Work Text:
Леви полностью переключается из рабочего режима в цивильный: свободная одежда вместо тайтсов и рашгарда, смытая в душе магия, которой он обычно держит зал, будто блёстки макияжа, утекающие вместе с водой. И последний штрих – наушники в уши, ставящие музыкальный заслон между ним и внешним миром. Всё, готов. Улица встречает темнотой, тёплым светом фонарей и шуршащей под ногами листвой. Вот уже два месяца, как он принят на работу в "Крылья" и ходит на репетиции исправно, как в армию на построение. Напрашивается вывод, что официальное трудоустройство и достойный, стабильный доход исправляет людей из неблагополучной среды. Но, разумеется, клал бы он на все эти чудесные подарки судьбы и сказочное превращение, если бы не руководитель студии "Крылья", одно только появление которого в зале неизменно окатывало волной от макушки до пяток. Леви не за кем было следовать, и особых целей у него никогда в жизни не было, но эта внушительная волевая фигура – будто с агитлистовки сошёл – теперь всегда находилась в поле его зрения, недосягаемо впереди, стремившаяся к каким–то высоким и непостижимым разумению Леви целям искусства и творчества. Для Леви всегда был важен танец как таковой. Ему он отдавался без остатка и оттачивал мастерство как клинок, доводя до совершенства. А вот в идеях номеров он был полный ноль. Porcelain был видоизменённым номером Кушель, его матери. Леви был силён в комбинации эффектных, вызывающих эмоции и восхищение сложных движений, связанных гармоничными переходами, а Эрвин Смит знал, какую мысль он хочет танцем донести до зрителей. Поэтому и завоевал небывалую популярность и полные залы, а также массу завистников и недоброжелателей, но кому они интересны. А ещё Эрвин произносил долгие вдохновляющие речи для своих танцоров о главной цели их постановок, о бессмертности искусства, о том, как оно меняет мир и людей, служа высшим идеалам общества и глобальным гуманистическим ценностям. И Леви заворожённо внимал, даже осознавая, что этот золотоволосый паук плетёт вокруг свои липкие сети, но совершенно не имел воли вырваться, всё больше и больше увязая в его сладких речах, как мотылёк – крыльями в меду. Сопротивляться он не мог буквально на уровне инстинктов и всё летел на свет студийных ламп, отражаемый светлыми волосами, отодвигая куда подальше опасение, что однажды сгорит. "Don't dance with the devil, if you can't take the heat. Don't dance with the devil", – звучит в наушниках, и усилившийся ветер тревожно шумит в деревьях. Вопреки безупречной внешности Эрвина за глаза конкуренты называли "дьявол", впрочем, не без завистливого восхищения. А иногда и свои – за одержимость. Эрвин весь был как горящий факел, зажигал их всех и вёл за собой. Ему верили, перед ним преклонялись, его желали. Леви скрыто раздражался этому, открыто – просто раздражался на всех, кто был недостаточно расторопен или сообразителен и приставал к Эрвину с тупыми вопросами. Леви был асоциальным, нелюдимым и угрюмым, а ещё буквально помешанным на чистоте, и открыто и резко мог высказаться по поводу неаккуратности или пренебрежения элементарными нормами гигиены. Что удивительно – Эрвин ему это позволял. Может быть, виной тому было глубинное взаимопонимание на интуитивном уровне, которое почувствовал Леви, когда судьба впервые явила их друг другу, но с Эрвином было легко работать. Всегда предельно ясно, чего тот хочет – и почему другие вечно тормозят?.. А ещё Эрвин… Леви резко сворачивает в проулок, отклоняясь от привычной дороги, чтобы заставить мозг переключиться и перестать уже думать об Эрвине для разнообразия.
