Work Text:
— Тебе совсем неинтересно, что со мной случилось за эти годы?
Мо стискивает зубы что есть силы. Только бы сдержаться. Нижняя губа дрожит, и, сколько бы он ни пытался, не слушается. Рядом с Хэ Тянем всегда так — никогда не знаешь, что почувствуешь в следующее мгновение, никогда не знаешь, где будет больно. А больно точно будет — с ним не бывает по-другому.
Мо пытается изо всех сил — смотрит на свою руку на чужой шее, давит большим пальцем на горло, уговаривает себя не вырвать Хэ Тяню кадык прямо сейчас. У него почти получается. Усилием воли отодрать ладонь от чужой глотки. Вот бы так отодрать себя от чертового Хэ Тяня. С корнем, чтобы больше не проросло. Высохло, сгорело, издохло. Мо напрягает руку так, что перестает ее чувствовать. Отпускает чужое горло, но — осечка — неосознанно переводит взгляд на лицо Хэ Тяня и не видит на нем ни капли раскаяния. А лишь переполненную самодовольством физиономию — надменную, со знакомой до тошноты усмешкой.
Внутри все падает. И летит к чертям.
Рука срывается, как палец с предохранителя, и бьет наотмашь по лицу мудака Хэ Тяня.
— Да кем ты себя возомнил?!
Его трясет. Он не понимает. Где он. Что он. И зачем сейчас делает это. Через него как будто сотни электрических разрядов пропустили. Он чувствует, как челюсти бьются друг о друга, так что слышно звонкий стук. Он старается успокоить себя, но не знает с чего начать — все тело, кажется, вышло из-под контроля, и он ему больше не хозяин. Ноги как будто забетонировало — их сдвинуть с места не получается. Встать, уйти. И бежать-бежать-бежать. Мо смотрит на свою дрожащую руку и на помятую щеку Хэ Тяня. Сейчас он встанет и просто уйдет. Просто уйдет. У него почти получилось…
— Ого, какой злой, — и готовая упасть уже было рука взлетает и бьет по новой.
Хэ Тянь морщится, на лице — почти отвращение. Мо тоже себе противен. Он никогда не хотел такого. И никогда бы не сделал. Но сейчас он чувствует лишь растерянность. И безграничную пустоту и утрату. На самом деле, себя он давно потерял. Просто признавать этого не хотелось. Когда кому-то вручаешь свое сердце, когда кто-то его буквально из рук у тебя выдирает, хочется верить, что все не напрасно. Что тебе не сделают больно.
Хэ Тянь опрокидывает его на спину и наваливается сверху. Мо на это глубоко наплевать. Он чувствует крепкое прикосновение чужой руки к пояснице — так ему показывают его место. Ему, наверное, уже не обидно. Просто мерзко. От себя. От Хэ Тяня. От того, что позволяет каждый раз вытворять с собой всякое. Горло обжигает кислым, но даже если его стошнит прямо здесь, это будет не так отвратно как все, что сейчас происходит. Мо сглатывает обратно желудочный сок и прикрывает глаза предплечьем.
— Мое терпение не бесконечно, — от этого голоса его тоже давно тошнит.
— Отвали, — шепотом слетает с его губ на автомате. Ему даже не нужно думать, чтобы дать Хэ Тяню ответ. «Отвали», «нет», «не надо», «хватит» — ни одна из фраз до чужого сознания ни разу не доходила. Это просто, чтобы что-то сказать. Чтобы потом не ненавидеть себя пуще прежнего. Вот и сейчас его «отвали» никто не услышал.
— Поумерь пыл, хорошо? — звучит как вопрос, но Мо никто не просит. Эта гребаная вежливость — тоже игра. «Видишь, я даю тебе выбор?» Конечно, выбора у него нет. — Выпустил пар? — его руку с лица убирает. Хочет посмотреть на свое творение — до чего довел в этот раз.
