждую субботу, как по расписанию, в промежутке с семи до восьми вечера. Ты думаешь, что ему одиноко. Обычно это и правда так, когда живёшь один. Прямо как ты. Ты уже ждёшь этого – субботнего вечера, когда зазвонит телефон.
– Кицураги, – ответишь ты, снимая трубку, сердце забьётся чаще, когда услышишь знакомый голос.
– Привет, Ким.
– Гарри, – тепло скажешь ты.
Он расскажет, что делал сегодня и спросит, как прошёл твой день. Так странно, когда кого-то это действительно волнует, когда кто-то настолько внимательно слушает ответ. И вы будете говорить о делах, или просто о том, что он сегодня видел, или о том, почему, как тебе кажется, Жан злится на него на этой неделе.
Однажды он звонит тебе из таксофона на Буги-стрит, он пьян, и ты едешь за ним, проезжая мимо всяких ночных гуляк и потока неоновых барных вывесок. Ты помогаешь ему забраться в Кинему, он бессильно сползает по сидению и смотрит на тебя налитыми кровью глазами.
– Ким, – говорит он, когда вы едете обратно по городу, свет фонарей мелькает по его лицу. – Почему ты приехал за мной?
– Потому что вы позвонили мне, – немного неловко отвечаешь ты.
– Но зачем тебе так напрягаться? Я имею в виду… – он икает. – В субботний вечер явно есть чем заняться.
– Верно, – говоришь ты. – И вы времени зря не теряли, детектив.
Кинема выезжает на автостраду 8/81.
– Так разве у тебя не было других… планов? Такой парень, как ты наверняка... Ты такой крутой, Ким, – и то, как его голос срывается на этом слове, заставляет тебя с тревогой взглянуть на него. В его лице столько открытости, он смотрит на тебя, и ты просто не можешь этого выносить. Ты отводишь взгляд и сжимаешь рычаги управления, мотор ревет, избавляя от необходимости продолжать разговор.
Ты привозишь Гарри в его квартиру и укладываешь на диван. Его взгляд пристально следит за тобой, пока ты перемещаешься по комнате. Ты почти ощущаешь покалывание в затылке, пока собираешь простыни и подушку. Мысль приходит тебе в голову: «он что, сейчас открывает меня?»
– Прекратите, – резко говоришь ты, и он отвечает:
– Я ничего не делаю, Ким.
Это просто смешно, как учащается твой пульс, когда звонит телефон, и ещё смешнее, когда ты отвечаешь, но оказывается, что это спам-звонок о гарантии на мотокарету или неоплаченном счёте. Большего ты не заслуживаешь. Иногда звонит Элис, иногда твой друг Арно, но чаще всего это Гарри. Нет никаких причин испытывать подобные чувства. Вы друзья, говоришь ты себе, и да, ты очень сильно к нему привязался, но это нормально, правда? У тебя давно не было такого хорошего друга. Твоя работа не располагает к тому, чтобы иметь близких друзей. Твои собственные побуждения не располагают к этому.
Ревашольские праздники сменяют друг друга, офицеров РГМ вызывают по обычным делам: пьянство, нарушение общественного порядка, драки, домашнее насилие, вождение в нетрезвом виде. Вам всем дают выходные в разные дни. Гарри звонит тебе вечером своего выходного и рассказывает всё, что он делал за день. Он ездил в Ле Жардан, потому что ему посоветовала собака.
– Живая или мёртвая? – спрашиваешь ты, потому что теперь ты знаешь, как это происходит.
– Мёртвая, – говорит он. – Это долгая история, но там было мило. Надо будет как-нибудь съездить.
– Рад, что у вас были хорошие выходные, детектив, – говоришь ты.
– Да уж, – говорит он и вздыхает. А затем, со свойственной ему обезоруживающей прямотой добавляет. – Было бы лучше, если б ты был там со мной. И не только для того, чтобы мне не пришлось ехать на автобусе.
– Точно не для этого, – ты знаешь, что ему нравятся автобусы, он обычно начинает разговор со всеми в радиусе пяти сидений от себя. Однажды его даже пригласили на ужин в эксклюзивный подземный – в самом прямом смысле – мескийский ресторан, и он сводил тебя туда. Вы хорошо провели время, его глаза сияли в свете свечей. Так что ты говоришь ему:
– Звучит заманчиво.
– О, так и будет, Ким, – говорит он, и что-то светлое скручивается у тебя в животе.