***
Эрвин Смит ясно осознавал всю ценность буквально штурмом взятого в студию приобретения, вот и спускал на тормозах его поганый характер. Леви его никогда не подводил, понимал с полуслова, подхватывал идеи, мысли и тут же воплощал их в движения. Единственное, чего Леви не мог — это работать в паре. В группе или сольно – пожалуйста, а в паре его ломало и выворачивало. Эрвин оставил попытки поставить парный танец своему потенциально лучшему солисту. Это помимо того, что рост Леви налагал определённые ограничения на партнёрш и общую картину, складывающуюся на сцене. У Эрвина, были мысли на этот счёт, но они были слишком смелыми и новаторскими. Поставить Леви в пару не к той же Рал, а к… Захариусу. Вот бы увидеть лицо Майка от такого поворота. Но сложно что-то возразить относительно эстетики сочетания роста 194/160. А нехрупкость Леви, выводящая его из категории мальчика-зайчика, могла бы дополнить мощь партнёра и усилить его. Если выгорит – смотреть на это было бы откровенно завораживающе. Разные – но достойные друг друга по силе. Не защита и забота о тонкой-звонкой партнёрше, а ещё кто кого тут защищать будет – вопрос. Это будоражило воображение, ломало привычные рамки и цепляло уже даже на стадии проекта. Эрвин хотел бы это попробовать. И пока что прикидывал воображаемые партии, не будучи даже полностью уверенным в своей задумке, потому что это было довольно сложно делать в теории, без участников во плоти и понимания их взаимодействия в реальности – не только технически и физически, но и на уровне энергетики и сочетания характеров.
***
Леви выключает воду и удовлетворённо выдыхает во влажную взвесь душевой. Сегодня он неплохо поработал, а теперь ещё и чист до скрипа. Что может быть лучше? Натруженные мышцы приятно ноют, расслабленные горячей водой. Прямо сейчас лучше не выходить на прохладный октябрьский воздух. Смит сегодня загонял так, что Леви немилосердно взмок. Постоянные повторения утомляли, тем более что под конец отрабатывали ошибки Саши, но страдала вся группа, потому что они – команда, и потому что дьявол добивался максимальной синхронности и слаженности. Он вообще в курсе, что тимбилдинг должен включать не только работу до предобморочного (у упомянутой Браус как раз начало зеленеть лицо), а ещё и совместное приятное времяпрепровождение? Этот полушутливый вопрос доносится до вышедшего из душевой кабинки Леви низким голосом Гюнтера, впрочем, в каждой шутке есть доля заёбанности двухчасовым прогоном номера по кругу. Зеркало немедленно отражает отношение Леви к гипотетическому корпоративу: сведённые брови с вертикальной морщинкой между. Примерный уровень по шкале брезгливости – от принесённой официантом грязной чашки до нарочного прикосновения незнакомца. Леви насухо вытирается и собирается выйти в раздевалку, как тут за дверью раздаётся источающий пренебрежение неприятно высокий голос солиста который недавно, но раньше Леви присоединился к группе:
– Ну и как вам этот "Леви, просто Леви"? Позёр, а?
– Да брось, Адам, может, у него фамилия… Боди, – Леви не всех различает по голосам, вроде, это Эрд.
– Ага, или Фэйрхэйр, – продолжает игру Оруо. "Дались ему мои волосы", -–мелькает у Леви. Тот как-то спросил у него название стрижки.
– А может быть, Моэл, – предполагает Шульц явно со знанием дела. Но нет, он дважды ошибся.
– Это как-то жёстко совсем…
– Да просто Дорк! – спокойно. Спокойно. Обычная болтовня.
– Это ты, - всеобщий смех ответом.
– Да ну вас! Может… Баттс?
– Ооо, есть, с чего, - снова смешки. Но незлые. Ну, есть грех.
– Или Акерреги, – Леви аж дёргается внутренне. Близко.
– А.. это что? – да, а то главный герой этой истории тоже не в курсе.
– Коза! Прискакал – и уделывает нас… - расстроенно шутит голос.
– Не. Суперсэд.
– А это вот похоже на правду! Что, реально такая есть?
– Соседа так звали.
– Печальная история, блин, – снова смех.
– Может, и имя не настоящее, а псевдоним, – патетически провозглашает Конни Спрингер.
– Да было бы с чего уже псевдонимы обкатывать! Только пришёл – и сразу из грязи в примы? Что у него есть, кроме растяжки и выносливости?.. – возвращает собравшихся непосредственно к главному объекту обсуждения Адам.
– Слушай, ну, позиции он держит как сталь, – возражает Эрд.
– Ага, да и растяжка ни разу не рядовая, – Шульц даже по голосу согласно кивает.
– А прогибы? Это же рубануться можно. Глупо отрицать, что… – вступает Оруо. Адама никто не поддерживает. Плоды железной дисциплины, не зря "Крылья" ещё называют "армия", а Смит кроме дьявола – командир.
– Да вы знаете, откуда его притащили? – перебивает Адам, потом выдерживает театральную паузу и, убедившись в полном владении аудиторией, продолжает. – "Underground".
