Work Text:
— Баку! Я знаю, что ты там! Сейчас же открывай! Пак Хумин!
Хёнтак колотил в дверь как сумасшедший. Если бы он мог вырвать её с корнем голыми руками, он бы сделал это, не раздумывая о последствиях, но в их компании только Баку обладал достаточной силой для подобного вандализма.
Однако его сейчас не было рядом, и в этом, собственно, и заключалась главная проблема.
Он не отвечал на звонки, не появлялся в школе, и слухи о том, что у Бэкджина теперь новая правая рука, расползлись по окрестностям, как тараканы.
Хёнтак больше не мог нормально спать — его снова начали мучить кошмары.
Он раз за разом переживал тот злополучный вечер, когда Бэкджин ломал ему колено, наблюдая за его мучениями с мрачным торжеством в глазах. Но его сны отображали реальность искажённо — в них среди парней из Союза был Баку. Хёнтак тянул к нему руку и умолял помочь, но тот не реагировал, только смотрел, и в этот момент его глаза были такими же безжалостными, как у Бэкджина.
Хёнтак просыпался с чувством нервного напряжения во всем теле и заснуть обратно уже не мог, потому что от мысли, что Баку снова будет смотреть на него так, будто их ничто не связывает, у него болезненно сжимался желудок.
Иногда ему снилось, что Баку убил человека и сел в тюрьму.
Хёнтак смотрел на его мрачное лицо сквозь толстое стекло в комнате для посещений, и мёртвая тишина сдавливала их тисками, потому что Баку угрюмо молчал и Хёнтак тоже не мог вытолкнуть из себя ни слова из-за скованного спазмом горла, только сжимал в руках телефон до белеющих костяшек. Во сне он отчётливо понимал, что их прежняя жизнь закончилась. В глубине глаз Баку он видел незнакомый жадный блеск, от которого по спине ползли мурашки. Это был взгляд зверя, смаковавшего воспоминание о тёплой крови, заполнившей его рот.
Баку убил человека, и ему понравилось.
В самых ненавистных снах Баку ломал Хёнтаку ногу вместо Бэкджина.
Когда это приснилось ему в первый раз, он проснулся от того, что его сильно трясли за плечи. В темноте бледное испуганное лицо матери казалось призрачным. Она сказала, что он страшно кричал во сне. Хёнтак хотел успокоить её, ответить, что всё в порядке — и сделал бы так, если бы она не застала его врасплох, но хруст сломанной кости ещё трещал в ушах, и образ Баку, глядящего на него сверху вниз с равнодушной злобой, так живо стоял перед глазами, что он просто не мог притворяться.
Впервые с момента операции он плакал так горько и безутешно — навзрыд, содрогаясь всем телом — и никак не мог успокоиться.
Мама просидела с ним до утра. Она гладила его по голове, как маленького, негромко пела старую колыбельную, и вышла из комнаты только тогда, когда эмоциональное опустошение наконец сморило его, и он провалился в глухой сон без сновидений до пронзительной трели будильника.
В школе Хёнтак пытался сохранять видимость спокойствия, но над Ынчаном будто бы нависла туча, и это отражалось на лицах всех учеников. Стало тихо, и какая-то горечь чувствовалась на языке, будто кто-то курил в помещении, и едкий сигаретный дым пропитал стены и одежду, оставив отпечаток серости на всём, что их окружало. Хумина не хватало не только ему — он образовал пустоту своим уходом, и как бы по-разному не относились к нему ынчановцы, ощущение, что в их школе рухнула стена и больше никто не может чувствовать себя в безопасности, было общим.
Хёнтак следил за порядком по мере возможности, улыбался Джунтэ и приглядывал за Шиыном, но огромная дыра в его груди с каждым днём становилась всё больше. Кошмары, мучившие его по ночам, были такими реальными, что он начал бояться, что однажды они подменят ему воспоминания. Боялся, что, когда он снова встретит Баку, его взгляд будет таким же холодным и пустым, как у Бэкджина. Боялся, что Баку скажет, что их больше ничего не связывает, и легко ударит его, если Бэкджин прикажет ему сделать это.
Было очевидно, что конец его кошмарам может положить только возвращение Баку. Поэтому две недели спустя, проснувшись посреди урока алгебры, он решил, что больше не намерен быть благоразумным. И, проследив, чтобы Джунтэ пошёл на допы с Шиыном, а не увязался за ним, отправился прямо в логово Союза.
Прокараулив два часа возле мастерской, но так никого и не встретив, он потерял терпение, и начал звать Хумина и колотить в дверь. Хёнтак делал это так долго, что рука начала болеть, но никто ему так и не открыл. Темнота тем временем подкралась незаметно. Находиться на вражеской территории становилось всё более и более опасно, но он не намерен был уходить с пустыми руками. Только с Баку — даже если пришлось бы выволакивать его за шкирку.
