Work Text:
приблизится, кивает мне
ломает в безысходной муке
в зеркальной, в ясной глубине
свои протянутые руки.андрей белый
тогда это не казалось чем-то необыкновенным – счастливая случайность, да и только – родиться в тот же самый день, что и твой ненаглядный братец. тогда они полагали, что между ними всего лишь год – безобидная ложь, такая же изысканная, как и все прочие интриги, сплетённые в семье де сад.
теперь между ними десяток лет, и время для луи не имеет никакого значения. он и сам теперь – время: стеклянное детство на крыльях стрекоз, душистые тени плакучих ив.
«я не смогу уснуть! прочитай мне сказку!» и «твой тарт вкуснее моего, луи!» – должно быть, её неустанные капризы делали его несчастным сверх меры. «я завидую тебе, луи», – её гордыня не знала пощады – она не оставила для луи ничего.
отрезая волосы, доминик думает: это всё ещё правда. она жаждет оказаться на его месте больше, чем когда-либо.
доминик хочется верить: если луи – время, то он – золотой час. дышащий солнцем воздух, застывший в глазах янтарь. каждый день он – в первый и в последний раз; минует встречу, знаменует расставание.
луи уже давно лишился сна. а сказки всегда кончаются одинаково.
* * *
горе перекочевало из весны в лето вместе с вечнозелёными травами – круглогодичный цикл цветения любезно принял его под свою опеку. горе – оно ведь безропотное, безродное; всё равно что дикая фиалка.
природа нисколько не утратила своей живости: торжество изнеженных грушевых деревьев воспевалось бурленьем рек. доминик завещает своё отражение водной глади. оно теперь одно на двоих.
* * *
она всё же надевает платье – слишком сдержанное для праздника в свою честь, но достаточно элегантное, чтобы не вызвать укора в скромности.
доминик не испытывает никакой радости от этого чудесного преображения. прежде ей так нравилась – помнится – эта невинная игра: ей верилось в безупречность, верилось даже в искренность. бездушие казалось искусством – сопутствующая ему роскошь прельщала её, влекла своей утончённой прелестью.
«вы столь юны, но уже так обворожительны... мадемуазель доминик». ей тошно.
луи не верил и не потакал притворству – доминик поклялась, что отныне не станет тоже.
* * *
когда приём завершается, поместье де сад устилается тишиной. вуаль из обманчивых снов – его привычное одеяние; доминик не уверена, что хочет видеть сны.
она ищет звучание знакомого смеха – в саду и в их спальне, в коридорах и кладовых. луи редко бывал весел – должно быть, поэтому он улетучился, не успев прикоснуться к стенам. или, быть может, он слишком стремился вспорхнуть – воспарить надо всеми, поглядеть свысока.
ей было страшно забыть, что он и вовсе когда-то был.
* * *
для них это было традицией – после приёма гостей, незадолго до сна, им приносили два крошечных тарта, щедро украшенных свежайшими фруктами и ягодами. всего лишь потакание их маленькой хитрости – одной из многих, коими они изводили чрезмерно сердобольных слуг. каждый год начинки были разные, и они нередко спорили о том, кому из них достанется самая вкусная.
ной всегда наблюдал за ними с особым участием – сидел напротив, сложив руки на столе и уткнувшись в них подбородком, с тёплой улыбкой на губах, и с тайным благоговением. кому-то это могло показаться нелепым, но ной любил, когда они ругались – у него никогда не было брата или сестры, и моменты, когда доминик и луи делали что-то вместе, ему представлялись настоящим чудом.
теперь он снова сидел напротив, но стул рядом с доминик был пустым. никто из них не проронил ни слова, и ной чувствовал, как к горлу подступают слёзы. он хотел взять доми за руку, но не смог бы до неё дотянуться – даже пламя свечи не касалось её. она не притронулась к своему угощению, и ной знал, что ему стоит попытаться сделать что-то, но он не мог.
сегодня он старался изо всех сил – но перед этим он был беспомощен.
доминик изменилась – ной часто бывал наивен, но никогда не был глуп: сдержанность не была свойственна доминик ровно так же, как не свойственно тюльпанам цвести дважды за сезон. он тосковал по луи, но и по ней он тосковал тоже, и не меньше – по её очаровательной, лучистой улыбке.
он робко глядел на неё, так не похожую на ту, какой она была прежде, и мечтал о том, чтобы она сказала хоть что-то – чувство вины тяготило его, слишком необъятное для ребёнка, такого как он.
когда горничная пришла, чтобы убрать посуду, полагая, что доминик уже справилась с трапезой, та, не поднимая глаз, прошептала:
– их должно было быть два, – одними губами, мучительно и исступлённо.
ной содрогнулся – служанка выглядела потерянной и взволнованной. он приподнялся, чтобы отвести её в коридор и объяснить, что это вовсе не её ошибка, что на самом деле доми благодарна за её заботу, – что это всего лишь недоразумение, но чужой сдавленный крик обездвижил его, и он застыл с выражением ужаса на лице.
– почему ты стоишь?! я сказала, что их должно быть два! делай что я говорю!
когда доминик наконец подняла голову, ной задохнулся на полуслове. он не был сильным, как луи, – никто из них не был – поэтому, когда он увидел, что она плачет, он разрыдался сам.
ной ринулся к доми, желая не то утешить её, не то отыскать для себя покой в её объятьях, и ему было совестно в этом признаться, но он был счастлив, что она честна с собой и с ним сейчас – даже если её грудь сдавливало плачем.
луи всегда называл их обоих плаксами – и любил их такими, хоть они и доставляли ему неприятности.
служанка поспешила откланяться, но, даже возвратившись с прошенным тартом, она заметила, что леди не удостоила его своим вниманием, и была обескуражена.
доминик никогда бы не позволила угощению пропасть даром, но она всегда помнила, для кого оно предназначено.
даже если стул рядом с ней был пустым.