Work Text:
Не открывая глаз, Мэллори аккуратно сжал правую руку. Прислушался к ощущениям. Вроде бы получилось: кончиками пальцев он чувствовал основание ладони. Но... всё же что-то было неправильно.
Медленно и осторожно он провёл большим пальцем по указательному, от костяшки к ногтю. Ощущения были чужими, но они определенно были. Он поискал в себе мужество открыть глаза и посмотреть — и не нашёл.
Он знал, как его руки — новые, неиспользованные, — должны выглядеть. Видел картинки на коробке буквально этим утром и рекламные ролики, буклеты, баннеры, акции последние года два.
Но это всё были теоретические знания.
Вдохнув поглубже, Мэллори поднял руку, поднёс ладонь поближе к лицу — наверно. Таким было его намерение и таким ощущалось движение, но откуда ему было знать наверняка. Нерешительно выдохнув через вытянутые губы, он чуть вздрогнул: струя воздуха в самом деле обдала его расставленные пальцы. Ничего настолько тонкого, настолько мимолётного его руки не чувствовали уже лет двадцать. Или дольше?
Он коснулся губ. Пальцы были твёрдыми, слегка прохладными, но они определённо были. Реальность упорно доказывала настоящесть происходящего. Мозг упорно отказывался принимать факты. Мэллори обхватил кончик указательного пальца зубами, несмело сжал. Боли не было. Давление было.
Выставив обе ладони перед собой, он сделал ещё один глубокий вдох.
И открыл глаза.
***
Наливая виски в два стакана, Мэллори спиной чувствовал взгляд Бонда. Это была первая их встреча с момента окончания реабилитации, а Бонд уже успел его выбесить. Аугментированная печень не позволяла тому пропить ни один из многочисленных талантов, и этот — в особенности.
Но надо было держать себя... в руках, и Мэллори старательно держал. Не глядя взяв оба стакана, он повернулся, неспешно направился к своему столу.
Бонд, развалившийся в кресле для посетителей, поймал его глаза.
— Уже были в тире?
Мэллори замер, вежливо приподняв бровь.
— С чего бы мне там быть?
— Опробовать новые... м, — к чести Бонда, он осёкся. — Восстановившегося себя в деле?
Мэллори прищурился. Стакан в полуопущенной руке, который он так и не передал Бонду, брызнул осколками.
Бонд даже не дёрнулся, когда его брюки и слегка рубашку залил весьма недешёвый виски; только улыбнулся одной стороной губ.
— Прошу прощения, — неискренне сказал Мэллори. — Не восстановился, надо полагать.
— Не заметил свидетельств этого на костюмах министра и Таннера ранее днём, — ответил Бонд и слегка поправил влажные брюки на правом колене. Его хорошее настроение, казалось, ничто не могло испортить.
Мэллори одним глотком прикончил свою порцию и с тихим стуком поставил опустевший, абсолютно неповреждённый стакан на край стола.
— Возможно, я не предлагал им выпить.
— Тогда наше положение не слишком различается.
Мэллори махнул рукой в сторону бара.
— Порадуй себя сам, — сказал он, отходя к окну.
Повисло молчание.
Бонд за его спиной поднялся из кресла, встряхнул одежду. Вопреки ожиданиям, бар его не заинтересовал, и вскоре он, подходящий, отразился в высоком панорамном окне. Мэллори почувствовал его дыхание на шее, слабый намёк на древесный парфюм и перебивающий всё, набирающий силу запах виски.
Он не отстранился, и Бонд сделал ещё полшага, почти прижался к нему грудью. Взял правую руку, искусственную, твёрдую, лживо изящную, в свою, мягкую, нежную, живую. Настоящую.
— Дайте догадаюсь, — сказал он, поднимая их на уровень глаз; и Мэллори позволил. — Вы ни разу не появились в кабинете психотерапевта.
— Проецируешь, — ответил Мэллори отстранённо. Он смотрел на их ладони: белое на тёплом.