На следующий день у тебя выходной, и он проходит весьма продуктивно. Ты моешь и смазываешь Кинему, забегаешь в магазин запчастей, идёшь в библиотеку, за продуктами и прибираешься в квартире. И всё же вечер кажется таким пустым после долгого дня. Так что ты идёшь в спальню и звонишь Гарри, как раз когда он уже должен вернуться домой.
Он отвечает после второго же гудка.
– Ким! – восклицает он. – Как твой выходной?
– Очень продуктивно, – отвечаешь ты и рассказываешь ему о своих достижениях.
– Но… – и ты сам не знаешь, откуда в тебе такая смелость произнести дальнейшие слова. Возможно, ты просто слишком много времени провёл с Гарри. – Было бы лучше, если б вы были здесь со мной.
– Правда? – его голос звучит как-то странно.
– Да, – говоришь ты. – А как прошёл ваш день, детектив? Удалось ли продвинуться в Деле о Собаке с пистолетом…?
– Ну… – говорит Гарри, – Мы с Жаном подумали, может стоит съездить в отделение по отчуждению собственности и поспрашивать там…
Ты откидываешься на спину и слушаешь, как Гарри рассказывает о деле. И, возможно, остаток вечера уже не будет таким пустым.
≠ ≠
В тебя стреляют во время погони за подозреваемым на окраине Покса. Ничего серьёзного, пуля прошла по касательной, так что это просто царапина на плече, но Гарри рычит и бьёт того парня с разворота. Честно говоря, это впечатляет. Ты бы впечатлился ещё больше, если б не пытался ровно дышать, вспоминая Вольту и пошатываясь.
– Ким! – кричит Гарри и бросается к тебе через переулок, падая рядом. – Ким, Ким, Ким. – Его руки подхватывают тебя – одна за бедро, другая в районе рёбер. – Ты в порядке?
– Всё нормально, детектив, – ты заверяешь его. – Всего лишь царапина.
Плечо болит, сердце колотится, и ты ждёшь пока Гарри надевает на мужчину наручники и тащит его в Кинему. Ты не позволяешь Гарри вести мотокарету, как бы он ни пытался тебя убедить, и стараешься совершать минимум движений, чтобы не забрызгать сиденье кровью.
– Вот, выпей, – говорит Готтлиб, когда ты приходишь в лазарет, и протягивает тебе стопку. Ты выпиваешь, пока он ходит вокруг и осматривает твою спину.
– Лучше выпей ещё, – говорит он и снова наливает.
Ты выпиваешь и это, а потом принимаешь таблетку друамина. Конечно, она начинает действовать только после того, как тебе наложили швы, но вот выпитые стопки действуют на удивление быстро. Ты сидишь, вцепившись здоровой рукой в край кровати, пока Готтлиб возится с твоим плечом. Обезболивающая мазь немного помогает.
Он вынуждает тебя остаться ещё на полчаса, а затем кивает, чтобы ты ушёл – вероятно, чтобы спровадить Гарри из лазарета, как тебе кажется. Потому что ты слышишь, как он приближается, цокая каблуками, когда бежит к кабинету. Наверное, уже закончил свой отчёт.
Ты спотыкаешься, поднимаясь на ноги. У тебя немного кружится голова от алкоголя и шока, но, прежде чем ты успеваешь упасть, Гарри оказывается рядом в одно мгновение и подставляет плечо тебе под руку. А когда он полностью выпрямляется...
…Ты забываешь, как дышать. Ты мог бы поклясться, что на мгновение одна твоя нога оторвалась от земли. Ты словно летишь. «Ты не летишь», – тут же раздражённо думаешь ты. Гарри просто очень высокий и слишком увлечённый, вот и всё.
– Детектив, – резко говоришь ты, или во всяком случае пытаешься, но выходит намного тише, и ты шепчешь ему на ухо, полухрипло. Он растерянно смотрит на тебя широко раскрытыми глазами.
«Они такие зелёные», – думаешь ты, – «с золотистыми и карими крапинками». И как ты раньше этого не замечал?
– Да? – говорит он, шевеля губами. Ты замечаешь, что они совсем рядом с твоими.
– Отпустите меня, – говоришь ты, замечая, как по его лицу пробегает несколько мыслей, но все они для тебя загадка.
– О! Точно. Извини.
Он мягко убирает плечо, наклоняясь, чтобы вытащить его из-под твоей руки. Ты одёргиваешь себя. Всё в порядке. Ты просто немного пьян. Обезболивающие тоже начинают действовать, так что плечо постепенно перестаёт пульсировать.