Внезапно до ноздрей Хёнтака донёсся запах сигаретного дыма, и неприятное предчувствие заставило внутренности сжаться. Он резко обернулся и увидел ухмыляющегося Сондже, стоящего всего в нескольких метрах от него.
Сердце пропустило удар, и по спине побежали мурашки.
Сондже затянулся, и кончик сигареты на миг вспыхнул ярко-оранжевым огоньком в темноте.
— Слышал, твой муженёк теперь в Союзе, — сказал он. — Этот ублюдок, Бэкджин, всё-таки получил, что хотел.
В его движениях сквозила хищная ленца. Он приближался медленно, но неотвратимо, и сигаретная горечь становилась всё удушливее по мере его приближения. Болезненное напряжение охватило всё тело Хёнтака, превращая его в сжатую пружину. Он успел хорошо изучить повадки Сондже и потому видел, что тот пришёл не драться, но Сондже был на то и Сондже, что от него можно было ожидать чего угодно. Его настроение менялось так быстро, что прогнозировать его действия было просто бессмысленно. Хёнтак готов был поспорить, что тот сам никогда не знал, что выкинет в следующую секунду.
Сондже остановился напротив и выдохнул дым ему в лицо. Хёнтак закашлялся, и гнев заклокотал в его груди, отгоняя инстинктивный страх. В этот момент Хёнтак был даже благодарен бесцеремонности Сондже — ненавидеть его было гораздо приятнее, чем бояться.
— Что ты тут забыл? — спросил он, разогнав облако дыма ладонью. — Разве Бэкджин не выкинул тебя на улицу, как только ты стал ему не нужен?
Глаза Сондже зло блеснули за стёклами очков, и кривая усмешка наползла на лицо — совсем как в тот день, когда Хёнтак спросил его, весело ли быть приспешником Бэкджина.
Злить Сондже было определённо плохой идеей, особенно сейчас, когда он находился на территории Союза совершенно один, но Хёнтак просто не мог отказать себе в удовольствии задеть его. Бэкджин был такой же больной темой для Сондже, как Баку для него самого, и это могло бы показаться ироничным, если бы Хёнтак не презирал саму мысль о том, что они с Сондже могут быть хоть в чём-то похожи.
— Ты ещё не понял, что его тут нет? — спросил Сондже.
— Что?
Он резко подался вперёд, и Хёнтак инстинктивно отпрянул от оказавшейся рядом с лицом сигареты, стукнувшись лопатками о дверь мастерской. Ухмылка Сондже стала шире.
— Этого тупицы, твоего любовника, нет здесь. Никто тебя не защитит. Ты совсем один, как в ту ночь, когда он не пришёл тебе на помощь. Мне напомнить, чем всё закончилось?
Хёнтак упёрся предплечьем в его грудь, пытаясь удержать на дистанции, но Сондже был уже весь целиком в его личном пространстве, будто пытался заползти ему под кожу.
Слишком близко для удара ногой.
Слишком близко для того, чтобы не задыхаться от въедливого запаха сигарет.
Слишком близко, чтобы не провалиться в свой главный кошмар сквозь порталы его зрачков.
Фантомная боль проткнула колено острой спицей. Удушливая темнота, сгустившаяся, вокруг них, обросла глазами, совсем как тогда, на баскетбольной площадке, когда Союз окружил его со всех сторон, отрезав пути к отступлению. Хёнтак снова чувствовал себя добычей, загнанной в угол стаей волков. Вожак уже оскалил клыки, чтобы разорвать ему горло, а он сидел на земле, истекая кровью, и смотрел в его голодные звериные глаза, ожидая скорой смерти, не в состоянии даже пошевелиться.
Сондже сжал руку в его волосах, выдернув из воспоминаний. Кончик сигареты замаячил в опасной близости от левого глаза Хёнтака, предупреждая, что лучше не делать опрометчивых движений.
— Ты мне так и не ответил тогда, — острая улыбка разрезала лицо Сондже лезвием ножа. — Как твоё колено?
Хёнтак сжал зубы.
Желание стереть ухмылку с ненавистного лица было настолько сильным, что вытеснило все мысли из головы. Он даже забыл, зачем на самом деле пришёл сюда, забыл о своей решимости положить конец кошмарам и выдернуть Баку из лап Бэкджина. Всё, чего он хотел на данный момент, — увидеть, как Сондже мрачнеет, и уголки его прокуренных губ опускаются. Чтобы Сондже стало так же больно, как ему.
Но рисковать глазом не хотелось, поэтому сначала Хёнтак выхватил из его пальцев сигарету и бросил её на землю.
