Work Text:
«Говорит джедай Оби-Ван Кеноби. С прискорбием сообщаю, что джедайский Орден более не существует как легальная организация. Совет Ордена джедаев был уничтожен. Будьте предельно осторожны. Канцлер Республики Шив Палпатин — это лорд ситхов Дарт Сидиус. Этим сообщением я свидетельствую о его предательстве и военном преступлении».
***
«Это Оби-Ван Кеноби. Орден джедаев уничтожен. Повторяю, Орден джедаев уничтожен. Совет Ордена уничтожен. Корусант и прилегающие системы небезопасны. Канцлер Республики Шив Палпатин — это лорд ситхов Дарт Сидиус. Его нынешний ученик неизвестен. Клоны Республики выполняют его приказ. Избегайте контактов с клонами. Повторяю, избегайте контактов с клонами. В настоящий момент вы сами за себя. Избегайте передачи информации любыми каналами, включая зашифрованные. Используйте маскировку. Ищите безопасное место. Да пребудет с вами Сила».
***
«Это Оби-Ван Кеноби. Меня кто-нибудь слышит?»
***
Несколько суток после приказа 66 Оби-Ван не покидает корабль и не отходит от передатчиков. По открытым каналам связи он отправляет своё первое сообщение — предупреждение всей галактике о величайшей трагедии. Приходится только использовать несколько слоёв рандомного кодирования (и на всякий случай немедленно уйти в гиперпрыжок, благодаря Силу, что на корабле стоят гипердвигатели и они работают), чтобы на его координаты немедленно не прибыл целый флот клонов. Клонов, которые несколько суток назад были его опорой, подчинёнными и боевыми товарищами.
После того как Коди выстрелил ему в спину, страшно довериться кому угодно.
Второе сообщение уходит по закрытым каналам, существующим в Ордене. Бывшем Ордене. Оно должно предупредить джедаев, если кто-то из них ещё уцелел — а вероятность этого существует. Оби-Ван пересылает это сообщение в зашифрованном виде персонально тем, с кем у него есть личная связь. Некоторые из этих шифров неизвестны даже дроидам-переводчикам. И всё равно это риск: клоны не имеют официального доступа к джедайский каналам, но в нынешних обстоятельствах, скорее всего, уже получили добрались хотя бы до какого-то из них. И он не знает, доступны ли они Дарту Сидиусу и кто из Ордена мог выбрать тёмную сторону и примкнуть к нему. Но выбор между риском быть раскрытым и возможностью спасти несколько жизней для Кеноби очень простой.
Все эти действия Оби-Ван выполняет несколько раз, меняя своё расположение в космическом пространстве.
Он переслушивает свои записи и убеждается, что ещё способен заставить свой голос звучать достаточно безэмоционально и строго.
Остальное время он слушает. Из официальных объявлений понятно немного, а в военных каналах связи уже обязаны были сменить коды доступа, и всё же он методично перебирает их, меняя цифру за цифрой, в надежде, что хоть где-то ему повезёт.
Несколько раз так и происходит. Из обрывков сообщений он выясняет, что многие сенаторы уцелели и часть из них, кажется, не намерена мириться с происходящим кошмаром. Мысленно Оби-Ван просит Силу их благословить. Но то, что он по-настоящему ищет и хочет услышать, — это известия о судьбе товарищей по Ордену.
Их он тоже находит.
Его челнок болтается посреди космического пространства в полутьме, и Оби-Ван в нём один. Из еды — только специальные концентрированные пайки, рассчитанные на случай выживания. Ни спутников, ни дроидов, ни голограмм, ни даже голосов на связи. Несколько суток он сидит в кабине управления, меняет цифры и слушает.
Оби-Ван терпит, когда узнаёт о том, что Палпатин лично убил Мейса Винду.
Терпит, когда узнаёт, что Аген Колар перед смертью не успел нанести ни одного удара.
Терпит, когда слышит, что Айлу Секуру застрелили в спину её же люди.
Терпит, когда штурмовики в приватных переговорах называют магистра Йоду «зелёной тварью».
Он слышит голос Луминары Ундули, узнаёт в нём старую запись и немедленно отправляет новое своё послание, чтобы попытаться уберечь от ловушки хоть кого-то, если получится. Магистра Ундули после этого он добавляет в свой список жертв.
Оби-Ван всё ещё ничего не знает о своих самых близких, но старается просто не думать об этом специально. Помочь им сейчас он всё равно никак не может. И делить окружающих на более и менее близких — не по правилам джедая.
Слушать Силу почти физически больно: галактика воет, задыхается, трепещет в ужасе. Даже в самые тяжёлые периоды войны он не чувствовал ничего подобного. Оби-Ван слушает себя, как полагается, чтобы назвать свои эмоции и взять их под контроль, но находит только глухое, тупое отчаяние, которое хуже, чем скорбь, хуже, чем страх, хуже, чем ярость.
