Chapter Text
Кастория, Дева смерти, прожила тысячу лет. Эти мучительные, тяжёлые годы она провела, бродя по миру, словно призрак, заключённый в кожу. Никто не мог к ней прикоснуться. Никто не мог её обнять. Для тех, у кого не было золотой крови, одного её присутствия было достаточно, чтобы сердце заколотилось от ощущения шёпота смерти, извивающегося под рёбрами. И стоило ей только коснуться кого-то голыми руками, он падал замертво.
Она не прикасалась ни к кому с тринадцати лет.
Даже доброта не могла пробиться сквозь кожу.
Госпожа Аглая, тёплая и сияющая, как сама любовь, первой нашла её — свернувшуюся клубком посреди руин Айдонии, древней земли, настолько поглощённой тишиной, что даже сами её боги замолкли. Аглая со слезами на глазах опустилась на колени перед Касторией, но не протянула к ней руки. Она знала. Полубогиня романтики была так мудра.
Она улыбнулась сквозь боль.
Затем появилась Трибби, одна из трёх оставшихся фрагментов полубогини Трибиос. Когда-то их была тысяча — детей, подобных звёздам, смеху и прощанию. Теперь остались трое: Трибби, Трианна и Тринонна. Из них именно Трибби выбрала её.
— Смерть — тоже своего рода переход, — сказала маленькая богиня, глядя на Касторию немигающим взглядом, — значит ты одна из нас.
Они привели её в Охему, Город Эха, где никто не позволял себе лишних слов. Они выделили ей комнату, куда никто не мог войти, и сад памяти, который расцветал только под её шагами. И хотя они не могли прикоснуться к ней — погладить по щеке или переплести свои пальцы с её — они всё равно остались.
И всё равно любили её.
Но были дни, долгие и тихие, когда Кастория прижимала руку в перчатке к оконному стеклу и размышляла о том, какое оно, чужое тепло. Размышляла о том, для чего созданы доброта и любовь — чтобы ласкать или чтобы обжигать.
Они не могли прикоснуться к ней.
Но они пытались, каждый день, любыми способами, которые не позволили бы им умереть.
Кастория давно научилась держаться подальше. От людей. От городов. От детей, чей смех мог заставить её забыться. От любовников, чьё тепло могло стать концом её жизни. Она жила, словно миф, вплетённый в архитектуру Охемы — видимая, вызывающая жалость, но никем не тронутая.
Ей это нравилось. По крайней мере, так она себе говорила.
Веками она обитала лишь в самых тихих уголках города, ни с кем не разговаривая без необходимости. Она наблюдала за тем, как целые поколения возносятся и падают, подобно приливам и отливам. Её имя мелькало в балладах, сносках и иногда даже на предупреждающих знаках. Но никогда в письмах. Никогда его не произносили с нежностью.
Пока не появился Фаенон.
Фаенон, Спаситель, предсказанный пророчеством. Белобрысая катастрофа с глазами цвета ясного неба и утончённостью шумного парада. Он обрушился на Охему, как рассвет, не знающий конца. Его голос был слишком громким, смех слишком звонким, и у него не было никакого формального образования — только упрямая убеждённость в том, что он сможет научиться чему угодно, если рядом будет друг.
Она старалась его игнорировать.
Она очень сильно старалась.
Но Фаенон не признавал игнорирование. Он приносил ей обед и загадки, вовлекал в разговоры. Он звал её «Госпожа Зимние Кости», пока она не сорвалась и не поправила его, и тогда он просто улыбнулся ещё шире и назвал её настоящее имя так, словно оно было чем-то драгоценным. Он ни разу не попытался прикоснуться к ней. Но он остался.
Аглая, всегда мудрая и просчитывающая всё наперёд, наблюдала за развитием этой необычной дружбы и увидела проблеск чего-то, чему пока не могла дать названия. Поэтому в Рощу муз — город-побратим Охемы, место формального образования и высокой мысли — вместе с Фаеноном она отправила и Касторию.
— Ей нужно быть среди людей, — сказала Аглая Трибби, на что та пожала плечами и бросила маленький камушек ей в лоб.
— Ей это не понравится, — возразила Трибби.
— Она это переживёт.
Возможно, в глубине своей божественной души Аглая надеялась, что их причислят к Школе почитателей — древнему, методичному направлению мысли, посвящённому поклонению высшим концепциям. Она была надёжной. Уважаемой. Предсказуемой.
Вместо этого, благодаря какой-то шутке вселенной — или, может быть, чуду — Фаенона причислили к Школе познавателей.
Кастория же сама записалась туда, проведя тщательное исследование в попытке найти самую нелюдимую, самую недоступную, самую изолированную программу во всей Роще.