Мо просто опустошен. Он почти ничего не чувствует, только нижняя губа снова дрожит, будь она проклята. Не хочется этим радовать Хэ Тяня. Мо смотрит ему в лицо, но сквозь. Краем глаза — на пустые коробки. Зачем перевозил их сюда? На что рассчитывал? Он знал, что так будет. Конечно, знал. Но как всегда глупо надеялся. Так глупо, что даже не знает толком на что? Так далеко фантазия никогда не заходила, потому что даже в собственных мечтах у него больше нет выбора. И права голоса тоже нет. Он чувствует, что он ничто. Бери — распоряжайся, как хочешь. Мо отводит взгляд от коробок, потому что челюсти уже ходуном ходят. Хмурит брови, чтобы хоть каплю достоинства сохранить.
Хэ Тянь смотрит на него своим безумным взглядом — всегда таким, когда Мо вот-вот заплачет. Чертов садист, больной ублюдок. Он хватает Мо за подбородок и, когда тот думает, что сейчас его поцелуют, разворачивает, прижимает щекой к постели, и просовывает пальцы в рот.
— Моя очередь.
Мо сдерживает рвотный позыв в самый последний момент. Чертов ублюдок Хэ Тянь кусает его за шею. Мо трясет как в припадке, сверху придавливает чужое потное тело в распахнутом халате. Ему тошно, мерзко, горько. «Лучше бы ты сдох», — иногда эти мысли не кажутся вырвавшейся эмоцией. «Или я…», — на это хотя бы у него есть право. Пока что. Мо стискивает зубы и готовится терпеть то, что будет дальше. Но чувствует мерзкий привкус крови во рту и слышит чужой ор.
Он приходит в себя, возвращаясь из глубины, в которую нырнул, чтобы пережить то, что снаружи. Или чтобы не переживать. Хэ Тянь сжимает собственный укушенный палец, из него хлещет кровь — ее много? Мо точно не знает. Он отползает к краю кровати и радуется, что хоть ноги не слушаются, но готовы бежать. Подскакивает и несется к входной двери. Хэ Тянь что-то кричит, Мо слышит его быстрые шаги, хватает обувь у порога и выбегает на лестничную клетку босиком. Бежать-бежать-бежать. В руке пара кроссовок. Он даже не знает, своих или чужих. Просто бежит вниз по лестнице, перепрыгивает через ступени, чтобы быстрее. Поворот — пролет, пролет — поворот, быстрее-быстрее-быстрее. Ему кажется, что он слышит чужой топот. Парадный вход — сейчас выход. Консьерж подскочил, Мо толкает всем собой стеклянную дверь и вываливается наружу. Поворачивает голову направо, налево — куда? Куда? Нельзя долго думать, и он снова бежит. По улице, прямо, знакомые вывески и огни. Аптека, кофейня, маркет. Поворот, кондитерская, знакомый запах. Мо успокаивается, сбавляет шаг. Ступни горят, но он все еще босиком. Рукой сжимает неизвестно чью пару обуви — смотреть тоже страшно. Вдруг они окажутся Хэ Тяня? Мо просто бредет, сам не знает куда, но все ему здесь знакомо. Облезлая дверь, десятый этаж, дурацкий звонок трезвонит. Мо давит пальцем на кнопку и не отпускает. Трель раздражающая, она ему никогда не нравилась, но сейчас ее протяжный непрекращающийся стон помогает выровнять дыхание.
За дверью слышатся неуклюжие шаги, торопливое шарканье, глухой стук. Мо хмыкает и вместе со смешком глотает сопли. Убирает палец со звонка, проводит рукой по щеке и смотрит на мокрую ладонь. В эту секунду дверь открывается, и на него смотрит пара уставших опухших глаз. Наверное, у него сейчас такие же. Мо смотрит в бледные зрачки и видит, как с каждой секундой из них исчезает надежда. Мо знает, что ждали не его. Мо знает, кого опять ждали.
— Привет? — Цзянь робко, но искренне улыбается. Заламывает брови вверх, встревоженно взглядом бегает — то на лицо смотрит, а то соскальзывает на шею. Мо чувствует в том месте, куда он смотрит, жжение. И вспоминает, откуда оно появилось. Уголок рта невольно дергается в ухмылке — «ты сам все знаешь». Цзянь опускает брови, но жалость из взгляда не исчезает — «знаю».