— Какие слова, — хмыкнул Бонд. Он скользнул пальцами ниже, обнажая его запястье, насколько позволяла плотная ткань пиджака. — И как прошёл курс, помимо расширения словарного запаса?
— Про курс я тоже не говорил, — заметил Мэллори. Бонд отпустил его руку, и почему-то стало холодно. — Я появился на первой сессии. Рассказал, что лишился рук более двадцати лет назад и что переход от миоэлектрических протезов на кибернетические радикально картину не меняет. На вторую меня не пригласили.
Бонд не ответил. Приобняв Мэллори левой рукой, второй он стащил правую сторону его пиджака.
— И что, по-твоему, ты творишь?
Запонка, блеснув в приглушённом свете кабинета, упала в грубый ворс ковра.
— Потакаю своему любопытству, — ответил Бонд, ничуть не смущаясь, и задрал рукав его рубашки.
Мэллори застыл, вновь чувствуя успокоившийся было гнев, и поймал в отражении окна глаза Бонда.
— Позволь напомнить, что мы на работе, — веско сказал он... и не отстранился: Бонд коснулся пальцами, тёплыми, мягкими, его обнажённой кожи над локтём и медленно провёл ими к месту встречи живой плоти и аугментированной конечности. Его левая рука принялась поглаживать такой же переход на левом запястье Мэллори.
— Я весь внимание, — сказал Бонд хрипло. — Но за прошедшие десять минут ты не задал ни одного вопроса по существу.
— Не десять, — возразил Мэллори.
— Поверь, — сказал Бонд, почти выдохнул ему на ухо. — У тебя нет встроенных часов, а у меня — есть.
Отодвинувшись, насколько позволяло расстояние до окна, Мэллори развернулся, встряхнул рукой. Рукав рубашки, задранный почти к самой подмышке, свободно упал вниз.
— Чувство уместности тебе бы аугментировать.
Бонд снова всего лишь улыбнулся.
— Мои попытки напроситься к вам в гости вы упорно пресекали всю неделю, сэр.
И он отошёл, одновременно к облегчению и разочарованию Мэллори.
— Даже не знаю, какие из этого можно сделать выводы, Бонд.
Найдя взглядом запонку, Мэллори поднял её; неспешно привёл себя в порядок.
Садиться обратно в кресло Бонд не стал, и, вероятно, пролитый виски сыграл здесь меньшую роль, чем его собственная наглость: он устроился на краю стола.
***
Рабочий день — формальная его часть — закончился давным-давно, и день обычный клонился к вечеру настолько позднему, что вернее было назвать его ночью. От яркого белого света настольной лампы болели глаза. От тусклого тёплого света люстры написанные собственной рукой строчки сливались в линию, и любой разумный человек уже признал бы усилия ещё поработать потраченными впустую.
Мэллори был, безусловно, разумным человеком. Он перестал пытаться полтора часа назад. И всё оставшееся время он... унывал.
Котик лёг на коврик, смотрело на него, написанное десятки раз в течение дня на нескольких листах оборотной стороны нового отчёта Бонда.
Ровно, разборчиво, местами даже красиво.
Щенок бежит в снежок, встречалось кое-где, написанное просто чтобы не устать от котика.
Из головы не шли слова Бонда о тире, насколько бы решительно Мэллори от них ни отмахивался. Он отказывался признавать, что боится, и потому говорил себе, что просто не хочет. И имеет полное право не хотеть.
Собрав в тонкую стопку это произведение младшешкольного искусства — и к отчёту Бонда это относилось в равной степени, — Мэллори встал из-за стола, забрал пиджак со спинки своего кресла.
— Выключить свет, — скомандовал он, выходя из кабинета, и за его спиной мгновенно стало темно. За хлопком закрывшейся двери последовал бип заблокировавшегося электронного замка.