Тогда она ещё не знала, что Школа познавателей была не тем, чем казалась на первый взгляд. Что залы были тихими не из-за благоговения, а из-за бунтарства. Что основателем Школы был человек, имя которого Аглая проклинала по меньшей мере раз в неделю, — обычный смертный учёный, богохульник и великая головная боль всей Охемы.
Его имя было Анаксагор.
И он изменил всё.
Поначалу Кастории это показалось забавным.
Фаенон, вечный источник солнечного света и упрямого оптимизма, повернулся к тихому, изящному молодому мужчине в передней части класса с дружелюбной улыбкой и небрежным вопросом:
— Эй, ты тоже новенький?
Господин Анакса — миниатюрный, опрятно одетый в льняные и свободные шёлковые одежды, слегка мерцающие неким волшебством, — моргнул, заложил карандаш за ухо и представился с безупречной вежливостью:
— Анаксагор. Ваш профессор.
Рот Фаенона открылся и не закрывался ещё целую минуту. Кастория, наблюдая за тем, как он барахтается, словно рыба на песке, рассмеялась. По-настоящему рассмеялась. Не тем сдержанным смехом, который она иногда пыталась выдать за естественный, а звуком, идущим прямо из груди, тем, который не появлялся веками.
Это был далеко не последний её смех.
Несчастная, безнадёжная влюблённость Фаенона расцвела почти мгновенно. Он приносил Анаксе новые тетради («если вдруг вам понадобится, ну знаете, записать больше всяких штук»), хвалил его почерк («почему он у вас такой аккуратный?») и однажды предложил донести его книги — только чтобы споткнуться и опрокинуть три стула и одного заглянувшего мудреца. Кастория наблюдала за всем этим из своего угла класса, невозмутимая и всё более заинтригованная.
Профессор Анакса не отчитал его. Он лишь склонил голову и сказал:
— Пожалуйста, постарайся больше не нарушать законы движения в моём классе.
А ещё была его репутация. О нём шепталась вся Роща.
Безумец. Богохульник. Учёный, насмехающийся над титанами и осмеливающийся утверждать, что божества способны ошибаться.
Кастория не могла сказать, что они были неправы. В конце концов, в первый же день занятий по физике души Анакса остановился прямо посреди лекции, пустым взглядом уставился в пространство, пробормотал: «Погодите-ка, а что, если время и восприятие — одновременно возникающие феномены?» — и, заполнив уравнениями целых три доски, вышел, смеясь, как человек, только что вспомнивший шутку десятилетней давности.
Но на следующий день он вернулся. С выпечкой. И написанными от руки учебными планами.
За всем его безумием Кастория видела кое-что ещё.
Он верил в людей больше, чем в титанов. Он верил в усилия. В вопросы без ответов. В души своих учеников, в их горести, в их странную магию и невысказанные страхи. И более того, он был добрым.
Всегда добрым.
Он никогда не заставлял её говорить вслух, но всегда приглашал к диалогу. Он давал ей задания, которые позволяли создавать и экспериментировать, а не просто рассказывать. Он оставлял на её столе небольшие подарки — алхимические безделушки, мерцающие в звёздном свете, редкие камни с выгравированными забытыми молитвами, флаконы с переливающейся жидкостью, шептавшей при встряхивании.
Однажды она нашла плюшевое существо, сшитое из бархата и кружева, с глазами из разноцветных пуговиц и телом в форме шестиногой лисы с крыльями. Записки не было, лишь улыбка Анаксы, когда она посмотрела в его сторону. (И если она оставила ему пакетик с пластырями, увидев ранки на его пальцах, это было только между ними.)
Она не собирать ничего из этого хранить.
Но к концу семестра её полка была заполнена.
И хотя она никогда не осмеливалась подойти ближе, ни на секунду не забывая, кем является, иногда она ловила себя на том, что прислушивается к его шагам. К скрипу его мела по доске. Обращает внимание на то, как загораются его глаза, когда кто-то перебивает его вопросом.
Может быть, подумала Кастория, наблюдая за ним со своего места в углу и аккуратно сложив руки в перчатках на коленях—
Может быть, он не верил в титанов, потому что не боялся их.
Может быть, он верил во что-то реальное.
Моросил тихий дождь. Туман струился сквозь мраморные арки Рощи муз, цепляясь за камень, как дыхание, которое никогда его не покинет. Большинство студентов разбежались по общежитиям и лекционным залам или отправились в тепло обсерватории.
Но Кастория неподвижно стояла в одиночестве на крытой дорожке перед крылом Школы познавателей. Дождь капал на края её капюшона, а печатки — сотканные из шёлка и покрытые четырьмя слоями защитных знаков — слишком тяжело давили на её пальцы.
Она ушла ещё до окончания симпозиума.
За весь день она не произнесла ни слова.