О как. Леви выгибает бровь. С козырей решил зайти. Кто сдал, интересно? Не Эрвин и не Майк. Не в их интересах.
– А что это? – публика закономерно недоумевает.
– Один дерьмовый подпольный стрип-клуб, – Адам откровенно наслаждается повисшей тишиной.
– А ты-то откуда знаешь? – недоверчиво интересуется Эрд. Действительно. Да, Мария, откуда.
– Знакомый бывал там, узнал его. Говорит, у тебя в студию теперь разный сброд берут? А раньше было не попасть.
– Да и что, меня вообще вывезли из деревни, – разряжает обстановку Конни. Окружающие ржут. Сюжетные повороты от Адама не возымели должного эффекта, и он повышает визгливый голос.
– Интересно, почему проходной балл так снизился? Может, насколько он ммм… растянут, Смит лично проверял, ахах?..
А вот Его честь ты зря решил попытаться замарать, урод.
***
– Я задам только один вопрос, будь добр ответить на него честно. Почему ты сломал ведущему солисту палец? – Эрвин сидит, опираясь локтями на стол и сцепив пальцы перед собой.
– Потому что он мудак, – бескомпромиссно срывается с языка, прежде чем Леви придумывает достойное оправдание своего поведения. Чисто технически тот сам себе сломал палец об Леви, но пожаловался явно как настоящая драма квин. Леви бил аккуратно, там даже явные побои снять нельзя.
– Понятно, отличный повод для увольнения.
Что?.. Вот так? Вот так просто? Ведь знал же, что доверие обернётся кастетом и ударит больнее, чем просто кулак.
– Ладно, командир, только вещи заберу, – Леви резко разворачивается. Всё было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но где-то изнутри всё равно больно царапает. Ведь Леви импульсивно защищал Его – но хрен он в этом признается. Как же, весь из себя исключение из продажного элитарного мира снобов и богачей, блондин бля в белом пальто, приятно было познак…
– Леви! – восклицание тормозит на месте как непреложный приказ. – Адама. Для увольнения Адама.
Только что повторно потерявший веру в людей Леви чувствует, как предательски слабеют ноги.
– Почему? Ты веришь мне, – Леви, ищет подвох. Знакомы как бы два месяца всего, кто он ему… Может, это вообще изощрённая шутка напоследок. Если да – то она абсолютно жестокая. Ну что, побыл "Красоткой"? И хватит.
– Например, потому, что ты меня не убил. А мог бы, – обезоруживающе улыбается тот. – У нас особый уровень доверия.
– Невзаимный.
– Взаимный.
Два взгляда скрещиваются, стальные лезвия взрезают и тонут в синеве небес.
***
– Майк, у меня проблема, – Эрвин смотрит в окно кофейни на обходящих лужи людей. Кто-то довольно изящен, кто-то с грацией картошки, а кто-то уже явно промочил ноги и просто прёт напрямик.
Майк несколько напрягается, ожидая продолжения: проблемы у руководителя – проблемы у всех.
– С Леви.
– В смысле?? – Майк грохает чашкой о блюдце. Только-только добился, чтобы Эрвин вытащил из подпольного гадюшника этот явно золотой билет – и?.. – Эрвин, не надо, – проникновенно выдаёт Майк в ярой бесхитростной попытке остановить сразу все неприятности: случившиеся и гипотетические.
– Не могу полностью уловить его суть, – Эрвин трёт морщинку между бровей.
– Пхах, а вот нельзя было сразу так начать?! – Майк мысленно крестится. – У меня слабое… это!
– Ну смотри, – как ни в чем не бывало, не испытывая никакого сочувствия к неозвученному слабому месту Майка, продолжает Эрвин. – Как солист он великолепен, это не обсуждается. Но в паре… Среди подходящих по росту девушек… Нифа – слишком кроткая и осторожная партнёрша, темперамент Леви размоет её контуры в дымку, как вода – акварельный карандаш. Луиза с норовом, но впечатлительная; об тонкой заточки характер Леви она тут же порежется и начнёт заламывать драму. Рал, казалось бы, вот оно! Но она слишком послушная, она будет отдаваться в полной мере, а он – нет. А мне нужно, чтобы зрителя вело, чтобы он был захвачен действием и хотел каждого. А для этого сначала должны соблазнить меня.