В приёмной, рядом со столом мисс Манипенни, стоял шредер, и Мэллори скормил ему всё множество своих котиков с вкраплениями щенков, затем надел пиджак и покинул малолюдное в столь позднее время здание уверенным шагом человека, который не думает ни о каком оставшемся позади тире.
И на следующий день он уходил в тот же час с той же уверенностью.
И на послеследующий.
И ещё день спустя тоже.
Пока на четвёртый, самостоятельно открыв заднюю пассажирскую дверь, не увидел за рулём Бонда. Ожидаемо, впрочем.
— И что ты сделал с моим водителем? — спросил Мэллори, держась рукой за крышу и наклонившись в салон.
— Положил в багажник, — не без удовольствия ответил Бонд.
Мэллори вздохнул. Постоял, барабаня частично металлическими пальцами о частично металлическую крышу.
— Восхитительно, — пробормотал он наконец и залез внутрь.
И в полной тишине, окружающего мира и внутренней, машина мягко тронулась.
— Я сделал выводы, — сообщил Бонд несколькими минутами позже, увозя его по направлению прочь из города.
Это, конечно, было тоже ожидаемо.
***
В багажнике в самом деле спал Оливер.
— Вам следует его уволить, — сказал Бонд, проходя мимо с ящиком, полным позвякивающих стеклянных бутылок.
Они находились на территории небольшого частного дома, и пока Мэллори не отходил далеко от припаркованной почти вплотную к стене машины, Бонд вовсю хозяйничал внутри: вынес на задний двор по очереди складные стулья, компактный гриль и теперь вот ящик с бутылками.
— За то, что ты втёрся ему в доверие и накачал?
Оставив багажник открытым, Мэллори всё же поднялся на террасу. Идея рыться в неясно чьих вещах ему по-прежнему не нравилась, но в одном пиджаке посреди ночного нигде становилось ощутимо прохладно, и желание попробовать раздобыть плед или одеяло постепенно выигрывало.
— За то, что это было обычное снотворное, — ответил Бонд, неся на плече чехол с чем-то толстым и длинным.
Сдавшись, Мэллори вошёл в дом. В лучшем случае Бонд его арендовал. В худшем — нет, но если Мэллори не хотел ввязываться в неизвестное приключение, ему следовало потребовать отвезти себя домой ещё до того, как они пересекли М25.
Несколькими минутами позже он, укутанный в плед, сидел в разложенном кресле возле разложенного стола и пил чай из термоса, наблюдая за попытками Бонда разжечь угли.
— И по какому поводу у нас пикник? — спросил Мэллори, переводя взгляд на небо. Помимо фонаря на террасе вокруг не было источников света, и звёзды виднелись во всей своей многочисленной красоте.
— Немного терпения, сэр, — пробормотал Бонд, размахивая куском пластика над краснеющими углями.
— А что я проявлял до этой самой минуты? — поинтересовался Мэллори.
Бонд благоразумно не ответил.
Подул лёгкий ветер, зашелестел травой и принёс слабый запах сырой воды. Где-то неподалёку находился, видимо, водоём или, может, река, отметил про себя Мэллори, но не задержался на этой мысли. Ему было странным образом спокойно — впервые с начала этой недели, и впору было подозревать Бонда в добавлении чего-нибудь в чай.
Впрочем, если и так — пусть. Мэллори был слишком умиротворён, чтобы волноваться об этом.
Угли перестали дымить, разгораясь ровным жаром, и Бонд бросил пластиковое опахало на край стола, снова ушёл в дом — а вернулся через какое-то время с низкой длинной тумбой. Нечто вроде неё, только новее лет на пятнадцать, стояло у Мэллори в квартире под телевизором, который он почти не включал.
Поставив тумбу на землю на приличном от них расстоянии, Бонд принялся расставлять на ней бутылки, едва видимые в свете полускрытой облаками луны.
Мэллори глотнул ещё чая — почти остыл, и он долил ещё из термоса.