***
Одинокое сообщение заставляет Оби-Вана застыть на месте, глядя в космическую черноту, пытаясь не засмеяться, как безумец, и не заплакать.
Потом он проигрывает его ещё дважды.
Нечёткая сидящая голографическая фигура произносит всего три слова.
«Это Энакин Скайуокер».
«Это Энакин Скайуокер».
Он приглаживает бороду и только тогда осознаёт, что его рука дрожит.
Оно не похоже ни на одну из старых записей. Оби-Ван вообще никогда не слышал у Энакина такого ровного, нечёткого голоса. Он перепроверяет исходные координаты и вводит их в системы корабля.
Казалось невозможным, как одно сообщение может быть одновременно лучом надежды — и воплем о помощи.
***
Энакин никогда не просил о помощи. Ни разу на памяти Оби-Вана он не произносил этих слов прямо.
Он говорил на тренировках, обиженно и гневно: «Я стараюсь!»
По коммутатору, безупречно спокойно: «Я запрашиваю подкрепление».
Посреди боя, едва удерживая ровное дыхание: «Надеюсь, что ты присоединишься, учитель!»
После миссий, с пустыми от усталости глазами: «Ты не собираешься отдохнуть?»
Оби-Ван привык к тому, что в половине случаев, когда Энакин интересуется его самочувствием, на самом деле он хочет, чтобы его мастер заговорил о нём самом в ответ.
Даже в тот поворотный день, когда Энакин Скайуокер пришёл к нему в покои в странно поздний час, когда небоскрёбы Корусанта сливались с небом и в комнате горели только тусклые тёплые лампы, он не попросил помощи. Он сказал:
— Я хочу поговорить с тобой, Оби-Ван.
— Сейчас? Конечно, давай поговорим, — без промедления отозвался тот, продолжая скользить взглядом по отчёту на датападе.
Энакин откашлялся. Явно чтобы привлечь внимание.
— Это важно.
Что-то в его голосе заставило Оби-Вана поднять голову. Энакин выглядел бледным и непривычно издёрганным и стоял очень прямо, с выражением лица, с которым идут на безнадёжный бой.
— Что случилось?
— Тебе не понравится то, что я скажу. — Энакин отвёл взгляд. Его самообладание давало трещину прямо на глазах.
Оби-Ван отложил датапад.
— Я догадываюсь, — настороженно ответил он, пустив строгую нотку в голос.
Галактика агонизировала в затянувшейся войне, осторожный Дуку был всё ещё жив, канцлер мягко надевал петлю на шею Ордена и Сената, и весь Совет разделял странное ощущение, что каждый шаг, приближающий Республику к победе, одновременно ведёт их к гибели. При всей его любви к Энакину, сейчас точно было не идеальное время для того, чтобы разбираться с проблемами юного ученика, который всегда действовал быстрее, чем просчитывал ходы.
Первой мыслью Оби-Вана был Палпатин. Но она разбилась вдребезги о то, что прозвучало следом:
— Падме — моя жена, и она беременна. — Энакин сказал это на одном дыхании, слитно, с напором — так, будто бросил предмет, который было тяжело держать.
Оби-Ван медленно встал и шагнул к нему.
Он не удивился. Видят звёзды, он даже не удивился. Первой его реакцией был гнев, такой, что встал поперёк горла и не позволил ему произнести ни слова.
Конечно, Кеноби знал, что его падаван влюблён. Он не был ни слепым, ни идиотом. Напряжение между Энакином и Падме Амидалой было плотнее, чем сам воздух. Пару раз он пытался осторожно предупредить его, что эти отношения не должны зайти слишком далеко, но сказать об этом прямо не мог — это означало бы выложить все карты на стол, обвинить Энакина в нарушении кодекса и настроить против себя. В конце концов, это было бы лицемерием: он и сам знал, что значит влюбляться.
Сейчас Оби-Ван жалел о том, что был слишком мягок. Любить — это одно. Заводить семью — в такое время, когда каждое сомнительное решение ставит их близких под удар и отбрасывает длинную тень на репутацию всего Ордена — полярно другое.
— Я знаю, что ты хочешь сказать, учитель, но я люблю Падме и хочу её защитить, — торопливо добавил Энакин.
Ответ, вероятно, отразился на лице Оби-Вана, потому что Энакин прямо посреди покоев покаянно опустился на колени.
Оби-Вану пришлось на мгновение прикрыть глаза, чтобы не сорваться на бывшего ученика немедленно. Гнев от этого только усилился и смешался с горечью. Как и всегда в тяжёлые моменты, он сосредоточился на Силе — и от Энакина почувствовал ранящий страх, возмущение проигравшего и под всем этим — сгусток отчаяния.
— Встань, — сухо произнёс он и отвернулся, потому что выдерживать напряжённый взгляд покрасневших от недостатка сна глаз Энакина было невыносимо.
