Chapter Text
Кайл множество раз представлял этот момент. Гладил, чтобы забыться коротким беспокойным сном, или ворошил, чтобы сердце быстрее прокачивало по телу горячую кровь.
Часто там было много крови: темно-зеленые стены с узорами французских лилий залитые густым бордовым. Иногда - лишь тела, груды мертвых солдат, чьи головы в шлемах были неестественно вывернуты, а пол под ними постепенно становился липким и красным.
Все случалось по-разному. Он мог ворваться через главные ворота или пролезть через старинные катакомбы, незаметно и смертельно. Но факт оставался фактом – Крейн получал свое отмщение. Барон, его мучитель, лежал неподвижно и, наконец, не дышал. Его руки, способные только причинять боль, коченели. Бледно-голубые глаза, чей взгляд обжигал холодом, тускнели до снежно-белого.
И Крейн ждал. Лелеял эту картину и ждал. Прятал под маской свое лицо. Стыдливо скрывал под слоями обмоток черные руки с когтистыми пальцами. И ждал. Ждал, пока ютился в подвалах под людскими убежищами. Ультрафиолетовый свет от ламп слепил и жегся, но давал безопасность от ночных полусородичей. И даже, когда прыгуны выслеживали его, движимые каким-то общным порывом, точно пчелы, увидевшие в улье шершня, Кайл рвал их на части и продолжал ждать. Предвкушение оседало на корне болтающегося языка…
Он знает правильный путь. В первый раз старинный особняк не отличался от лабиринта Минотавра: залы, галереи, кулуары, комнаты для гостей – безликие помещения пестрой роскоши. Сейчас даже в кромешной темноте Крейн не заплутает. Трудно сосчитать, сколько раз его, закованного и обколотого, катили по этим коридорам. Теперь он идет по ним сам, без цепи.
По-музейному вычурно стены увешаны картинами, будто подсказками, размечая нужный путь. Сначала «Сатурн, пожирающий своего сына», мимо соломоновской «Самсона и Далилы», в правую сторону от разделанной свиной туши на рынке Амстердама… Сотни нарисованных лиц, искаженных гримасами страданий, страха, редко - непосильного счастья, взирали на него с холстов. И в самом конце, в самой глубине поместья, рядом с усмирением разъярённого быка в невзрачной раме, Крейна ждет дубовая дверь. Чуть приоткрытая и приглашающая.
Из-под дверной щелки пробивается тусклый свет настольной лампы. Барон не спит. Тем лучше.
От нетерпения и едва контролируемой силы, рука почти вырывает латунную ручку вместе с замком. В ночи звук трескающегося дерева особенно выразителен.
Барон медленно поднимает свои глаза. В полумраке они блестят, точно сделаны из стекла.
До дрожи Крейн хотел увидеть, как в его взгляде капля по капле зарождается ужас, как сухая, жилистая ладонь бесполезно тянется под стол к кнопке вызова охраны, а сам Барон уязвимо вжимается в стул. Но то, что наблюдает Кайл, вызывает лишь разочарование.
Барон спокоен. Он аккуратно откладывает именную ручку, плавно отодвигает бумаги и просто смотрит в ответ, выжидая. В этот же момент по окну застучали первые дождевые капли, сперва робко, затем все смелее и громче.
За два тяжелых шага, от которых проминается дорогой паркет, Крейн оказывается у стола, резного и громоздкого, как и он сам. Без сдерживающих ремней на его теле, без противогаза на лице Барона близость между ними почти интимная. С грохотом Кайл ударяет ладонью по лакированной поверхности, опрокидывая папки с отчетами. Мариус едва заметно кривится. Игра света подчеркивает тонкие морщины в уголках глаз.
Кайл почти пренебрежительно фыркает. Напыщенный мерзавец сохраняет гордость даже будучи загнанной добычей. Держится так, точно у него все под контролем.
Точно Крейн все еще под контролем.
Это злило. Злило до скрежета зубов. И Кайл, который хотел убивать медленно, чтобы запомнить каждый уходящий проблеск жизни человека, превратившего его в монстра, уже готов прямо сейчас вырвать его позвоночник, лишь бы не видеть этой безупречной осанки. А еще больше Крейн не может выносить этот обращенный к нему взгляд.
Барон смотрит пристально. В его глазах нет страха или смирения, только нечитаемая светло-голубая бездна. Он оценочно окидывает Крейна с ног до головы. Изучает, как на предметном стекле, почти препарирует и анализирует, словно ничего между ними не изменилось.
– Были ли люди добры к тебе, Кайл? – с придыханием произносит Барон. Казалось, его голос, неподходяще спокойный и мягкий, резонирует где-то в черепе Крейна.
Тихое рычание поднимается из горла.
Ответ на этот вопрос в напуганных взглядах, бросаемых в спину, в УФ-лампе, сунутой прямо лицо, в ночах, когда для него не находилось безопасного места, во сне на холодном полу, в ранах на спине, которые было некому зашить, в человеческом мясе, никогда не свежем. И Барон все это видит. Ему не нужны слова.