Цзянь протягивает руку, медленно, осторожно. Забирает у него пару кроссовок. Мо, наконец, смотрит на них и выдыхает с облегчением. Цзянь аккуратно складывает обувь на полку и дергает Мо за рукав, направляясь в сторону спальни. Мо падает на кровать, а Цзянь выуживает аптечку из тумбочки и тихонько садится рядом.
— Не больно? — Цзянь отрывает взгляд от его ступней и на лице у него тревога, перемешанная с заботой. Мо безразлично качает головой, потому что ему правда не больно. Он вообще сейчас ничего не чувствует, даже стыда, что заявился в позднее время в таком виде. Хотя он знает, что Цзянь и не отдыхал — у самого все лицо заплаканное.
Цзянь осторожно водит проспиртованным ватным диском по его ступням. Касается едва-едва, чтобы не причинить боли. У Цзяня музыкальные пальцы — тонкие, длинные, хрупкие. Он ими обрабатывает сбитые ступни Мо — не самое интересное занятие поздно вечером, но лучше это, чем лежать и плакать. С Цзянем можно побыть эгоистом.
Мо смотрит с каким-то нездоровым любопытством, как по ступне гуляют чужие пальцы: одна нога, вторая.
— Сделаем мазью? — Цзянь даже такие очевидные вещи спрашивает с сомнением, как будто боится. Мо нравится думать, что он просто беспокоится и всегда дает выбор. С ним легко почувствовать себя чем-то значимым. Кем-то. Мо кивает, и Цзянь аккуратно открывает тюбик с какой-то мазью, а потом, без капли брезгливости, кладет его ноги к себе на колени и аккуратно наносит мазь. Она пахнет травами, совсем не едко — у Цзяня все бережное и нежное. И вовсе не противная, немного холодная. Он проходится пальцами, едва касаясь кожи, от ступни вверх к подушечкам пальцев. Мо дергает ими от щекотки, Цзянь поднимает на него свой взгляд и улыбается кротко. Мо не хотел, но губы сами расплываются в ответной улыбке.
Когда процедуры окончены, Цзянь, все также не убирая его ноги со своих колен, тянется к тумбочке, распластавшись по постели, выкручивается гибким у́жиком и выдвигает шкафчик. Достает оттуда пару носков. Они смешные и белые, с рыжими котиками. Цзянь трясет ими перед лицом Мо и смеется, дурак. А потом аккуратно их на него одевает. Мо облегченно выдыхает. Он чувствует как гранитная плита, которая все это время сдавливала грудь, исчезает. Разбивается на мелкие кусочки под чужими пальцами и растворяется сахарной ватой. Мо падает спиной на чужую постель. Цзянь аккуратно его ноги перекладывает, беззвучно встает, выключает свет и выходит из комнаты.
Мо слышит, как он шуршит чем-то на кухне, звук льющейся воды, звон посуды, неуклюжие шаги, торопливое шарканье. В комнату проскальзывает луч света из приоткрытой двери. Мо поворачивает голову и смотрит на мягкие тапки с белыми помпонами. Тапочки приближаются к нему и останавливаются у кровати.
— Я думал, ты спишь, — шепчет Цзянь так громко, что лучше бы просто говорил. Мо про себя улыбается и снова закрывает глаза. Чувствует, как рядом с ним продавливается матрас, а потом пинок в бок и неловкое «Ой!». Открывает глаза и видит пытающегося через него перелезть Цзяня.
— Прости! Я случайно, — Цзянь машет руками и чуть ли не падает на него полностью, но справляется со своей задачей и оказывается у стены. Мо поворачивается к нему и не знает, что сказать. Ему становится снова пусто — от воспоминаний о сегодняшнем вечере и о том, что было до. Обо всем, чего не было — тоже. Перед глазами становится мутно, нижняя губа снова дрожит. Он дергает плечом и хочет отвернуться, как замечает в темноте, что Цзянь пододвигается к нему ближе. Просовывает одну руку под его голову, а другую опускает на спину. Его прикосновения едва ощутимы, не такие как у Хэ Тяня. Они никогда не «дай!», «мое!», «заберу!», а всегда — «ты не против?», «позволишь?», «можно?» Мо не хочет думать, что за этим всем стоит и почему Цзянь такой. Он глубоко вздыхает и сам двигается ближе. Закидывает руку ему на талию и расслабляется.