Он сел обратно на диван, убрал подальше позабытый датапад и жестом указал бывшему ученику на место рядом с собой. Оби-Ван даже не посмотрел на Энакина, когда тот сел рядом. В этот раз собраться и вернуть самообладание было сложнее, чем когда-либо раньше. Он знал, что на всю жизнь запомнит, как на полке лежал кусок ткани, который он использовал для того, чтобы полировать рукоять меча, — так пристально он тогда смотрел на эту ткань.
— Но это... Не совсем то, ради чего я пришёл к тебе, мастер, — сказал Энакин в тишине, и теперь его голос звучал неуверенно.
Оби-Ван наконец обернулся и посмотрел на него.
Он хотел бы сделать сочувственный взгляд, но не мог.
— Говори.
И Энакин рассказал ему о видениях.
Когда он закончил, Оби-Ван задумчиво откинулся на спинку дивана и провёл рукой по лицу. От прежнего возмущения не осталось и следа, оно всё отступило перед лицом навалившихся проблем и пришедшего вместе с ними утомления. За окнами Корусанта стояла глубокая ночь.
— Видения... Не всегда верны, Энакин, — наконец осторожно проговорил он, глядя Энакину куда-то в затылок. Тот сидел перед ним, ссутулившись и сложив руки на коленях, так, будто рассказ отнял у него все силы.
— Я знаю, — глухо ответил он. — Мне это уже говорили раньше. И теперь моя мать мертва.
— Мне жаль...
— Я просто не могу! Не могу даже просто рисковать возможностью того, что это повторится. Только не с Падме.
Оби-Ван тоже не желал бы этого. Он любил Падме как одного из самых давних своих друзей. Но для него это не было приоритетным вопросом. Если придётся выбирать между задачами Ордена и жизнью Падме Амидалы, он будет вынужден выбрать Орден без всякого сомнения. Если ему придётся выбирать между задачами Ордена и жизнью Энакина Скайуокера... Оби-Ван не хотел отвечать самому себе на этот вопрос. Он почти механически выбрал привычный путь из слов:
— Ты знаешь, что это привязанность, и нам не стоит...
Энакин повернулся к нему мгновенно.
— Да что ты знаешь о привязанностях?! Ты джедай, и всегда им был! — Слёзы выступили у него на глазах, и он смахнул их яростным движением.
На Оби-Вана будто обрушились все годы войны разом и опалили огнём. Он подался вперёд.
— Что я́ знаю о привязанностях?! — Голос сорвался мгновенно до хриплого шёпота. — Не смей говорить мне, что я тебя не понимаю. Только попробуй.
Несколько секунд они молча смотрели друг на друга посреди вскипевшей Силы. Энакин отвёл глаза первый. Извинился тоже первый.
— Прости меня, мастер. Я просто... Не могу. Я люблю её. И люблю нашего ребёнка.
Кеноби охватило глубокой тоской по чему-то невозможному и никогда не бывшему. Он тяжело вздохнул, пытаясь выпустить её вместе с воздухом из лёгких.
Он уже видел тёмную сторону, растущую в его бывшем ученике, уже прикоснулся к ней и принял её — не как неизбежность, но как рану, которую необходимо осмотреть и промыть, прежде чем лечить. Он поклялся Энакину, что будет рядом с ним при любых обстоятельствах (настолько, насколько Великая Сила ему позволит), и должен был соблюдать эту клятву.
— Я знаю. Ты тоже меня прости. Мы попробуем что-нибудь придумать, обещаю.
— Всё и так сложно. И это... Уже слишком.
Оби-Ван положил руку Энакину на плечо.
— Я знаю. И спасибо, что пришёл ко мне. Это явно было непросто. Для нас обоих.
Плечо под его рукой судорожно дрогнуло.
Оби-Ван не был готов отвечать на вопрос, что он выберет между Энакином и Орденом. Сам факт существования любого ответа подрывал в нём что-то жизненно важное.
***
Стыковка двух кораблей происходит под автоматическим управлением, и Оби-Ван вынужден на всякий случай контролировать её самостоятельно. Когда давление выравнивается и шлюз открывается, перед ним возникает пустое и тёмное пространство. Ни живой души, ни огоньков дроида, ни единого звука. Оби-Ван активирует световой меч, и он озаряет стены и пол голубым.
Кеноби медленно обходит корабль, убеждаясь в том, что и так сразу понял. Здесь отключено всё: двигатели, навигационный компьютер, системы автоматического управления, даже свет. Программа посадки отключилась немедленно после завершения. Работает только система жизнеобеспечения, поддерживающая гравитацию, кислород, давление, открывающая и закрывающая двери. И здесь всё ещё никого нет. На всякий случай он никого не окликает и старается двигаться очень осторожно, рискованно держа меч в стороне от лица, чтобы не быть ослеплённым своим же оружием. Воздух оживляет только гудение светового меча, и по стенам плывут тени от каждого его движения.