– Хорошие новости, Ким! – говорит Гарри. – Нам дали выходной до конца дня.
Он стреляет в тебя из своих пальцев-пистолетов, но в его глазах всё ещё что-то скрывается. Ты хмуришься.
– Детектив, мне не нужен выходной до конца дня. Мне же не прострелили, скажем, бедро или…
– Приказ капитана, – со всей серьёзностью говорит Гарри.
– А почему вам дали выходной? – спрашиваешь ты. – В вас же не стреляли, детектив. Это стандартная практика 41-го участка?
– Нет, в меня не стреляли, но я вызвался присмотреть за тобой, Ким! – Он смотрит на тебя с тем выражением лица, которое он называет «Гримасой».
Ты с трудом сдерживаешь стон. Всё, чего ты хочешь – это вернуться домой, лечь и уснуть. И тебе нужно уходить сейчас, если хочешь вести Кинему до того, как подействуют таблетки. Но ты спотыкаешься о первую ступеньку, ведущую к крылу С и обеспокоенно смотришь вниз. Рука Гарри тут же оказывается у тебя на локте, он идёт за тобой по пятам, дышит тебе в спину. Ты осознаёшь, что пьян, и не сможешь водить.
Словно читая твои мысли, он говорит:
– Ты же пьян, Ким! – В его голосе слышится нескрываемое ликование и немалая доля зависти. – Тебе нельзя водить! И если ты не хочешь, чтобы я вёл Кинему… да ладно тебе, Ким, мой дом в пяти кварталах отсюда. Ты сможешь вздремнуть, а я возьму что-нибудь на вынос из той забегаловки, что тебе нравится…
– Ладно, – говоришь ты, входя в крыло С. Вы с Гарри постоянно сталкиваетесь плечами. Почему он идёт так близко к тебе? Свет зелёных настольных ламп режет тебе глаза, всё становится ярким и расплывается.
– Долорес Дей, засранец, от тебя несёт как от пивоварни, – резко говорит Жан Викмар.
– Это не от меня, Жан! Это от Кима!
Ты пользуешься моментом их перепалки, чтобы прислониться к столу, словно собираешься что-то достать из ящика. Но ты не чувствуешь устойчивую опору. Жан усмехается, а потом дважды оглядывает тебя.
– Чёрт, – говорит он. – Что случилось, Кицураги?
– В меня стреляли, – отвечаешь ты. – Подлатали в лазарете.
– А, фирменный коктейль Готтлиба, – говорит Жан. – Он, знаешь ли, сам его делает из водки, выдержанной в Серости и чистого этанола. Довольно крепкий. Клянусь, иногда эти идиоты специально ранятся, чтобы его выпить.
Он сердито смотрит на Гарри, и тот неуверенно улыбается.
– Уверен, никто бы не стал делать такое намеренно, – едко произносишь ты, хотя уверенности в этом в тебе ни на грамм. Плюс ко всему, твои слова звучат невнятно. Просто прекрасно. По лицу Жана расплывается ехидная ухмылка, и ты слышишь, как офицер Торсон громко говорит:
– Чёрт, Кицураги что, пьяный?
– Мы уходим, – говоришь ты, хватаешь Гарри за руку и тянешь его на себя. – Верно? У нас же выходной…
– Повеселитесь там! – кричит офицер Торсон, а Жан добавляет:
– Быть бухим разрешено только одному из вас, засранец! И Кицураги уже пьян!
Откровенно говоря, путь до квартиры Гарри немного размыт: яркий солнечный свет освещает мотокареты, на улице полно людей – разве они не должны быть на работе? – и Гарри стоит так близко к тебе. Вдруг чьи-то пальцы хватают тебя за руку и тянут назад, когда мимо проносится мотокарета. Ты под кайфом, обезболивающее подействовало. И ты всё ещё пьян. Гарри помогает тебе подняться по лестнице в его квартиру, обнимая тебя за талию, дышит прямо тебе в ухо, и на этот раз ты не отталкиваешь его.
– Не знаю, почему меня так накрыло, – говоришь ты, когда Гарри помогает тебе сесть на диван.
– Готтлиб дал тебе отменный коктейль, – отвечает он. Возникает пауза, словно он переваривает какую-то информацию. – 62% выдержанной в Серости водки, 35% чистого этанола, 3% полироли для мебели.
– Полироль для мебели? – переспрашиваешь ты.
– Ага, – говорит Гарри. – Думаю, он там нужен, чтобы нейтрализовать вредоносное воздействие этанола. Ну, знаешь, средство для снятия краски и полироль для мебели отлично нейтрализуют друг друга.