– Тебя… чего? – Майк где–то точно потерял нить: проблемы с Леви закончились тем, что Эрвина должны соблазнить.
– Танец – это всегда секс, – Эрвин наконец обращает на Майка взор, в котором кружат болотные огни.
– Погоди, погоди, ты это что, каждого танцора представляешь… в сексе?
– Естественно, – серьёзно кивает Эрвин.
– И… меня?
– Ну да, – лучше бы Майк помог Эрвину выйти на его скандальное предложение вместо подтверждения очевидностей.
Захариус взирает на Эрвина со смесью благоговения и отвращения
– Фу, ну ты и извращенец.
***
Поздно закончивший шлифовать танец Леви идёт по тёмному уже коридору к душевой. В малом зале, между тем, горит неяркий свет. Дверь приоткрыта. Надо же, сейчас мы узнаем имя второго ёбнутого трудоголика, кем бы он ни был… Быстрый взгляд в проём выцепляет знакомую высокую фигуру. Эрвин?.. Не замедляя шаг, Леви бесшумно проходит незамеченным мимо двери. Эрвин сидит, опёршись спиной о зеркальную стену и захватив левой рукой станок, брови сведены к переносице, отражая тяжесть владеющих им дум. Он вряд ли бы обратил внимание, даже если бы Леви в коридоре разбежался и рубанул сальтуху. В смутном беспокойстве Леви посещает душевую, со всей тщательностью смыв с себя все налипшее за день случайные разговоры, пот тяжёлой работы, раздражение и лишние мысли. Насухо вытирается, одевается и с чувством исполненного долга направляется на выход. Свет из малого зала всё так же льёт тепло в тёмный коридор, и Леви неумолимо тянет на него. Уверен, мотылёк, оно тебе надо?.. Надо! Необходимо. Эрвин сидит в той же позе. Случилось чего? Леви неосознанно, зеркалом повторяет его сведённые брови и неслышно заходит в зал. Поднятая вверх левая рука Эрвина демонстрирует идеальный анатомический рисунок переплетения дельты, бицепса и трицепса, но портит эту картину то, что Эрвин весь напряжён, каждой связкой. В позе даже будто сквозит неуловимое отчаяние.
– Похоже, этот командир сломался, давайте нового, – уважительно окликнуть "директор Смит" и спросить, что с ним, – не, не слышали. Эрвин распахивает глаза – и Леви готов поклясться, что по краю его скул пробегает красноватый отсвет, будто его застукали зачем–то неприличным.
– Леви.
Констатирует–приветствует моментально взявший себя в руки Эрвин, и теперь Леви думает, что отсвет был просто игрой приглушённого света.
– Что за сложное лицо, распределяешь бюджет? – Эрвин усмехается незатейливой шутейке, а Леви только этого и надо было, чтобы тот отвис из своей неживой позы.
– Танец придумываю, – после долгой паузы выдаёт Эрвин, будто это что–то сокровенное и личное. Леви закатывает глаза. Надо признать, с облегчением.
– Я–то думал, Бандит помер.
Эрвин недавно завёл себе чёрного кота в белых носочках и с белым галстуком и как–то с дичайшим умилением показывал его в телефоне ветеранам студии: "Посмотрите, как спит! А вот в коробке – как он вообще туда умещается? Ооо, недовольная моська! Он вообще часто так смотрит, как будто это он меня завёл, ха–ха… А тут греется на солнышке…" Нанаба, Ханжи, и, что удивительно, Моблит, согласно засюсюкали над фотками. "Жениться тебе надо", – скептически резюмировал Майк. А Леви так, рядом стоял. Просто слух хороший.
– У него осталось бы ещё восемь, – Эрвина не проймёшь. Вот так он снова похож на себя.
– А, точно, – Леви картинно хлопает себя по лбу. – Так в чём проблема–то?
– В паре, – скупо продолжает свою исповедь Эрвин. Да что такое, как клещами тянуть приходится. Впрочем, Леви не спешит, его дома даже Бандит не ждёт.
– Пытаешься поставить в пару Йегера и Зое? – предполагает сочетание несочетаемого Леви. У Йегера в танце порой открывается такой нездоровый раж, что кажется, что в конце он просто упадёт замертво. А Зое от подобных танцоров приходит в неуёмный восторг, и грозится написать с него научную работу о подобных случаях мобилизации сил в момент одержимости, и Йегер бегает от неё как от чумной.