Когда Кеноби добирается до медицинского отсека, он наконец видит. Прямо на полу у стены, подтянув колени к груди, сидит фигура в чёрном. Он сразу понимает, кто это. Видимо, почувствовав появившийся в комнате свет, Энакин Скайуокер поднимает голову и ослеплённо щурится. Оби-Ван не может разглядеть его глаза, но лицо в слабом неестественном освещении выглядит мертвенно бледным, и оно осунулось настолько, что кожа очертила знакомую линию подбородка, высокие скулы, впадины глаз.
— Здравствуй, Оби-Ван, — произносит он, и в его ровном, охрипшем голосе — только намёк на выражение.
Оби-Ван должен забеспокоиться о нём: Энакин не выглядит нормально. Но в эту секунду он не способен ощутить ничего, кроме колоссального облегчения. Будто в сломаную систему жизнеобеспечения подали кислород.
Когда от его жизни ничего не осталось, его ученик сидит в метре прямо перед ним.
— Здравствуй, Энакин.
Только после этих слов Оби-Ван вспоминает, что они находятся в медицинском отсеке.
— Что случилось? Ты ранен?
— Я в порядке, мастер.
— Что с тобой произошло? Ты один на корабле?
Энакин не отвечает сразу. Если бы была немедленная опасность, он бы сказал. Кеноби деактивирует меч и на ощупь садится рядом с ним, вытянув ноги. В отсеке кромешная тьма, и он только с помощью Силы ощущает рядом Энакина.
— Тебе ведь известно про клонов?
— Да.
Те, кто ещё не знал о приказе 66, уже погибли.
— Ты мне расскажешь, что случилось?
Оби-Ван и так знает, что всё очень плохо. За несколько дней непрерывного кошмара он привык.
Энакин молчит какое-то время, потом коротко отвечает:
— Падме умерла.
Умерли слишком многие из тех, кого знал Оби-Ван, но почему-то именно эти два слова настигают его, как финальный удар.
Он не любил Падме так, как Энакин, но где-то втайне заботился о ней с тех пор, как увидел её служанкой-подростком. Её отношения с Энакином, насколько он мог судить, тоже постепенно охладели за время Войн клонов, когда сенатор Амидала оказалась одной из заметных фигур в политике, а война стала выжигать из Энакина радость. Они кратко сблизились вновь, когда узнали о её беременности. Оби-Ван стал частью этого трио хранителей секретов, когда Энакин пришёл к нему за помощью. Он несколько ночей провёл в архиве, читая всё, что мог найти о снах и видениях, и заговаривая бдительную мадам Джокасту...
Кстати, мадам Джокаста тоже уже должна быть убита. Он и не подумал о ней раньше.
— Мне очень жаль.
— Здесь. В родах, — глухо добавляет Энакин. Будто добивает — то ли его, то ли себя.
Так, как было в видениях. Он не говорит этого, но Оби-Ван понимает.
Он закрывает глаза. От этого всё равно ничего не меняется. Тёмная сторона висит где-то вокруг них, где-то рядом с ними, в кромешной пустоте медицинского отсека, там, где оборвалась жизнь ещё одного хорошего и смелого человека.
— И — ребёнок?.. — Оби-Ван готов принять этот удар со всей его силой.
— Дети, — поправляет Энакин, и с удивлением он слышит в его голосе слабую улыбку. — Близнецы. Люк и Лея. Они в порядке. Я оставил их на Альдераане.
Удара не следует. Оби-Ван медленно выдыхает и открывает глаза — и неожиданно понимает, что они постепенно привыкают к темноте. Он бездумно потирает подбородок по привычке, чувствует, как отросшие щетинки бороды скребут огрубевшую ладонь... И неожиданно смеётся.
Во всяком случае, выходит почти похоже на смех.
На мгновение он боится, что Скайуокер убьёт его за такую реакцию, но Энакин рядом лишь издаёт какой-то звук — то ли вздыхает, то ли фыркает, то ли всхлипывает.
— Красивые имена, — наконец проговаривает Оби-Ван.
— Это Падме их дала.
— Не сомневаюсь.
Энакин с усилием продолжает говорить. Кажется, ему просто нужно, чтобы кто-то это услышал. Сказал ему, что он поступил правильно.
— Я не мог с ними остаться. Я не хочу, чтобы все об этом знали... Так что теперь они дети Бейла Органы.
Это было хорошее решение. Но Кеноби всё равно больно от того, как это прозвучало.
— Я оставил с ними дроидов.
Энакину не нужно было объяснять. Оби-Ван знал, сколько они значили для него.
— Когда это произошло?
— А какой сейчас день? — Услышав ответ, Энакин говорит: — Четыре дня назад.
— Когда ты в последний раз ел?
Оби-Ван чувствует удивление через связь, соединяющую их, будто он спросил что-то абсолютно чуждое для этого разговора.
— Не знаю.
— А спал?
— Не помню. Не важно.
Кеноби тяжело вздыхает. Но впервые за последние несколько дней он точно знает, что делать.
— Важно, Энакин. Вставай.
Он поднимается на ноги, ориентируясь только на Силу, затем одной рукой вновь активирует меч, а другой помогает Скайуокеру встать.