За светлыми часами скрывались века, подобные этому. Моменты, когда осознание собственной кожи сковывало её, словно цепи. Кастория, Дева смерти. Кастория, девушка, способная оборвать жизнь одним лишь взмахом руки.
Никто из тех, кто прикасался к ней, не выжил.
Из-за этого она забыла, каково это, когда тебя обнимают.
Она бы осталась так стоять до самых сумерек — не двигаясь, ожидая, когда боль уйдёт, — если бы не знакомый голос, донёсшийся до неё сквозь туман.
— Кастория.
Она напряглась. Обернулась.
Профессор Анаксагор стоял в нескольких шагах от неё с зонтиком в руке, подол его мантии был слегка влажным. На его лице было нейтральное выражение — настолько старательно нейтральное, что оно казалось добрым, хоть и сдержанным.
— Я заметил, что ты не вернулась после перерыва, — сказал он, — Мои рассуждения о состояниях души были столь утомительными?
Она моргнула.
— …Нет, мне просто нужен был… воздух.
Он кивнул.
— Воздух полезен. Пока ты им дышишь.
Она отвернулась.
— Не подходите ближе.
— Потому что ты можешь меня убить? — тихо спросил он.
Она вздрогнула.
— Я бы не стала, — сказала она хриплым голосом, — Я… не хочу.
— Знаю, — ответил Анакса, — Именно поэтому ты этого и не сделаешь.
Она пристально посмотрела на него.
— Ты опасна не потому, что хочешь причинить вред людям, — сказал он, — Ты опасна потому, что мир не знает, что с тобой делать. Они заставили тебя поверить, что ты не заслуживаешь быть здесь. Быть увиденной. Быть настоящей.
Он шагнул вперёд — не в её личное пространство, никогда — но ближе, чем кто-либо другой осмеливался подойти за последние годы. Теперь их разделяли только дождь и воздух.
— Я не боюсь тебя, Кастория, — сказал он, — И я не буду тебя жалеть.
Её голос дрогнул.
— Тогда что вам от меня нужно?
Он помолчал. А затем очень мягко произнёс:
— Я хочу, чтобы ты жила.
Она издала сдавленный звук, полусмех-полурыдание.
— Я живу.
— Нет, ты существуешь. Ты терпишь. Это не одно и то же.
Он полез в сумку и вытащил свёрток — мягкий от времени лён, перевязанный серебряной нитью. Он аккуратно положил его на каменный выступ между ними.
— Это тебе. Никакой магии. Никакого обмана. Просто… то, что я сделал сам.
Дневник. Тёмно-синий, вышитый вручную, с кожей, украшенной серебряной филигранью. Созвездие, которое она когда-то мимоходом упомянула — Пепельный снег Айдонии — было едва заметно выжжено на обложке.
— Я слышал от госпожи Трибби, что ты снова пишешь, — сказал Анакса, почти небрежно, — Что-то о призраке, который влюбился в солнечный луч и должен был надеть три пары перчаток, чтобы коснуться его щеки.
Она замерла.
— Я сам переплёл это, — продолжил он, — Здесь хватит места ещё для сотни любовных историй. Хотя бы некоторые из них должны быть твоими.
— …Я не могу ими поделиться, — сказала она, — Они только для меня.
— Пока что, — ответил он с лукавой улыбкой, — Но мы оба знаем, что ты пришла в Рощу не для того, чтобы бродить по коридорам, словно проклятая древность. Ты умна. Твои аргументы на занятиях острее, чем у большинства знакомых мне профессоров. Ты видишь мир со стороны. Ты должна существовать, Кастория. Не как тайна. Как личность.
Она смотрела на дневник, боясь прикоснуться к нему.
Анакса отступил назад, давая ей место, но его голос был тихим и размеренным, когда он добавил:
— Послезавтра состоятся дебаты. Последние в этом семестре.
Она подняла встревоженный взгляд.
— Я не готова…
— Если ты не будешь участвовать, — перебил он, застёгивая пальто, — я завалю тебя на экзамене.
Она моргнула.
— Вы бы не стали.
— Я это сделаю, — ответил он, — С блеском. С драмой. Я напишу твоё имя на доске прямо под заголовком «Многообещающие души, сокрушённые трусостью» золотым мелом. Я посвящу целую лекцию твоей растраченной гениальности.
У неё отвисла челюсть.
Он подмигнул.
— У тебя два дня. Используй этот дневник или нет. Но приходи, Кастория. Пусть тебя увидят.
Он развернулся на каблуках, оставив её стоять под арками, с туманом, липнущим к рукавам, и чем-то новым, пульсирующим в груди.
Она посмотрела на дневник.
Затем открыла его.
На первой странице острым, изящным почерком Анаксы было написано:
«Это не древность. Это история, которая всё ещё пишется. — А.»