Он приподнимается со своего места. Пепельно-серый пиджак шуршит, на вороте поблескивает золотая брошь – всегда одетый с иголочки, даже если никого нет рядом. В своем кабинете и по совместительству спальне Барон походил на нож для писем в футляре – на своем месте. Каждая картина здесь, каждый предмет мебели имели свое место и смысл. А Барон был центром, который обрамляли все эти красивые вещи: высокие библиотечные стеллажи, витые канделябры, каменный камин, нежная софа. Когда-то и сам Кайл относился к их числу. Прикованный к стальному креслу, стянутый смирительной рубашкой, он «украшал» комнату наравне со спальным гарнитуром. Тогда Барон еще наивно полагал, что Кайл, как какое-то пойманное дикое животное, пообвыкнется и, наконец, усмирится. Постепенно, годы спустя, Крейна привозили к нему в комнату все реже и реже. Но путь сюда, вид из окна, легкий запах пыли и шорох ручки намертво запечатлен в памяти. Иначе бы Крейн не оказался здесь.
Когда рука Барона тянется к маске, Кайл вздрагивает всем телом и пятится назад. Он инстинктивно избегает прикосновений других людей. Страх быть раскрытым въелся глубоко под кожу, кости и нервы, став безусловным рефлексом. Барон не останавливается. Игнорирует предупреждающий полурык-полухрип. Его длинные пальцы уже поддевают край маски, сорванной с убитого солдата. Крейн собирается ударить его по рукам, скорее всего, он переломит тонкие кисти…
– Ш-ш-ш, – шепчет он, гипнотизируя, – тише-тише.
И Барон прав. Незачем прятать то, что он видел бесчисленное множество раз. Поэтому Кайл позволяет чужим рукам расстегнуть ремешки на затылке. Испещренная царапинами маска, скорее, намордник, скатывается с него.
Более не сдерживаемая, нижняя челюсть разъединяется надвое и распахивается в стороны. Длинный язык падает вниз, повисая в пустоте. Из черных десен кольями торчат заостренные зубы. Все, ниже линии скул, уже не являлось человеческим.
Пару раз Крейн уже совершал эту ошибку – показывал свое уродство людям, которые, как казалось, доверяют ему. В итоге, получал полный ужаса взгляд и клеймо мутанта. Сейчас он спокоен.
Ладони Барона обхватывают лицо Кайла. Его холодные и длинные пальцы трепетно оглаживают щеки, тоже тронутые заражением. И от этого невесомого прикосновения, давно чуждого, Крейн вдруг понимает, как сильно устал. Удушающее понимание подкатывает, как волна, и с каждым новым приливом подмывает замок на песке.
Он сбежал, вдохнул влажный воздух, почувствовал траву под ногами, встретился с выжившими, попробовал обычную еду и осознал, что в этом мире для него нет места. Люди сторонятся его. Мутанты алчут его смерти. И вряд ли что-то изменит это. Уж точно не смерть мужчины перед ним.
«Ты мечтал об этом долгие тринадцать лет нескончаемых пыток» - мантрой повторяет Кайл сам себе. «Убей и уходи» - уговаривает внутренний голос. Он может разом убить этого слабого, хрупкого, словно крыло бабочки, человека. Разломать и разорвать самым мизерным усилием.
Только руки, покрытые сетью черных вен, не поднимаются. Он не чувствует своих уродливых, когтистых пальцев.
Клокочущая ярость, которую он взращивал, тухнет, словно зажигалка с намоченным кремнем, когда Барон говорит с ним. Спокойно, мерно, убаюкивающе. Не заикаясь от отвращения или страха. Говорит с ним, как с настоящим человеком. Едва ласково зовет по имени, как никто после Харрана, и как никто до. И пока Мариус шепчет, прокатывая каждое «Кайл» в меду и бархате, месть кажется такой далекой, глупой прихотью.
Вломившись сюда с целью убить и освободиться, Крейн сдается. Все напряжение из его тела разом испаряется, и он, не опуская головы, расслабляется в поражении. Жмурится и дышит в чужих руках.
На самом деле Крейн проиграл уже давно. Он понял это, когда очнулся от кровавой пелены перед глазами, обгладывающий до розовой кости ногу мародера. Кайл убил его случайно. Желая оттолкнуть, чуть ударил о стену, а голова с хрустом треснула, точно арахисовая скорлупа. Запах, горячий и металлический, цвет, красный и переливающийся, вкус, уловимый даже в закрытой пасти – все органы чувств предали Крейна, пробуждая Зверя. Зверя, которому Кайл все чаще проигрывал.
Барон бережно очерчивает изгиб изменённых челюстей подушечками пальцев. Его, бледное, едва тронутое солнцем, лицо не выражает эмоций. Лишь взгляд душераздирающе пронзителен, возможно, потому, что даже цвет глаз у него стерилен и безжизненен, подобно операционному столу или игле шприца.