***
Отсек столовой освещается только подсветкой из-за стойки и от ячеек для хранения еды. Белёсого искусственного света достаточно для того, чтобы видеть друг друга, не приглядываясь, но он слишком слаб даже для того, чтобы его можно было бы назвать тусклым. Они решают так и не включать систему общего освещения.
Корабль Энакина — гражданский сенатский транспортник — непривычно уютен и неестественно пуст по сравнению с военными крейсерами. Вместо лаконичных одинаковых столов, за которыми они обедали вместе с клонами, — аккуратные столы с изящно закруглёнными краями и мягкие скамьи-сиденья. Энакин не поднимает головы, будто его просто бросили здесь, как тренировочный маникен, пока Оби-Ван обшаривает продуктовые ячейки. Корабль не разочаровывает: он достаёт и легко вскрывает банки с мясом, овощами, фруктами.
— Да у нас тут просто сокровища! — Он пытается взбодрить Энакина, расставляя перед ним еду и усаживаясь напротив.
Энакин отстранённо ковыряет вилкой еду.
— Не впечатлён? Дорогой мой, ты просто не летал со мной эти дни. Несколько суток на сплошных «концентратах последней надежды». — Так они его называли, неприкосновенный запас еды, который порой спасал жизни в случае полного отказа управления.
Скайуокер наконец усмехается.
— Сочувствую. Не повезло тебе. Постоянно этот мерзкий привкус?
— Точно.
Они принимаются за еду. Энакин ест без особого аппетита, так, будто ему абсолютно всё равно, что он помещает в рот, но хотя бы не собирается останавливаться. Просто выполняет рутинную, но необходимую задачу. Неожиданно Оби-Ван понимает его. Он действительно голоден и действительно рад наконец обрести нормальную еду... Но она не доставляет ему удовольствия. Он не уверен, осталось ли для него ещё хоть что-то приятное.
И заслуживает ли он чувствовать удовольствие вообще.
— Ей бы это понравилось, — говорит Энакин без выражения, тыкая вилкой в кусок консервированного фрукта.
— Да.
— А что ты делал всё это время?
Оби-Ван мысленно радуется, что Энакин хотя бы разговаривает.
— А, ничего интересного. Сидел на шаттле, слушал каналы связи и рассылал сообщения.
Скайуокер кивает.
— Я слышал тебя. Бейл показал мне. Ты теперь в некотором роде знаменитость. Один из самых разыскиваемых людей в галактике.
— И даже не для того, чтобы вручить мне орден за то, что я одолел Гривуса, — притворно вздыхает Оби-Ван.
— Уверен, что это был хороший бой, учитель.
Если бы ему на самом деле попытались вручить награду, он бы отказался. Кажется, он сражался с четырёхруким генералом полжизни назад и теперь даже не уверен, стоит ли ему гордиться этой победой. Он — нет, весь Совет — просто глупо попался на крючок с фальшивой наживкой, пока совсем рядом разворачивался настоящий план. Может, если бы он был на Корусанте, а не на Утапау, что-то могло бы быть иначе?..
— Ты узнал что-нибудь? Про остальных? — неуверенно спрашивает Энакин, будто прочитав его мысли. В его глазах даже не загорается надежда.
Оби-Ван мрачно качает головой, и Скайуокер отводит взгляд. Они оба понимают, что это означает: не «я ничего не знаю», а «я не знаю ничего хорошего».
— Я был там, на Корусанте, когда всё началось, — бормочет Энакин, глядя куда-то в тёмный пол. — Падме тоже атаковали, одну из первых. Я её защитил. И помог ей сбежать. Я бы мог вернуться в Храм и помочь остальным. Или попытаться остановить Па... Дарта Сидиуса. — Он не сразу выбирает нужное имя, и Оби-Ван догадывается, как для него это тяжело. — Но я улетел с Корусанта вместе с ней.
— Энакин, мы все действовали вслепую. Это была одна огромная ловушка.
Но Скайуокер упрям.
— Я мог выбрать. Между Падме и Храмом. И выбрал. — Он поднимает глаза и быстро, тяжело глядит исподлобья, так, что от взгляда проходит холодок. — Я плохой джедай?
Оби-Ван не отвечает на это. Просто не может, после того как решение Энакина, вероятно, спасло его и посадило сюда, в полутёмную столовую.
Он знает, что Энакин всё равно заметит его молчание.
— А ты герой. Ты победил Гривуса, ты продолжаешь бороться. — Он зло дёргает плечом. — А я пытался спасти Падме. Там, на Корусанте, никто больше не пришёл ей на помощь. Джедаи не встали на защиту сенаторов, все спасали только себя. И она всё равно умерла. Прямо как в видениях. А ты говорил, что они не всегда сбываются!
От Скайуокера тянет ледяным, колючим холодом, которого достаточно, чтобы заполнить космический корабль, и Оби-Вану по-настоящему становится страшно.
«Только не так, Великая Сила. Только не он, не сейчас».