– Средство для снятия краски? – ты должен быть более встревоженным, чем звучишь. Но тебе сейчас сложно чувствовать что-либо, кроме ранения и комфортного дивана Гарри. Ты знаешь, что утром болеть будет сильнее, но сейчас всё не так уж плохо. Поэтому Гарри это так нравится? К своему ужасу, который сейчас запрятан где-то глубоко, ты слышишь, как задаёшь Гарри этот вопрос.
– Почему мне нравятся… эм, «расслабляться»? – Он подмигивает тебе, снова стреляя пальцами-пистолетами.
В тебя сегодня слишком много стреляют. Ты прямо весь как решето. Он садится на подлокотник дивана, упираясь предплечьем в спинку и нависает над тобой. Ты запрокидываешь шею, чтобы посмотреть на него. Он совсем близко, от него пахнет потом, дезодорантом, старой одеждой в стиле диско и чем-то, что под всем этим… просто Гарри.
– Ну… это помогает.
– Вам очень больно, детектив? – Спрашиваешь ты и кладёшь руку ему на колено.
Он смотрит на твою ладонь, словно завороженный, облизывает губы и пытается что-то сказать. Ничего не получается, и он пытается снова.
– Постоянно, – наконец говорит он. Твои пальцы сжимаются на его ноге, словно без твоего согласия. Он быстро поднимает на тебя взгляд, но ты не понимаешь, что он означает.
Нет, ты понимаешь. Ты пьян, но не настолько. Он спрашивает разрешения. Каким-то образом он понимает что-то по твоему лицу и протягивает руку. Гарри кладёт свою ладонь поверх твоей – она больше и немного потная. Его пальцы скользят между твоими. Неизвестно, сколько вы сидите так – ты теряешь чувство времени. Тебе кажется, что это может быть эффект от наркотиков. Но это приятно. Плечо пульсирует там, где оно прижато к дивану, но это ничего. Ладонь Гарри на твоей руке, его большой палец трёт внутреннюю сторону твоего запястья. Его дыхание учащённое, а твоё поверхностное и медленное, будто искусственное.
– Ким, – говорит он над тобой тихим низким голосом, и ты понимаешь, что твои глаза закрылись.
– Кхм? – говоришь ты. Или пытаешься сказать, или, по крайней мере, поднимаешь бровь так, что это значит «кхм?»
– Пойду постелю чистые простыни на кровать, ладно? Это будет здорово, правда? Ты сможешь прилечь. – Его большой палец снова проводит по твоему запястью.
– Мне и здесь хорошо, – хочешь сказать ты, но не можешь вымолвить ни слова.
Ты ощущаешь такую тяжесть во всём теле, тебе трудно двигаться и говорить. Ты чувствуешь, как он поднимает твою руку, а потом… щетину его усов. Влажные, потрескавшиеся губы на тыльной стороне твоей ладони. Такое мягкое прикосновение. Затем он возвращает твою руку тебе на колени и поднимается – его тень исчезает, тёплое послеполуденное солнце проникает сквозь окно и освещает тебя. Ты слышишь, как Гарри роется в шкафу и что-то напевает себе под нос. Это так знакомо, и ты пытаешься зацепиться за этот момент, но сознание покидает тебя.
≠ ≠
Тебе исполняется сорок четыре.
Это странный возраст. Каждый день рождения после возраста смерти твоих родителей – 26 и 27 лет – был странным. Большинство из них проходили в одиночестве, за редкими исключениями. Ты никому не рассказываешь и никак не празднуешь, разве что позволяешь себе две сигареты за день. Первую – утром на балконе, стоя босиком и обнимая себя одной рукой, вдыхая прохладный свежий воздух. Никотин проникает под кожу, разливая приятный заряд, который заставляет тебя двигаться. Заставляет тебя сказать, как только Гарри входит в участок:
– Детектив! У нас уже три вызова, идёмте.
Он прищуривается, глядя на тебя, как будто пытается что-то понять. Ты ждешь его, затаив дыхание, сердце в груди колотится, но Гарри лишь пожимает плечами.
– Хорошо, Ким, – говорит он.
Ты не разочарован. Твой день рождения ничего не значит ни для кого, кроме тебя. Да и для тебя самого он не имеет сакрального значения. К тому же, Гарри не умеет читать мысли. Ты отлично проводишь день – умудряешься пообедать в любимом кафе, где подают твой любимый овощной сэндвич, а ваши с Гарри ноги соприкасаются под столом. Ты даже заканчиваешь работать вовремя, хотя внутри признаёшь, что даже хотел бы задержаться.
