Work Text:
Хёнтак прижимает к скуле пакет со льдом, морщась от боли.
Всё тело с ног до головы ощущается как один большой синяк. Голова кружится, в ухе звенит, ребра ноют, на разбитых губах запеклась кровь.
Колено... об этом лучше не думать.
Хёнтак моргает несколько раз, чтобы сфокусироваться на лице Баку, стоящего напротив. Гнев в его глазах настолько осязаемый, что Хёнтак уверен, что мог бы его потрогать — невидимое грозовое облако окружает Хумина, предвещая близкую бурю.
– Ты же не собираешься его убить? – на всякий случай спрашивает Хёнтак, передвинув пакет со льдом на другую половину лица. – Не то чтобы я переживал за Сондже, просто не планировал ближайшие десять лет носить тебе передачки в тюрьму.
Он улыбается, пытаясь разрядить обстановку, но Баку только сильнее хмурится, не реагируя на подкол, и достаёт мазь из аптечки.
– Я серьёзно, Баку, – говорит Хёнтак. – Всё не так страшно, как выглядит. И вообще, я ему тоже пару синяков оставил. Так что всё не так плохо, как могло бы быть.
Конечно же он безбожно врёт. Хёнтаку больно даже дышать, потому что он пропустил слишком много ударов по корпусу. Сондже был быстрее и сильнее. Он был жестоким ублюдком и знал, как ударить побольнее и потравматичнее. От металлической сетки, к которой он отбрасывал его раз за разом у Хёнтака, кажется, остался узор на спине. Хотя ни один из прицельных ударов Сондже не задел его так сильно, как предательство собственного тела.
С момента получения травмы он бил только левой ногой, потому что правая потеряла былую подвижность, несмотря на терапию. Но до травмы удары правой были его коронными. Наверное поэтому в пылу драки, пропустив пару ударов в голову и страстно желая ответить тем же, он забыл, что уже несколько лет как не является восходящей звездой тхэквондо.
Забыл, что больше не бьёт правой ногой.
Удар так и не достиг головы Сондже – Хёнтак всем телом рухнул на бетон крыши, как подкошенный. На лице Сондже отразилась мимолётная растерянность, но затем его накрыло понимание и он рассмеялся. Хёнтак почувствовал, что краснеет – нахлынувшие шок и стыд ошпарили его кипятком, оставив болезненный ожог на сердце.
Он не был уверен, что этот ожог когда-нибудь сойдёт – невидимый след от пережитого унижения быль столь же неизгладимым, как и шрам от операции на его колене. След, не позволяющий забыть, что как прежде уже никогда не будет.
Пощёчины, которые он позже получал на камеру, были и в половину не такими унизительными.
— Снимай толстовку, — хмуро говорит Хумин. — Нужно обработать твои синяки.
В ближайшие пару дней госпоже Го сына было лучше не видеть, так что он привёл его к себе. Разрешение на ночёвку та дала без вопросов – Хумин сам часто оставался у них, и это не показалось ей подозрительным.
Так что сейчас Хёнтак сидит на его кровати без толстовки, а Хумин мрачно сканирует его глазами, оценивая масштабы повреждений.
Его прикосновения — нежные, почти невесомые — контрастируют с сердитым выражением лица, и Хёнтак чувствует что-то среднее между неловкостью и волнением. Будто в его грудь залетела бабочка и теперь щекочет изнутри своими хрупкими трепещущими крылышками. Будто это не привычное дело — сидеть без футболки перед своим лучшим другом и видеть своё отражение в его зрачках.
— Лёд начал таять, – сообщает он Хумину, отнимая пакет от лица. — Надо в морозилку отнести, я сейчас.
— Сиди.
— Я быстро.
— Сиди, я сказал.
Баку давит ему на плечо несильно, но безаппеляционно, не позволяя встать.
Возможно, сейчас самое время признать, что тает в этой комнате не только лёд, но Хёнтак отгоняет эту мысль, как назойливую муху.
— Как скажете, доктор Пак, – ухмыляется он. — Надумал поступать в медицинский?
— Ага, на ветеринара, – отвечает Баку.
— Эй! Ты на что это намекаешь?
Баку прячет улыбку в уголках губ, но Хёнтак видит, что его глаза теплеют, и наконец расслабляется. Убийство Сондже откладывается, а вместе с ним и тюрьма — значит, можно жить дальше. Туча, нависшая над их головами, проплыла мимо, так и не разродившись дождём. Она всё ещё грохочет где-то вдали, но с каждой минутой всё менее и менее грозно.
— Будем в обнимку сегодня спать?
— А ты знаешь какой-то другой способ поместиться вдвоём на одноместной кровати? — приподнимает брови Хумин.
— Для медведя вроде тебя любая кровать будет одноместной, — ухмыляется Хёнтак. — Когда ты только успел так вымахать?
— Я не виноват, что кто-то остановился в развитии.
— Это я-то остановился в развитии, мистер IQ-99?!
— Сколько раз повторять, мне просто не хватило времени! И я имел в виду в телесном развитии.
— Каком ещё телесном развитии, придурок? Никто так не говорит!
— А как надо?
— Хотя бы "в росте", дубина!
— Так, больной, — притворно хмурится Хумин, — если вы сейчас же не перестанете оскорблять лечащего врача, я буду вынужден взять вас на удушающий.
Хёнтак улыбается и поднимает ладони в знак капитуляции.
— Как скажете, доктор Пак. Но ты ещё долго будешь мазь на меня переводить? Тюбик почти закончился.
— Я не виноват, что ты выглядишь как одна сплошная гематома, — беззлобно огрызается Хумин.
И практически сразу мрачнеет.
"На самом деле я виноват в этом, — без труда читает Хёнтак на его лице. – Ты снова пострадал из-за меня".
— Не надо, Баку, — просит он, касаясь чужого предплечья. — Не начинай это.
— Прости меня, — отвечает Хумин. — Я опять опоздал.
Он понуро опускает голову, как большая провинившаяся собака, и сердце Хёнтака сжимается от боли и щемящей нежности.
— Знаешь, Баку, я передумал, — говорит он задумчиво, поглаживая его по руке.
В глазах Хумина отражается немой вопрос, и Хёнтак расплывается в улыбке.
— Давай ты всё-таки убьёшь Сондже. А я — Бэкджина. Вместе сядем в тюрьму. Как тебе идея?
С губ Хумина срывается удивлённый смешок.
— И это я ещё придурок?
— А что, по-моему отличный план.
Пакет с расстаявшим льдом шлёпается на пол. Хумин накрывает его рот своим так стремительно, что Хёнтак даже не успевает удивиться.