— Такова была воля Силы, Энакин. Мне очень жаль.
— Ты обещал, что этого не случится. А она страдала, Оби-Ван! Знаешь, сколько? Она страдала день. А я был здесь, и я ничем не мог ей помочь, и чёртовы дроиды были бесполезны! Я просто день смотрел на то, как Падме умирает, и тебя даже не было рядом!
«Она не заслуживала такой судьбы. Вы оба не заслуживали», — думает Оби-Ван, но не успевает сказать.
— А знаешь, что? В некоторых видениях рядом с Падме был ты. И она всё равно умирала. Может, в каком-то другом варианте судьбы она умерла именно из-за тебя.
Оби-Ван уходит в глубокую внутреннюю оборону, полностью закрываясь ментально, блокируя себя в Силе. Он вынужден напомнить себе, что сейчас Энакин опасен. И что здесь и сейчас он, Оби-Ван Кеноби, не виновен в смерти Падме.
— Ты говорил, что я избранный. И я никого не спас.
— Ты спас своих детей.
Он видит, как вздрагивает горло Энакина при этих словах.
— Спас — для чего? В каком мире они будут жить?
Оби-Ван выпрямляется, хмурится и отвечает, будто бьёт мечом:
— В мире, где у них есть отец.
Так можно нанести один удачный удар, который сломает всю атаку противника, собьёт его и заставит открывать сектор за сектором. Так один ювелирно сделанный выстрел запускает цепную реакцию и разрушает оборонительные системы и целые базы. Кеноби это знает: на этом построена вся его фехтовальная форма Соресу.
Теперь он наблюдает, как Энакин разрушается изнутри. Он застывает. Его взгляд меняется, а за ним и всё лицо. Он отводит глаза — в сторону, вверх — с силой кусает губы. Его дыхание сбивается, Энакин трясёт головой, будто пытается стряхнуть с себя целую жизнь, как воду, как пыль. Ни слова не говоря, Оби-Ван быстро встаёт, пересаживается к нему и обнимает за плечи.
Скайуокер вздрагивает всем телом, как от прикосновения к открытой ране. Внутренние барьеры ломаются, и их обоих затапливает скорбью. Оби-Ван больше пытается отгородиться и позволяет этому происходить.
«Встретиться со своими эмоциями должен ты, если хочешь победить их», — говорил Йода.
На мягкой скамье, в тишине тёмного брошенного корабля Энакин корчится и протяжно стонет сквозь стиснутые зубы.
— Да, вот так, — тихо шепчет Оби-Ван — ему и самому себе. — Позволь себе чувствовать. Я здесь, с тобой. Ты живой.
— Я не знаю, — выдавливает Энакин в ответ.
Кажется, он пытается говорить что-то ещё, но не может. Кеноби просто поглаживает его плечи и ощущает себя очень слабым и очень старым.
Наверное, это происходит вечность.
— Ты когда-нибудь чувствовал, что... как будто... может быть, Сила просто наказывает тебя?
— Да. Я чувствую.
В глазах плывёт дымкой, и слабые огоньки подсветки расплываются лучами.
Энакина трясёт так, что он уже не может сидеть прямо, он клонится вперёд, почти касаясь лбом столешницы, пальцы, сжимающие рукава робы, побелели.
— Помоги мне, мастер.
Может, они и правда согрешили перед Великой Силой и теперь она карает их, думает Оби-Ван. Впервые его бывший ученик открыто просит его о помощи, задыхаясь от неутолимой боли, и он должен отвечать ему честно:
— Я люблю тебя. Но я не могу тебе помочь.
***
Они наконец отправляются спать, молчаливые и разбитые. Сенаторская каюта по невысказанному согласию остаётся пустой: слишком много сложных ассоциаций. Слишком комфортно. Это не место для джедаев, и они оба не заслужили его. Зато прямо возле каюты находится небольшая строгая комната — то ли для прислуги, то ли для телохранителей, казённая и серая, с двумя двухъярусными койками, приделанными к стенам одна против другой. И это оказывается то, что нужно. Она напоминает генеральские каюты на крейсерах.
Когда они ложатся, Оби-Ван специально не смотрит на часы. На корабле может быть и стандартный галактический полдень, и глубокая ночь. Это не важно. Сейчас они существуют вне системы и вне времени.
В шкафчике обнаруживается казённое постельное бельё, и укрываются они собственными плащами — это тоже знакомо и не ново. Раздвижная дверь отсека остаётся открытой: закрываться не от кого, и так они скорее услышат, если вдруг возникнет любая опасность или новость. Из коридора проникают равномерные тусклые сумерки, и напротив них тонкая нить подсветки обозначает иллюминатор. Лёжа на нижнем ярусе жёсткой постели, Кеноби думает о чьих-то других жизнях, которые происходили здесь. Скорее всего, этим кораблём пользовалась Падме, а здесь размещались её телохранители, сменившиеся с дежурства. Предали они её в итоге, или их просто смела военная подготовка клонов? Остался ли жив сейчас хоть кто-то из тех, кто пользовался этим кораблём?