Гарри поворачивается к тебе, когда вы прощаетесь – тебе нужно сесть в Кинему, а ему пойти домой пять кварталов. Ты рассматриваешь идею совместного ужина, но… это же будет глупо. Детектив уже и так провёл с тобой весь день, а если ты расскажешь ему о дне рождения, он наведёт шороху. Возможно, даже будет настаивать оплатить ужин. Нет уж. Ты не спрашиваешь. Ты плотно пообедал, так что ты приготовишь себе небольшой омлет и займёшь время чем-то другим.
– До встречи, детектив, – говоришь ты.
– Пока, Ким! – Отвечает Гарри. Он оборачивается и смотрит тебе вслед, осеннее солнце освещает его, словно бронзовую статую. Это просто нелепо. Ты мотаешь головой и садишься в Кинему.
Ты раскуриваешь вторую сигарету в ванной и выпиваешь пол бутылки вина. Другую половину ты допиваешь на диване, закинув ноги в носках на журнальный столик. Ты пытаешься разгадывать кроссворд, но это сложно – слова ускользают от тебя каждый раз, когда ты близок к ответу. Невозможность сконцентрироваться раздражает. На фоне тихо играет радио Погода ФМ – человеческий голос, как будто ты не один в этой комнате. Ты косишься на телефон один раз, потом второй…
– Ах, да пошло оно всё, – говоришь ты вслух, и резкий звук твоего голоса в тихой квартире пугает тебя. Ты склоняешься над телефоном и снимаешь трубку.
Два гудка, а затем он отвечает:
– Алло?
– Кхм. Гарри, это я.
– Ким! – Он пьян, это слышно по его голосу. Не сильно, но достаточно. Он звучит тише, медленнее, с хрипотцой.
«Кто я такой, чтобы осуждать?» – думаешь ты и допиваешь свой бокал. Зажав телефон между ухом и плечом, ты с хлопком выдёргиваешь пробку из новой бутылки.
– Ким, ты что, пьян?
– Нет, я выпиваю, есть разница. – Ты сосредоточенно наполняешь бокал.
– Я всегда так говорю. – Удивлённый смешок.
– Неужели?
– Ну, не совсем. А что за повод?
– Сегодня, – говоришь ты, салютуя бокалом своей пустой квартире, – мой день рождения.
– Не может быть! – В его голосе слышится отчаяние.
– Может, – ты хмуришься. – Я точно не терял память.
– Ты не... почему ты ничего не сказал?
– Это не так уж важно, детектив. К тому же, я думал, вы узнаете как-нибудь. Иногда вы просто откуда-то знаете такие вещи. Или вы могли бы прочесть это в моём досье.
– Это вторжение в личную жизнь, Ким!
И это говорит человек, которого ты застал за подменой ящика из твоего рабочего стола, где ты хранишь перчатки для Кинемы на ящик с кучей нижнего белья. Гарри тогда просто выпрямился и одарил тебя виноватой улыбкой.
– Ким, мне так жаль, – он действительно звучит расстроенно, ты хмуришься.
– Не стоит, всё в порядке. У меня был идеальный день.
– Правда?
– Правда, – отвечаешь ты.
Воцаряется тишина, ты пьёшь и слышишь, как он тоже делает глоток.
– И не стоит дарить мне подарки, детектив.
Он стонет в трубку.
– Ну вот, а я уже приготовил тебе подарок, где-то месяц назад. Он просто идеален, Ким. Хочешь узнать, что это?
Что-то головокружительное и лёгкое просыпается у тебя в груди. Прямо как в аэростате.
– Нет, иначе вы испортите сюрприз.
– Любишь сюрпризы, Ким?
Ты задумываешься на секунду – обычно нет, но иногда…
– Хех, например то, как ты встретил меня или эм, фазмида? Или как та потайная дверь в старой школе, которую мы осматривали на прошлой неделе? Ты был так воодушевлён.
– И правда, – признаёшь ты.
– Это было д-довольно кру…круто, – заикается он.
– Да, это действительно было круто.
– Эй, Ким?
– Да, Гарри?
– Мы сейчас как будто выпиваем вместе, чтобы отпраздновать твой день рождения.
– Похоже на то.
– С днём рождения, Ким, – говорит он тихим низким голосом тебе в ухо.
– Спасибо, Гарри.
Вы оба делаете глоток.