Сондже приподнял брови, посмотрев на него со снисходительной насмешкой, как на вредного глупого ребёнка.
— Освобождаешь мне руку, чтобы удобнее было тебя бить? Очень заботливо с твоей стороны.
Хёнтак едко улыбнулся. Желчь подкатила к горлу, запузырилась на языке порцией змеиного яда. Он смотрел в глаза Сондже, не моргая.
— Откуда тебе знать, что такое забота? Ты ведь детдомовский.
Слова прозвучали оглушительно, как выстрел в тишине. Они были грязными и тяжёлыми, как камни, лежащие на дне канавы. Они разъедали рот, как кислота. Хёнтак никогда не позволил бы себе сказать их кому-нибудь другому.
Но смотреть, как искажается лицо Сондже, было приятно.
Тот больше не улыбался. В его глазах не осталось снисходительной насмешки — только чистая концентрированная злоба. А за ней — космическая пустота.
Негласное правило гласило, что в присутствии Сондже нельзя делать трёх вещей: долго смотреть ему в глаза, ругать Бэкджина и упоминать его родителей. За первое били, за второе калечили. О тех, кто решался на третье, никто ничего не слышал.
Хёнтак пошёл ва-банк.
Кулак Сондже пришёлся прямо в солнечное сплетение, выбив воздух из лёгких. Боль была ослепляющей. Левая рука Сондже всё ещё сжимала его волосы, не позволяя согнуться, удерживая в вертикальном положении для ещё одного удара. И ещё одного. И ещё.
Сондже бил прицельно и быстро, как по груше. От удара в челюсть затрещало в голове. Губа лопнула, брызнув кровью на подбородок, как перезрелый томат. Левая половина лица уже горела, обещая стать лиловой к завтрашнему дню. Опухший глаз закрылся.
Попытки достать Сондже не увенчались успехом. Для того, чтобы дать отпор, Хёнтаку нужна была дистанция, но Сондже не позволял ему её выдержать. Он загнал его в угол, как сделал бы это на боксёрском ринге, и методично превращал его в отбивную, пока ноги Хёнтака совсем не перестали его держать.
Рухнув на асфальт, он сплюнул кровь, скопившуюся во рту. От металлического привкуса тошнило, голова кружилась, боль сжимала в раскалённых тисках, делая мучительным каждый свистящий вдох. Тело было тяжёлым и неповоротливым, будто больше не хотело его слушаться.
Сондже присел рядом с ним на корточки и снова схватил его за волосы, вынуждая смотреть на себя.
— Жизнь тебя ничему не учит, ублюдок. Я же сказал, что Баку не придёт на помощь. Ты вообще уверен, что вы друзья? Его никогда нет рядом, когда ты нуждаешься в нём.
Хёнтак молча уставился на него здоровым глазом. Сондже хищно оскалился, но за его злой улыбкой не было веселья, только плохо маскируемые за яростью страдание и безграничное одиночество.
Хёнтаку почти стало жаль его, и мысль об этом — что он способен пожалеть даже человека вроде Сондже — заставила его хрипло рассмеяться, несмотря на вспыхнувшие болью рёбра.
— Что смешного, псина?— спросил Сондже, дёрнув его за волосы.
Сейчас он весь был сплошной оголённый нерв, и это было необычно — видеть его таким уязвимым. Хёнтак лежал у его ног, избитый, но не чувствовал себя побеждённым. И точно не собирался быть милосердным.
— Уверен ли, что мы друзья? Его никогда нет рядом, когда он нужен? Ты точно обо мне говоришь сейчас, а не о себе?
В следующее мгновение Сондже толкнул его спиной на асфальт и уселся сверху, сжав руки на его горле.
— Ты так сильно хотел, чтобы тебя любил хоть кто-то, — просипел Хёнтак, цепляясь за чужие запястья. — Скажи мне, Сондже–я, каково это? Быть брошенным снова?
— Ты грёбанный покойник, — прорычал Сондже.
Его пальцы были точно каменные. Хёнтак пытался оторвать их от своего горла, но тот навалился на него весом всего тела, и с каждой секундой сопротивляться становилось всё тяжелее. Кислород перестал поступать, в глазах потемнело, и инстинктивный страх смерти заставлял тело Хёнтака конвульсивно дёргаться.
Но где-то на задворках ускользающего сознания мелькала радость от того, что его душит Сондже, а не Баку. Потому что все его кошмары были не более, чем искаженными тенями его страхов и не имели ничего общего с реальностью.
Баку не стоял рядом с Бэкджином в ту ночь и не смотрел на него с сверху вниз с безжалостным любопытством. Это был Сондже — всегда Сондже. Преданный Бэкджину, равнодушный к чужим страданиям, жадный до крови. Брошенный мальчик со звериными глазами. Мальчик, способный на убийство.