Усталость берёт своё очень быстро, и Оби-Ван погружается в сон.
Перед ним планета. Он её знает, но не узнаёт. То ли Набу, то ли Альдераан. Пока Оби-Ван приглядывается, пытаясь найти ориентир, всё вокруг стремительно заполняет огнём.
С этого момента сон перестаёт быть просто сном и приобретает особую обжигающую ясность, прежде незнакомую ему. Кеноби ступает по скале, под ногами лавовый камень, настолько горячий, что это едва терпимо даже сквозь сапоги. Одежда настолько нагрелась, что обнимает его дополнительным слоем марева. Больно дышать. Перед ним лицо Энакина, и он может только наблюдать за тем, как знакомые золотисто-тёмные волосы охватывает пламя — волосы сгорают мгновенно, — как лицо искажается до неузнаваемости, плавится, теряет свою строгую форму, чернеет, становится чем-то незнакомым и чудовищным. И на всём этом лице остаются знакомыми, человеческими только глаза. И они жёлтые.
Иррациональный ужас прошивает Оби-Вана с такой силой, что он просыпается. Хрипло хватает ртом воздух — он холодный — распахивает глаза и смотрит в нависающий дюрастиловый потолок, слушает Силу вокруг. Вспоминает, что проснулся, и сознательно выравнивает дыхание.
— Что, кошмар? — произносит неподалёку голос Энакина, низкий, глуховатый и ровный.
— Да... Да, кошмар. — Кеноби сам не понимает, правду ли он сказал. Это одновременно похоже и не похоже на обычный сон. Он тяжело вздыхает и убирает волосы со лба. — Я тебя разбудил?
— Я не спал. — Судя по звуку, Энакин переворачивается на спину, повторяя его позу.
— Тоже кошмары?
Пауза.
— Да.
— Ты отдохнул хоть немного?
В другое время Энакин уже огрызнулся бы на него за чрезмерную заботу. Сейчас он только отвечает со вздохом:
— Наверное.
Молчание зреет между ними в темноте.
— Я ожидал, что ты устроишь мне лекцию. Я не ем, не сплю, не медитирую...
— Нет, Энакин. Никаких лекций.
— Неужели ты сдался и перестал меня воспитывать? — Энакин шутит, но в его голосе проскальзывает что-то ещё. Недовольство. Напряжение. Настороженность.
«Неужели ты сдался?» — молча спрашивает Оби-Вана сожжённое лицо с жёлтыми глазами. Оби-Ван не знает, как ему отвечать.
Энакин снова шевелится в темноте и садится на постели.
— Оби-Ван. Ты можешь мне ответить? Ты думаешь, что я подвёл... Орден? — Его голос чуть сбивается перед последним словом, будто он собирался сказать нечто другое.
Только Энакин может говорить так неуверенно и так требовательно одновременно. Оби-Ван едва различает его лицо, но кожей ощущает пристальный взгляд. Со вздохом он приподнимается и полусадится на койке, лопатки упираются в холодную стену.
— Нет, Энакин, — произносит он со всей твёрдостью, на какую способен, — я так не думаю.
Он останавливается, задумывается, складывает слова, как детали механизма, как движения в фехтовальной кате. Энакин ждёт, в кои-то веки он по-настоящему слушает.
— Ты в самом деле нарушил кодекс. Кодекс, из которого и так были исключения, который за свою жизнь хоть когда-нибудь нарушали все, нарушал я сам. Но... Что действительно важно. Что все остальные погибли, а ты здесь. И ты даже пытался спасти тех, кто нуждался в спасении, кого мы клялись защищать. — Поднявшийся пульс и дыхание спирают ему горло, и Кеноби с усилием заканчивает: — И я по-прежнему горжусь тобой.
Рваный вздох Энакина раздаётся в тишине, он встаёт, подходит к койке Оби-Вана и осторожно садится с ним рядом.
Кеноби захлёстывает неожиданной благодарностью и нежностью. Он пытается передать эти чувства Энакину, но не уверен, чувствует ли сейчас Силу его бывший ученик и способен ли по-настоящему чувствовать её он сам.
— Прости меня, — бормочет Энакин.
Оби-Ван как никто другой знал, что Энакин Скайуокер, Герой без страха, боялся искренне произносить лишь два слова: «прости» и «помоги». И за последние несколько часов он сказал их оба. Инстинктивно, подчиняясь желанию помочь, Оби-Ван накрыл своей ладонью его руку — живую, из плоти и крови. «Я понимаю, как тебе непросто».
Энакин не убрал её и даже не вздрогнул.
— Я не должен был так с тобой говорить. Ты говорил, что джедаи были твоей семьёй.
Они оба попались в одну и ту же ловушку: изо всех сил старались сделать то, что было правильно и необходимо — спасти Падме, остановить Гривуса, — и оба, победив в одной битве, потеряли всё.