— Своеобразные выводы ты сделал, надо признать, — сказал он, когда на стол перед ним легли наушники.
Бонд наклонился к его уху, приобнимая за плечи.
— Зиг-зауэр или вальтер?
Мэллори повернул к нему голову, почти соприкоснулся с ним губами.
— А можно ты просто отвезёшь меня домой, и я тебя трахну?
Бонд усмехнулся.
— Соблазнительно, но нет. Ты упустил свой шанс на той неделе.
— Досадно.
Они смотрели друг другу в глаза, по-прежнему в миллиметрах от поцелуя; Мэллори слышал, как Бонд сглотнул — прежде чем всё-таки отстраниться. Всё же он обладал исключительной выдержкой... когда хотел её проявлять.
Взяв его за руку, Бонд медленно провёл по соединениям на тыльной стороне ладони — у Мэллори язык не поворачивался называть это «костяшками».
— Почему белый? — спросил тот неожиданно.
Мэллори пожал плечами.
— А какой? Бежевый? Это жалко.
Всё равно искусственность была заметна, бросалась в глаза, и цвет, близкий к телесному, не мог её скрыть, не мог её сгладить. Мэллори, впрочем, и не стремился.
— Чёрный? — спросил Бонд. — Я привык, что почти все твои протезы были тёмными.
Он перевернул его ладонь, провёл по тому месту, где должна была бы проходить линия жизни. Мэллори не препятствовал; он прислушивался к своим ощущениям, будто всё ещё не в силах поверить, что вовсе есть к чему прислушиваться.
Это пугало.
Но со страхом Мэллори мог бы справиться, он давно приучился с ним жить. Выражение же лица Бонда... в слабом, переменчивом освещении от террасы, углей и луны он мог и ошибаться, но Бонд казался едва ли не завороженным, и от этого было не по себе.
— Мне раздеться? — спросил Мэллори негромко, когда мягкие пальцы двинулись к его запястью; и Бонд будто очнулся, качнул головой, отпуская его руку и отступая на шаг.
— Холодно, — ответил он.
Мэллори сглотнул какую-то... неуютность.
Привести мысли в порядок он не успел, когда отошедший было Бонд вернулся. На стол перед ними лёг зиг-зауэр.
Секунду Мэллори рассматривал вариант молча его проигнорировать, или фыркнуть, или сказать что-то язвительное, но Бонд не стал дожидаться его реакции. Взяв кочергу, он вернулся к углям.
Мэллори знал: он не должен никому ничего доказывать. И даже Бонду придётся отступить, если он будет просто стоять на своём.
Он перевёл взгляд на бутылки. Сложно было оценить их положение в полутьме: луна то скрывалась сильнее за степенно плывущими облаками, то выступала во всей своей растущей полноте, и её колеблющийся свет едва обрисовывал стеклянные бока.
Бонд в очередной раз ушёл в дом, вышел вскоре, завозился с чем-то, что пахло едой, на террасе.
Оборачиваться и смотреть Мэллори не стал. Он взял пистолет, сходу отщёлкивая магазин, беглым взглядом убедился, что он полон, и толкнул обратно, передёрнул затвор — патрон вылетел в подставленную ладонь, и запоздало Мэллори удивился слаженности собственных действий.
Новые руки были продолжением мысли — как, наверно, было раньше и с настоящими. Но Мэллори не помнил этого раньше. Его реальностью, его обычной жизнью была отдельная пара протезов для стрельбы, и это ничуть не делало его хуже других, просто ему требовалось немного больше времени на подготовку.
Позади послышались приближающиеся шаги. Мэллори поставил патрон на стол рядом с термосом. Оставил наушники без внимания. Снял предохранитель. Вытянул руку.
И выстрелил.
Отдача мягко толкнулась в ладонь, гасясь встроенными стабилизаторами.
И с весёлым звоном бутылка разлетелась на десятки осколков.