А потом Барон приподнимается на носках. По сравнению с ним, Крейн довольно высокий, поэтому он тянется до скрипа лакированных туфель. Его щуплое тело вытягивается вдоль массивной груди Крейна, затем - мощной шеи, и, наконец, равняется со ртом.
Челюсти-жвала Кайла колыхаются в пространстве. Неровно разъединенные мутацией на три части: верхнюю, правую и левую, живут отдельно друг от друга. С виду рудиментарные, они созданы, чтобы удерживать и рвать добычу, проглатывая по кускам. Мариус осознает это лучше, чем кто-либо. И тем не менее делает то, что делает.
Ладони, что раз за разом причиняли Кайлу боль, с нежностью гладят рваные щеки. Пальцы скользят по обнаженным желвакам, по серым сухожилиям, которые удерживают разверзнутую пасть. В настойчивых касаниях нет и малейшего намека на брезгливость. И в следующий миг Барон подается вперед, медленно вклинивается в пустое пространство между челюстями и тянется до тех пор, пока его губы не соединяются с жесткими губами Крейна в поцелуе.
Кайл замирает. Ощущение теплых и влажных губ на своих собственных вводит в ступор. Кажется, что он на время забывает, как дышать, и не уверен, бьется ли сейчас сердце. Зато его мутировавшее тело действует без колебаний. Хищник внутри живо реагирует на близость человеческой плоти. Медвежьим капканом нижние челюсти захлопываются.
Обычный прыгун с лёгкостью способен откусить голову, сорвать ее с шеи, будто спелое яблоко с ветки. Но Крейн, даже одичалый, несвойственно осторожен. Его раздвоенные челюсти ложатся вдоль чужого лица, бережно обхватывают подбородок и гладковыбритые щеки. Острые зубы царапают нежную кожу Мариуса. От любого движения клыки выпиваются глубже, оставляя алеющие борозды.
Барон не замечает.
Вместо этого он зарывается в густые темно-каштановые волосы своего любимого питомца, пока целует его ссохшиеся верхние губы.
Крейн издает череду не интерпретируемых звуков. Он чавкает, полустонет и рокочет. Нижние челюсти ходят ходуном, то отпускают, то голодно врезаются в щеки Барона до мяса – имитируют поедание. Как бы Кайл ни хотел, но он не мог ответить на поцелуй. Как человек. Все, что оставалось, это аккуратно жевать и облизывать, пока в его зубастую пасть ласково тычутся мягкими губами.
Вкус Барона приятен. Отвисший язык Крейна мажет слюной от подбородка до чуть выступающего кадыка. Шея Мариуса солоновата от пота, спиртово-горьковата от утреннего одеколона и горяча от крови, бьющейся по сонным артериям. Где-то на задворках разума мельтешит воспоминание многолетней давности о карамелизированной корочке на стейке в воскресный день – надкуси и лопнет. Крейн смакует. Кровь, размазанная по лицу Барона, капающая на зубы, собираемая кончиком языка, будоражит.
Руки Крейна, ранее неподвижные, сцепляются на животе Барона. Сильно давят и крепко держат. Схвати Кайл ребра или задень крылья тазовых костей, то смял бы их, как картон.
Осмелев, Крейн наваливается и прогибает субтильного мужчину под тяжестью своего веса. Распробовав, он углубляет поцелуй. Его язык елозит по губам Мариуса, а челюсти вгрызаются глубже, превращая тонкую, как папиросная бумага, кожу в красные лоскуты. От удовольствия Крейн воет. Эхо разносится в ночи по пустым коридорам.
Барон не сопротивляется. Даже когда один из клыков протыкает его щеку насквозь, он не пытается оттолкнуть. Наоборот, он поощряет: ворошит взмокшую макушку Кайла, гладит по мускулистой спине между торчащими лопатками – подталкивает продолжать.
В ответ на ласку Барона Крейн утробно рычит и оставляет еще больше ран на лице. От густого запаха и терпкого вкуса надорванной кожи с нотками металла его сознание плывет. Красная пелена застилает взор. Только это не звериная злость или животный голод, которые он привык испытывать в каждом уголке внутренностей. Это иное, совершенное новое чувство, но такое же дикое и неконтролируемое.
Грубые, испещрённые шрамами и черными венами, руки Кайла мертвой хваткой стискивают Барона. Кончики когтей дырявят его дорогую одежду и легко погружаются в податливую плоть. Крейн не отпустит этого человека, пока не вытащит наружу источник своих желаний. Он интенсивнее облизывает языком, забираясь в рот, почти доставая до горла. Раздвоенные челюсти орудуют, как пилы. А его напряженное тело подминает под себя и лихорадочно трется взад-вперед.
Барон лишь одобрительно хлопает по бедру. От пошлого прикосновения у Зверя топорщатся волоски на загривке. Он хочет еще. Еще поцелуев. Еще ласк. Еще мяса. Поэтому берет.
Увлеченный и возбужденный, Крейн не замечает, как в худой руке, мерцая дугой, трещит электрошокер…