– Да нет, настолько экспериментальные коктейли мы не подаём, – качает головой Эрвин с тенью улыбки на лице, как будто эту проблему разрешить было бы гораздо легче. – Танец со ставкой на разницу в росте.
– Так в чём… – недоумённо начинает Леви, все девчонки в студии ниже Эрвина.
Эрвин неожиданно оживает и перебивает Леви.
– Все уже разошлись, некем воспользоваться, – вот он как чего скажет, а потом он ещё недоумевает, почему люди опасаются его безумного выражения лица, вот такого как раз. – Может, ты… – Эрвин смотрит прямо на Леви в удивительном сочетании повеления и просьбы. Это когда отказать невозможно. Даже если просьба дикая, время позднее, а ты помылся и шёл домой. Разум громко сигнализирует: срочно отступить, придумать какой–то отмаз! Но… инстинкт тянет его строго на огонь.
– Х… Черт с тобой, я весь твой, – Леви картинно раскидывает в стороны руки.
Глаза Эрвина вспыхивают знакомым диким неоновым огнём.
Эрвин включает песню, выпавшую ему на бесконечном прослушивании потока треков, среди которых были царапающие шипами, гладкие, как бутылочное стекло, тяжёлые, как свинец, лёгкие, как перьевые облака, убивающие разрывными пулями и возрождающие перламутровыми переливами. И всё было не то, не так, не цепляло и буквально вгоняло в депрессию. А вот "Me and the Devil" пригвоздил его булавкой к шёлку под чудовищно ярким светом, потому что под её начальные траурные аккорды он наконец увидел. Леви и высокого человека в маске.
Леви сидит за столом, бессильно уронив голову на руку и придерживая второй под горлом наброшенный кое–как в беспорядочности горя похорон чёрный пиджак и чёрный шейный платок, от фигуры исходит безысходность и отчаяние. На столе перед ним – две кровавые розы, лист, перо и чернильница. И вот будто из ниоткуда позади возникает Эрвин в чёрном сюртуке и в чёрной маске со стилизованными рогами. Леви поднимает голову, его глаза закрыты. Пришедший, не касаясь, ставит руку в чёрной перчатке слева от головы Леви и, оказывая незримое давление, вынуждает того следовать своей воле, ведя голову вправо, затем точно так же правой рукой "наклоняет" его голову влево, после ведёт полукругом в наклоне вперёд, открывая беззащитный затылок и выступающие позвонки, а потом вынуждает откинуться назад, одновременно наклоняясь к уху, на которое он негромко, одним толчком воздуха, роняет: "Я в маске". Эрвин движением руки закручивает Леви, ослабляя давление воздуха, побуждая подняться из–за стола в пируэте. Пиджак соскальзывает с плеч, оставляя его в тёмно–клюквенной рубашке, расстёгнутой до пояса чёрных брюк в обтяжку. Леви распахивает глаза, "увидев" его. Увидев таким: зловещим, инфернальным, потусторонним. Но следует за Эрвином, даже осознавая, кто перед ним. Как будто это неизбежно. Как будто не то чтобы у него не было выбора, но он принимает именно этот. Фатальный, но дающий взамен нечто такое, за что не жалко сгореть. "Без касаний", – произносит Эрвин, увлекая Леви в отзеркаленные движения, которые Леви считывает так молниеносно, будто они не одну неделю репетируют этот несуществующий танец. Повторяет с истончением задержки: секунда, 0,9, 0,8, 0,7… И с каждым движением всё ближе и ближе ложатся их длинные выпады, обороты друг вокруг друга на разной высоте, прогибы–заломы Леви в глубокое камбре и нависающий сверху Эрвин – всё в каких–то миллиметрах, малейший промах – и они наконец сольются в одно, но ювелирная точность зазора между телами не даёт соприкоснуться, как бы этого ни хотелось зрителю. Это танец двух теней, огненный коктейль из чёрного и тёмно–красного несмешивающихся слоёв Midnight Sun, обволакивающего высоким градусом бархатно–чёрного BlaVod, который растекается поверх и властно сглаживает остроту густого, горько–кислого клюквенного сока. И непонятно до конца: желает ли дьявол завладеть разбитой душой – или запрещает себе касаться, оттягивая удовольствие? Хочет ли ощутивший неумолимость судьбы и смерти человек отдаться искусителю – или избегает его, бесконечно отвоёвывая каждым движением спасительные микроны? И вот, в очередной раз переместившись снова к столу, Леви