На следующий день он дарит тебе подарок – сборник песен, который он лично записал прямо со Спидпанк ФМ. Он озаглавил его «ВОТ ЧТО Я НАЗЫВАЮ СПИДПАНКОМ», – название растянулось на передней и задней сторонах кассеты его дремучим почерком. Он улыбается тебе той щенячьей улыбкой, которая иногда появляется, когда он особенно доволен собой. Что-то сжимается в твоём горле на мгновение. Ты не можешь дышать, твои пальцы сжимают кассету.
– Давайте послушаем её, – говоришь ты и вставляешь кассету в проигрыватель Кинемы. Когда начинается первая песня, оконные стёкла дребезжат от громкого звука, и Гарри громко смеётся от восторга. Ты улыбаешься так сильно, что лицу становится больно. – Поехали, спидпанк.
Ты стартуешь вперёд, к своему первому сегодняшнему делу, чувствуя себя будто в полёте, когда взмываешь над городом по автостраде 8/81.
≠ ≠
Осенью ты решаешь, что сделаешь это. Поговоришь с Гарри обо всём, что происходит между вами. Эти мимолётные взгляды, которые длятся дольше, чем нужно. То, как ты тянешься дотронуться до его плеча, и он издаёт полувздох, прежде чем твоя рука коснётся его. То, как ты оборачиваешься, и он всегда стоит так близко, что может наступить тебе на пятки. То, как он всегда приглашает тебя к себе в гости и бросает этот короткий взгляд, говорящий: «пожалуйста, Ким».
Ты, знаешь ли, рискуешь. И в профессиональном плане, и в личном. Конечно, ты почти уверен, что Гарри бисексуал, но что, если нет? Что, если ты просто слишком одинок и отчаялся, пытаясь прочесть между строк? Что, если его это разозлит? Это одна из причин, по которой ты говоришь с ним по телефону, а не лично. Что, если он донесёт на тебя? Что, если он попросит назначить ему нового напарника?
В участке уже шутят о количестве напарников, которых сменил лейтенант Дюбуа. Двадцать пять за последние восемнадцать лет. Ты изо всех сил стараешься не осуждать его. Ты же знаешь, каково это. Напарники приходят и уходят, иногда не по твоей вине. С офицером Викмаром, вероятно, это всё же была ошибка Гарри, как и в случае с пол дюжиной других, о которых ты слышишь разные истории. В участке все поздравляют тебя с тем, что ты продержался целых полгода. Сегодня тебе даже принесли торт. Ты считаешь это дурным тоном, но они также приурочили торт к шести месяцам со дня возвращения Гарри. Он подходит к тебе и говорит, прислоняясь к твоему плечу:
– Думаю, ты это заслужил, верно, Ким?
– Детектив, здесь нечего заслуживать, – натянуто отвечаешь ты.
Он поворачивается к тебе, почти прижимая тебя к столу, смотрит тебе в глаза сверху вниз.
– Ну… в любом случае, спасибо, что терпишь меня.
Этот его короткий смешок, когда он самоуничижительно к тебе относится. Иногда это бывает даже очаровательно, но чаще всего это просто раздражает.
– Мне нечего терпеть, детектив, - произносишь ты. – Кроме разве что диско в любое время дня.
– Ким, ты же обожаешь диско! – Он делает вид, что отшатывается, прижимая руку к груди, словно поражён до глубины души.
– Это создаёт помехи для радиосвязи, – говоришь ты. – И это неподобающая музыка во время преследования подозреваемых.
– Нет-нет, именно так всё и работает! – восклицает он. – Представь, что тебя преследует РГМ на супермощной Кинеме, – он шевелит бровями, глядя на тебя, – из которой играет диско. Это устрашает.
– Не могу с этим не согласиться, детектив.
Ты понимаешь, что идёшь на риск – и на очень большой. Ты всегда заранее всё просчитываешь, прежде чем рисковать, и ты думаешь... думаешь...
Ты думаешь, что у Гарри к тебе есть чувства. Нет, ты это знаешь. Ты же чёртов детектив, в конце концов. Ты можешь расследовать, верно? Так что ты ведёшь расследование о том, испытывает ли Гарри к тебе нечто большее, чем товарищество, партнёрство или дружба.
И что ты сам испытываешь к нему.
Для начала, ты напиваешься. Идёшь в «le Cerf» – и на этот раз это действительно бар гомосексуального подполья, ты выпиваешь три виски подряд. Наблюдаешь за разными мужчинами там и думаешь: «а почему бы и нет?» После первого стакана это кажется отличной идеей. После второго ты уже не так уверен. А после третьего идея снова кажется потрясающей. Ты встаёшь со стула, стараясь контролировать свои движения, расплачиваешься, выскальзываешь за дверь и идёшь домой.