Успокаивающим движением — успокаивая его или себя? — Оби-Ван поглаживает тыльную сторону его руки, проводит по выступающим твёрдым костяшкам.
— Ты тоже моя семья, Энакин. Ты самое ценное, что у меня есть.
Рука отвечает ему, переворачивается, подставляя ладонь. Кеноби осторожно двигается чуть выше, проникает под край длинного рукава туники, ведёт пальцами по жёстким струнам сухожилий на запястье. Энакин смотрит на него и никак не реагирует, но его взгляд в темноте тяжёлый. Кеноби вглядывается в его глаза и в темноте не может разобрать, не жёлтые ли они. Но сейчас это не важно.
Их взгляды так же ощутимы, как воздух, который постепенно становится густым и плотным.
Оби-Вану кажется, что вот-вот что-то может произойти, что-то важное и, возможно, страшное. И он делает то, что привык, то, что диктует ему фехтовальная форма и привычная тактика: уступая, берёт под контроль.
— Я не злюсь на тебя. Нам обоим нужно отдохнуть.
Вместо того, чтобы встать и вернуться на своё место, Энакин придвигается немного ближе. Не отступаясь от своих слов, Оби-Ван ложится обратно. И сдвигается к стене. Всё становится ещё немного напряжённей, когда Скайуокер склоняется к нему... Но отворачивается и опускает голову на жёсткую подушку. Поднимает на постель одну ногу, затем другую, неловко толкает пятками голени Оби-Вана, пытаясь уместиться на узкой койке.
Оби-Ван убирает чужие мягкие волосы от своего лица (они отчётливо пахнут Энакином и чем-то ещё, искусственным, машинным) и осторожно обнимает его сзади за плечи. Энакин застывает, как скала, и потихоньку с каждым выдохом расслабляется, расслабляется, расслабляется.
Когда его присутствие в Силе выравнивается и он ёрзает на постели, пытаясь устроиться поудобнее, Оби-Ван мягко спрашивает:
— Что, будем спать вот так?
Скайуокер пытается повернуться к нему через плечо — теряет равновесие на краю и успевает опереться ногой в пол. Так и остановившись посреди движения, он фыркает беззлобно-раздражённо.
— Что и требовалось доказать, — шепчет Оби-Ван.
— Так и думал, что ты это скажешь. — Энакин тихо смеётся, и после всех прошедших дней это почти странно слышать. — Позволь.
Он легко освобождается из-под чужой руки, соскальзывает с койки на пол, утягивая за собой... ну конечно, плащ Оби-Вана. Слитным, невозможно точным в темноте движением он расстилает плащ и ложится на него.
Кеноби угадывает вызов в его глазах, даже не видя его. Он тоже опускается вниз и на несколько секунд замирает на коленях над Энакином, разглядывая его. Дитя Силы, Избранный, падаван, джедай.
Тёмный плащ крадёт очертания его фигуры в полумраке, но без верхней робы и табарда, в одной только полураспахнутой (и пропахшей потом, к слову) нижней тунике он выглядит очень худым. Но его лицо — не то, которое Оби-Ван видел в том странном отчётливом кошмаре.
А ещё Энакин Скайуокер сейчас прямо перед ним — успокоенный, тёплый и даже слегка улыбающийся, и одного этого достаточно, чтобы пульс Оби-Вана волнительно ускорился. Впервые за этот бесконечный день он ощущает Энакина живым.
— Ты мог хотя бы взять свой плащ, — замечает Оби-Ван, наконец ложась рядом с Энакином, на ходу захватив подушку.
— Это было бы не так интересно.
Оби-Ван поворачивается на спину, и Скайуокер немедленно собирается положить голову ему на плечо — со стороны он кажется уверенным, будто это самое естественное и привычное движение на свете, но Кеноби всё равно улавливает мгновенное колебание в последний момент и сам позволяет ему, направляет, обнимая одной рукой. Только тогда Энакин расслабляется снова.
Оби-Ван осторожно запускает пальцы ему в волосы и медленно перебирает их, прислушиваясь к ощущениям: тепло, тяжесть, прохлада, свой и чужой пульс.
Вскоре он понимает, что Энакин снова хочет что-то сказать, просто по тому, как тот едва уловимо замирает, формулируя, решаясь.
— Что такое? — мягко спрашивает Оби-Ван.
Это вопрос:
— Ты можешь снова быть моим мастером?
Оби-Ван поднимает брови.
— Я был и всегда буду твоим мастером.
И ещё чуть крепче прижимает Энакина к себе, широким движением гладит спину, замечая, как тот поддаётся прикосновению.
— И какой дальше план действий, мастер? — шепчет Энакин куда-то ему в ключицу, и от его дыхания тепло и немного щекотно.
— Спать, родной. Нам надо будет поговорить завтра.
На полу прохладно и жёстко, плащ не делает почти ничего, чтобы смягчить дюрастил, но с него не хочется вставать.
«Энакин существует. Мы существуем. Я существую».
И пока этого достаточно.