отчаянным жестом царапает пером палец. Одним резким росчерком–порезом подписывает контракт – и откидывается назад над выставленным бедром Эрвина, все ещё не в контакте. Эрвин победно улыбается, берёт со стола розу и наконец–то касается Леви её лепестками, почти невесомо ведя по вырезу расстёгнутой рубашки от рёбер до кадыка, по подбородку до губ. Леви открывает глаза, выходит из прогиба и почтительно, но решительно снимает дьявольскую маску с Эрвина. Кладёт её на стол одновременно с розой, которую кладёт Эрвин, их руки скользят друг по другу рукавами, перекрещиваются. Дальше, дальше. Ладонь Эрвина достигает Леви и ложится на шею с касанием, подобным электрическому разряду, будто прямо сейчас искры рассыпались в полумраке. Леви зачарованно глядит в лицо своему искусителю и теперь уже полностью подчиняется его высказанным действиями желаниям. Приникнуть, отпрянуть, взлететь в сложную поддержку, сорваться вниз как он умеет, почти на самом деле. Почти! Так, чтобы все поверили. И сам он верит. Танцуя будто в единственный и последний раз. А Эрвин то подпускает к себе и выходит в охренительно близкий контакт, то отстраняется почти до полного равнодушия, и тогда уже Леви прикипает к его телу, стирая границы, и Эрвину приходится уступить: видно, любая расплата за душу этого человека того стоит. Наконец он вытягивает ногу Леви вертикально вверх, в шпагат, прижимая к своему плечу, и, оттянув в сторону их свободные руки с тесно переплетёнными пальцами, вместе с ним уходят в наклон, прогибая ещё сильнее и почти причиняя боль, давит на талию, теперь уже не оставляя и доли миллиметра между их телами, только между лицами, обжигая жаром преисподней – или что бы там ни было, да и хер с ним – Леви, всё равно, ад так ад, я иду за тобой, я весь твой, ты видишь? Я твой без остатка. Пей меня, пробуй на излом, только будь рядом, только дай мне чувствовать, а я покажу тебе страсть, какой ты ещё не видел. Ты не сломаешь, а только закалишь, тебе никогда не надоест. Их гармония резонирует настолько яростно, что буквально разбрызгивает вокруг пламя – но взгляд Эрвина неизбежно устремляется к неведомым Леви пределам, он смотрит поверх его головы, несколько раз тянется к маске на столе – и роняет руку. Извиняется каждым удлиняющимся движением, но не может оставаться в земных пределах. Слетевший с очередной поддержки вниз Леви, раскинув руки, начинает падать на спину, Эрвин ловит его у самого пола, и они застывают в опасном накренившемся треугольнике. Но вот Эрвин наконец принимает решение и идёт к столу с каменным лицом. Садится, надевает маску и прижимает к груди две кровавые розы. Леви подходит сзади, разворачивает его за плечи лицом к себе и резко опускается перед ним на колено. Смотрит. Смотрит. С обречённым пониманием и безысходной горечью. А потом подрывается, выхватывает у Эрвина одну розу и, приникнув к Эрвину так плотно, как это только возможно, грудь к груди, пронзает его этой розой со спины. И себя тоже. Их обоих. Вместе. Свет гаснет.
Леви стоит на колене перед мёртвым Эрвином в его маске. Прижимает алую розу к губам Эрвина, затем к своим. И уходит прочь.
…Эрвин так до конца и не знает, что из этого номера они осуществили вживую, а что случилось только в его голове. Но приходит в себя он в плену стальных глаз, которые могут и подчиниться – убить. Глаз, полных боли от непосильного по тяжести решения и со всполохами минувшей опаляющей страсти. Леви тяжело дышит, раскрасневшаяся кожа горит, жар чувствуется даже на расстоянии. Несколько секунд он с явным трудом возвращается из отыгранной роли и прожитой только что жизни. И приходит в замешательство и запоздалое смущение. У него снова вид человека, готового бежать из страны, а то и на край света. Пока он по полочкам не разложит то, что только что здесь произошло.
– Я в душ, – хрипло бросает он и исчезает, как осенний туман поутру. Леви спешит по тёмному коридору в спасительное пространство душевой и нелепо запинается буквально на ровном месте. Чёртова темнота! Ёбаные шуточки Смита. Дьявол, блять. …лучшего секса в своей жизни Леви не припомнит.