Ты обдумывал это неделями. Ты презираешь трусость, но также ты презираешь и самообман, а риск так никогда и не сказать ничего довольно велик. Так что если ты сделаешь это вот так – напьёшься до состояния «оранской храбрости», если сделаешь это по телефону – у тебя будет хотя бы полшанса.
Ты набираешь номер, сердце колотится в груди так сильно, что рука начинает дрожать. Ты напрягаешь её, чтобы успокоиться, и это помогает, даёт хоть какую-то возможность сосредоточиться. Вероятно, Гарри даже нет на месте, и ты повесишь трубку, не оставив сообщения, и никто, кроме тебя не узнает об этой маленькой оплошности. Набрав последнюю цифру номера, ты садишься на край кровати и делаешь глубокий вдох.
– Дюбуа, – говорит он.
– Гарри, – отвечаешь ты. – Я хотел поговорить с тобой кое о чём.
– Эм… хорошо. – Пауза, словно в его мозгу крутятся шестерёнки. – Это ведь не разговор в стиле «дело не в тебе, а во мне», правда? Потому что у меня такое уже было. Кажется. Это было совсем не весело.
Ты можешь представить, как он потирает подбородок. Твои брови хмурятся.
– Нет. Вовсе нет, это не такой разговор.
Ты прикуриваешь сигарету всё ещё дрожащей рукой. Ты не понимаешь, что с тобой. Что происходит? Ты разваливаешься на части.
– Погоди, Ким, я сейчас… – Шорох, вспышка света, глубокий вдох и выдох прямо тебе в ухо. – Как будто мы курим вместе!
Его слова звучат бодро. Лёгкие внезапно сжимаются так сильно, что ты не можешь дышать. Что-то поднимается к горлу – невыносимая печаль.
– О чём ты хотел поговорить, Ким? – Радостно спрашивает он, а затем добавляет. – Что не так? Что-то случилось?
Но это же просто смешно. Что ты вообще собираешься ему сказать? Гарри, я так тобой восхищаюсь… офицер, вы когда-нибудь задумывались о… может быть, вы размышляли о «подполье» снова…
Или ещё более нелепое: у меня к тебе некоторые… чувства. Какие именно? Такие, когда хочется позвонить ему после работы. Такие, когда раньше лучшая часть дня заключалась в вечерней сигарете, а теперь – в том, чтобы каждое утро приходить в участок и видеть, как детектив смотрит на тебя...
Или ещё хуже – любовь? Это как иностранный язык для тебя. Ты не был «влюблён» почти десять лет. Это абсурдный сантимент, который имеет значение лишь для богатеньких детей с книгами сказок. Или для диско-песен, которые Гарри слушает в Кинеме долгими ночами, полными огней. Всё это не для тебя. Тебе остаются только тёмное подполье, пустая квартира, бесконечные бланки, заполненные в трёх экземплярах, пока руку не сводит судорогой. Беспросветность.
– Ким…? – Снова спрашивает Гарри, его голос звучит так тихо. Ты заставляешь его нервничать, а это полная противоположность тому, чего ты изначально хотел. Ты должен сказать хоть что-то, сейчас же.
– Я... эм... простите, детектив. Я звонил, чтобы поговорить с вами об одном деле, но... кажется, я потерял мысль. Прошу меня извинить.
– Ничего страшного, Ким, – говорит Гарри, но в его голосе что-то есть. Он звучит до странности мягко.
«Какое дело, какое дело», – ты судорожно пытаешься вытащить хоть что-то из головы. О, как насчёт Дела о Замороженной Женщине? Кажется, Гарри почему-то убеждён, что та женщина – некий криптид.
– Замёрзшая женщина? – то ли спрашиваешь, то ли утверждаешь ты.
Это подлый трюк. Тебе плохо, тебя терзает чувство вины, а выпитый алкоголь разлагается в желудке. Ты сворачиваешься калачиком на боку и слышишь голос Гарри:
– А! Я читал о таких криптидах, их называют йети…
«Конечно, читал», – думаешь ты с нежностью, которую не можешь не испытывать. Это ведь не просто симпатия, правда? И вот ты слушаешь, а голос детектива льётся тебе в ухо, заполняя всё пространство твоего разума.
≠ ≠
На следующее утро раздается звонок.