Его полные ненависти глаза были последним, что видел Хёнтак перед тем, как отключиться.
×
Когда Хёнтак открывает глаза, первое, что он видит — потолок своей комнаты.
Сначала он думает, что ему опять приснился кошмар, но затем сильная ноющая боль во всем теле накрывает его с головой, как волна, и он жалобно стонет.
Слева раздаётся шорох, и Хёнтак поворачивает голову, встречаясь с обеспокоенным взглядом Баку, подскочившего со стула возле его кровати.
— Где болит? Очень больно? Нужна таблетка?
Хёнтак не спешит с ответом. Он всматривается в его лицо жадно, пытаясь обнаружить в родных чертах какие-то необратимые изменения, но Хумин выглядит как большая грустная собака, которую отругал хозяин, и это настолько знакомо, что у него сжимается горло.
— Мне нужно было умереть, чтобы ты пришёл? — спрашивает он надтреснутым голосом.
Он не знает, от чего горло саднит сильнее — от пальцев Сондже или от подкативших слёз.
Глаза Баку влажно блестят и рот жалобно кривится. Хёнтак чувствует себя извергом, но внутри него накопилось столько боли, что он просто не может проживать её в одиночку.
— Какой же ты придурок, — говорит он. — Ты хоть знаешь... как плохо... мне было... без тебя?
Хёнтак не хочет расплакаться, но слёзы душат его, искажая голос до неузнаваемости. Ему приходится делать паузы, чтобы закончить фразу. Слова проталкиваются с трудом, липнут к стенкам горла, царапают нёбо. Ему больно говорить, но молчать ещё больнее.
Баку срывается первым. Он утыкается лбом ему в грудь и начинает рыдать, как ребёнок, сотрясаясь всем телом. Привычно несдержанный в проявлении эмоций, он выражает свою боль с такой самоотдачей, что внутри Хёнтака рушится какая-то стена. Он закрывает глаза, и горячие слёзы начинают струиться по его щекам сплошным потоком.
Нахлынувшее облегчение настолько оглушающее, что у него начинает звенеть в ушах. Только сейчас он понимает, насколько напряжён был на протяжении последних недель. Но теперь он гладит плачущего Баку по голове, и мир снова кажется нормальным.
— Что с Сондже? — спрашивает Хёнтак, когда они оба немного успокаиваются.
Баку отрывает заплаканное лицо от его груди и смотрит на него так, будто Хёнтак только что смертельно оскорбил его.
— Ты сейчас серьёзно? Спрашиваешь меня, что с ним? С тем ублюдком, что чуть не убил тебя?
— Ну... да?
— Го Хёнтак, — сдвигает брови Хумин.
— Я просто надеюсь, что ты не скрываешься от полиции в моём доме, — улыбается Хёнтак. — Но, если серьёзно, ты же не совершил ничего непоправимого?
Баку теснит его на кровати, устроиваясь сбоку. Если бы Хёнтак не был ранен, он бы уже сжал его в своих медвежьих объятиях, но ему приходится сдерживаться, так что он осторожно перекидывает через него руку и утыкается носом в плечо.
Отвечать на глупые вопросы он, естественно, не намерен.
— Баку–я...
— Мгм.
— Пак Хумин.
Баку тяжело вздыхает.
— Ты ужасная заноза в заднице, ты в курсе?
— Кто бы говорил, — фыркает Хёнтак. — Он жив?
— Да, — неохотно отвечает Баку.
— Ты что-то сломал ему?
— Очки.
— И?
— И руки.
Хёнтак начинает смеяться, но тут же охает от боли. Баку приподнимается на локте, обеспокоенно заглядывая ему в лицо.
— Ты не должен был туда приходить, — говорит он после небольшой паузы.
— Ты не должен был уходить от меня, — парирует Хёнтак.
Тень вины падает на лицо Хумина, омрачая его черты, но Хёнтак кладёт ладонь ему на щёку, отвлекая от молчаливого самобичевания.
— Знаешь, Сондже спросил меня, уверен ли я, что мы с тобой друзья. Сказал, что тебя никогда нет рядом, когда я нуждаюсь в тебе.
Баку опускает глаза.
— Но он ошибался, — продолжает Хёнтак. — Ты всегда был рядом со мной, и в горе, и в радости. Ты спасал меня раз за разом, и всё ещё продолжаешь это делать. Ты здесь прямо сейчас, когда я понял, что не могу нормально дышать без тебя. Но самое главное, что ты больше никуда не уйдёшь, правда? Ни под каким предлогом. Никогда.
— Никогда, — эхом откликается Баку и нежно касается губами его израненной шеи.
Этой ночью Хёнтаку не снятся кошмары.