***
Довольный, Бонд вытянулся на кровати, ногой отпихнул мешавшееся, собравшееся в ком одеяло.
— Дай мне пять минут, и я буду готов повторить, — негромко пообещал он и прикрыл глаза.
Мэллори привстал на локте, посмотрел на него, взмокшего, пахнущего свежим потом, со следами подсыхающей спермы на животе... расслабленного.
— Кто сказал, что я буду готов через пять минут? — риторически спросил он.
— Тебе необязательно, — тем не менее ответил Бонд. — Я начну медленно. С прелюдии.
Мэллори в задумчивости коснулся локтевой ямки его правой руки, где уже не осталось никаких свидетельств о сегодняшней инъекции нейропозина. Бонд тут же сильнее подвинул руку в его сторону, словно требуя ещё прикосновений.
Или не словно.
— Ты — и медленно, — хмыкнул Мэллори. — С каких пор?
— С тех самых, как ты игнорировал меня два месяца. Я соскучился.
— Кэти тебя недостаточно развлекла, надо полагать?
— Кэйси. И я не сказал, что соскучился по сексу.
— В отчёте было Кэти.
— В самом деле? — Бонд повернул к нему голову, взглянул с едва заметной улыбкой.
Взяв руку Мэллори в свою, Бонд поднёс её к лицу — и неожиданно прижал его пальцы к своим губам. Губы были мягкими, тёплыми, как и всё остальное его тело, и Мэллори тихо выдохнул, не в силах перестать наблюдать. Бонд обхватил его указательный палец зубами, провёл языком — горячим, влажным — по подушечке, гладкой, без узора папиллярных линий.
— Ты ведь чувствуешь? — отчего-то шёпотом спросил Бонд, выпустив его палец изо рта, но не отпуская ладонь.
— Да, — столь же тихо ответил Мэллори и сам мягко вытянул свою руку из его хватки.
Бонд перевернулся, навис над ним, заставляя его откинуться назад, улечься на лопатки.
— Разве это плохо?
— Нет, полагаю.
— Иногда я задаюсь вопросом, — сказал Бонд, не отводя от него взгляда, — что именно останавливает меня от того, чтобы использовать КАСИ.
— И к какому выводу приходишь?
— Что душ не помешает.
Мэллори скользил мыльными ладонями по спине Бонда, не то моя его, не то лаская; выписывал круги и не мог отделаться от предательской мысли, что это приятно.
— Когда протез загорелся, — начал Мэллори; Бонд под его руками напрягся, но не обернулся, — и я не успел его сорвать, боль была жуткая. Но по сравнению с... это был скорее лёгкий дискомфорт.
Он не рассказывал Бонду подробности своего плена — зачем? И понятия не имел, сколько тот мог узнать из других источников, если вовсе узнавал. Но это было неважно.
Важно было, что сам Мэллори помнил это, как если бы всё случилось вчера.
У его новых рук не было ногтей, и никто не мог их больше вырвать, по очереди, один за другим, или несколько разом. У его новых рук не было костей, и никто не мог их больше сломать, удар за ударом, превращая в труху то, что уже и так было крошкой. Но это было неважно.
Важно было, что...
— ...иногда не чувствовать — благо, — сказал он и опустил руки.
Бонд обернулся.
— Я знаю, — только и сказал он, и между ними повисло молчание.
Молчание, способное донести больше, чем любые слова и любые рассказы.
Тугие струи душа били Бонду в спину, смывая пену и ослабляя лимонный аромат геля для душа; они смотрели друг на друга; горячая вода могла закончиться в любой момент; и всё это было тоже неважно.
Мэллори едва успел поднять ладони, и Бонд шагнул к нему, притянул к себе, поцеловал. Закрыв глаза, Мэллори положил правую руку ему на затылок, слегка сжал, чувствуя пальцами его мокрые, липнущие волосы. Левой рукой он коснулся его щеки, провёл от скулы к уху, ощущая лёгкую небритость; и теперь всё было правильно.