Ты замираешь и смотришь на телефон. Ты сидишь на диване, пьёшь кофе и читаешь газету, стараясь не думать о вчерашнем вечере. О том, как ты чуть не испортил всё, и как тебе всё же удалось сохранить контроль. Ты пытаешься читать заголовки, но они ускользают от тебя – сложно сосредоточиться. Балконная дверь слегка приоткрыта, прохладный воздух проникает из спальни в гостиную. Сегодня прекрасный день, потому что это суббота. Гарри позвонит тебе сегодня вечером, ты уверен в этом.
Но кто-то звонит тебе прямо сейчас. Неожиданные звонки никогда не приносят добрых вестей. Ты лихорадочно думаешь, кто это может быть – скорее всего, из полицейского участка. Второй вариант – спам-звонок. Ещё это может быть Гарри, но вы не так давно разговаривали. Так что это маловероятно, если только у него не случилось что-нибудь. Ты ставишь чашку с кофе на стол и поднимаешь трубку.
– Кицураги.
– Ким, я влюблён в тебя, – тут же выпаливает Гарри.
– Я… что?
– Да, – говорит он, прерывисто вздыхая. – Я, эм… много думал об этом, я потратил восемнадцать часов на этот мозговой проект. Наверное, тебе сейчас не обязательно слушать полную версию…
«Но я хочу», – думаешь ты.
– Так вот, эм… Знаю, я мало что помню о любви и, кажется, мой предыдущий опыт был неудачным, так что, наверное, мне не стоит даже пытаться… Может, было бы безопаснее, если б я этого не делал? Но я пытался, Ким, и ничего не могу с собой поделать.
– Да, – говоришь ты. – Так уж это устроено.
У тебя слегка кружится голова. Неужели это происходит на самом деле? Ты сидишь на диване с газетой на коленях, и Гарри тихо шепчет тебе на ухо, что любит тебя. Ты смотришь на тот же осенний свет, который видел на полу каждую осень последние двенадцать лет. И вот Гарри говорит, что любит тебя.
– Тебе не обязательно сейчас отвечать, – шепчет он тебе на ухо, хотя по тревожному тону его голоса совершенно ясно, что он хотел бы, чтобы ты что-то ответил. Что угодно. – Просто мне показалось, что… может быть, ты собирался что-то сказать вчера вечером.
– Я и правда собирался, - ты прочищаешь горло. – И я…
Ты не можешь признаться ему в любви. Это абсурд. Ты едва знаешь этого мужчину. Ты просто… слишком привязался. Вот и всё. Тебе нравится проводить с ним время. Ты думаешь о нём, когда его нет рядом. Ты думаешь о том, что скажешь ему и крутишь эти мысли в памяти всю ночь, пока не увидишь его снова. Ты думаешь о том, каким он был бы в постели. Ты безоговорочно доверяешь ему. Ты готов за него умереть.
– Гарри, – произносишь ты, сделав глубокий вдох. – Я еду к тебе.
– Хорошо, – говорит он, и ты слышишь это в его голосе – надежду, страх, а затем улыбку. – Я буду ждать здесь.
Нужно просто заставить себя повесить трубку, но это так сложно. Тебе нравится слышать его голос здесь, прямо на ухо, так близко.
– Мне стоит завести рацию, – внезапно говорит он. – Чтобы я мог говорить с тобой, пока ты едешь в Кинеме.
– В этом нет необходимости, – со смешком отвечаешь ты. – До тебя всего двадцать семь минут езды.
Двадцать четыре, если срезать путь через Гавань до Сен-Жермен. Ты уже знаешь этот путь наизусть.
– Увидимся через двадцать четыре, – говорит он. – Тебе лучше сначала повесить трубку.
– Детектив, – отвечаешь ты с наигранным упреком, – не глупите.
– Ладно, – говорит он голосом, которым обычно открывает людей. – Тогда клади трубку.
– Я вешаю трубку, – говоришь ты, но делаешь это медленно. Твоя рука осторожно подносит трубку к телефону. Когда она приземляется и щёлкает, ты чувствуешь, как что-то гудит внутри тебя, разрастаясь от ладони через руку к груди. Затем ты хватаешь куртку, ключи и выходишь из квартиры. Двадцать четыре минуты. Лучше не заставлять его ждать.
Примечания автора:
Название и эпиграф взяты из пьесы Фрэнка О’Хары «Those Who Are Dreaming: A Play About St Paul». Фрагменты песен взяты из песни Донны Саммерс «I Feel Love».