Мо утыкается в чужую шею и делает вдох. От Цзяня пахнет выпечкой и сахарной пудрой. Он пахнет так на работе и дома, даже в свой выходной. Мо не любит сладкое, но кондитерскую, где работает Цзянь, обожает. Там уютно, спокойно и вкусно пахнет. Он был там всего пару раз, но когда проходит мимо, всегда заглядывается на нее. Даже если сегодня не смена Цзяня. Просто, он не знает, как это объяснить. И здесь и сейчас ему этого делать необязательно. Здесь у него спрашивают на все разрешение и дают быть хозяином. Хотя хозяин здесь вовсе не он. Но это неважно. Мо старается снова незаметно вдохнуть.
Ему так тоскливо от чего-то, что хочется сдохнуть. До него наконец-то доносится боль от стертых ступней и от чужих несбывшихся надежд. Цзянь ждал не его, но все равно был добр. В этом весь он. Глупый. Мо думает про Хэ Тяня — наверное, он сейчас в бешенстве. Или спит себе и видит десятый сон, потому что знает, что завтра все будет так, как он того захочет. Заявится к нему в автомастерскую и будет светить своим идеальным лицом. Мо надеется, что там хотя бы до завтра останется след от пощечины. Он трется носом о шею Цзяня и чувствует влагу. Шмыгает, старается беззвучно, но в тишине все равно слышно.
У Цзяня гладкий подбородок. Мо проводит носом по нему еще раз, уже специально. Ведет выше и впечатывается в чужие губы своими. Цзянь распахивает ресницы, отстраняется мягко — не отталкивает, просто чтобы посмотреть в глаза. А потом тянется обратно и прикасается губами уже сам. У Цзяня влажные губы, соленые от слез. Мягкие, нежные, касаются едва-едва в поцелуе. Трепещут как крылья бабочки, которую поймали и стиснули безжалостно пальцами. Этот поцелуй очень нежный и очень бережный. Он интимный, но в нем нет интима. Ни намека, ни капли подтекста. Только море жалости и океан сожаления. Цзянь осторожно отстраняет свои губы от чужих, а потом совсем неосторожно и смачно лижет его сопливый нос и улыбается. Нежно-нежно и безумно ласково. Как умеет только сам Цзянь.
Мо не выдерживает и смеется. Вытирает рукой мокрый нос, от слюны и собственных слез. Цзянь вздыхает и в этом вздохе Мо чувствует облегчение. Он смотрит, как Цзянь разворачивается к нему спиной и утыкается в стену. Мо подползает к нему ближе и закидывает руку на его грудь. Говорит:
— Он просто придурок.
Цзянь как-то нервно хмыкает и отвечает почти неслышно:
— Я знаю, — и добавляет уже не для Мо, — я знаю.
А потом совсем замолкает.
Мо смотрит ему в затылок и думает о сахарной пудре. Гладит Цзяня по животу через плотную футболку, почти невесомо — как невесомо касается обычно Цзянь, — и чувствует, как чужая спина чуть крепче вжимается в него. Мо думает, что никого так не обнимал. Хэ Тянь всегда обнимает Мо сзади — наваливается всем телом, закидывает руки и ноги. А Цзянь способен уменьшаться в пространстве до маленькой невесомой точки. У него свойство, обратное газу, — заполнять собой как можно меньше места. Чтобы оставить побольше другим. Мо закрывает глаза и крутит эту мысль в голове. У него почти всегда гипоксия рядом с Хэ Тянем, но сейчас он вдыхает чистейший озон. На этой мысли, образы в голове путаются и уплывают. Он думает о том, что никто не пахнет так уютно, как Цзянь. Никто. Как он раньше до этого не додумался?