Work Text:
«Он, кто не должен быть назван; Он, кто не должен быть упомянут; Он, кто должен быть забыт.»
Говорят, что на далеком, окутанном дымкой острове стоит древнее кладбище. Оно хранит в себе тайны, и тени танцуют в его выцветшей траве под призрачным светом луны. Над могильными камнями там стелится туман, обнимающий каждую статую, словно материнские руки; цветы там растут в бледных лучах хрупкие, словно миражи.
Говорят, что в тех местах высится, словно скелет, старый маяк. Когда-то металл и дерево укутывали остов, словно плоть, и свет лился из лампы на вершине, как золотая кровь. Сейчас там безлюдно и тихо, и ничто не прерывает вековой сон упокоенных с миром душ.
Ничто, кроме призрачного света одинокого фонаря.
Там, погруженный в молчание, блуждает кладбищенский смотритель. Облаченный в черное, он столь же загадочен, сколь и место, которое охраняет. Не свистит ветер в иссиня-темных волосах, и дождь не целует фарфоровую кожу вечно молодого лица. Они словно боятся, что лишь касание убьет их; а может, убьет фонарщика. Только луна, протягивая бледные пальцы, касается его, оставляя под желтыми волчими глазами темные синяки - беспечные следы мертвой любви.
Даже вой Дикой Охоты не тревожит погруженное в беспробудный сон кладбище, и даже ее багровые всполохи не пугают молчаливого фонарщика. Ночами, когда тучи закрывают собою небо, его одинокий светоч бродит по отдаленным пляжам, освещая синеватыми всполохами безмолвные берега и травы.
Однако там, куда не достает марево свечей с молчаливых могил, где туман беспокоен и вязок, Дикая Охота не спит. Очерненные безумием проклятой души, чудовища мечутся, не находя покоя. Они, неуловимые, прячутся в темноте и выжидают. Жаждут. Но золотые волчьи глаза видят мимолетные тени четче, чем их освещает луна.
В этом - его дар; в этом - его проклятье.
Пусть ветры и не тревожат застывший во времени облик фонарщика, ранить его так же просто, как и всякого иного жителя этих краев. Он живет, он дышит, он из плоти и крови. И кровь его так горяча, так горяча!…
Призракам не нужны ни сон, ни пища. Но, ворочаясь на самом дне темноты, создание куда более порочное и бесконечно голодное продирает глаза. Стоит живому пульсу эхом разнестись по пустошам, как вечный голод берет верх над разумом, и чудовищная тень приходит в движение. Собственное сердце давно утеряно; мертвое, разорванное на куски.
Рвутся под рукой тонкие, невидимые нити пространства, податливые. В темном и вязком, как смоль, тумане тонет морской берег. Чудовище выходит на охоту.
Не первую ночь длится этот проклятый танец: ратник охотится на призрак прошлого, полыхающий алым, который никогда не найдет. Не первый день эта пляска заканчивается ничем: грешник следит за ним из темноты, выжидая момент, которого никогда не будет.
Но сегодня все по-другому. Сегодня у фонарщика в рукаве припрятан козырь; сегодня на старинном маяке снова горит свет. Он разрезает туман - и призрачный, и смоляной - и вонзается белым клинком в холмы за проливом. Ярко блестит в темноте спасительный огонек фонаря.
Луна улыбается из-за туч мертвой улыбкой, словно уже заранее знает, чем закончится эта вечная охота. Одному лишь ее холодному трупу известно, кто в этом бешеном танце теней и свечей - охотник, а кто - добыча.
Сегодня кровь фонарщика кажется чудовищу особенно горячей, особенно сладкой. Возможно, даже особенно желанной. Жизни в его гниющем, собранном из тысяч кусочков теле уже нет, над смертью он насмехается, богохульник. Но его заклятый враг, нареченный им добычей - живой, и плоть его - мягкая, теплая. Обманчиво нежная.
Чего стоит одним движением разорвать кожу, вспороть горячую плоть, и напиться досыта животворящей крови? Обглодать кости, и безумной пародии на благодарность спрятать их в полах плаща?
О, как приятно было бы вырвать саму жизнь из этого тела! Со странным обожанием чудовище лелеет эту мысль, кроша под ногой травы и камни, и стремится подобраться ближе.
Фонарщик же не дремлет. Пред его желтыми волчими глазами вновь и вновь вспыхивает алый, а в ушах звучит смех обезумевшей твари. В эту ночь ему кажется, словно тени сгущаются плотнее. Они почти осязаемые, и тот монстр, на которого он ведет охоту, забывает замести следы. А может - хочет, чтобы его нашли.
И призраки Дикой Охоты тянут фонарщика волоком в этот бешеный танец смерти и скверны. Он не сопротивляется, лишь поднимает свой фонарь повыше, разгоняя темноту.
И в этой темноте грешник поджидает ратника.
Они сталкиваются, сталь против стали, свет против тьмы. Со звоном и глухим треском расходятся копье с покрытым скверной доспехом. Разрезает вязкий туман визг Дикой Охоты и тихая молитва фонарщика. Он не молится давно отвернувшимся от этого места богам, не молится хладным трупам лун; он молится падшим товарищам и живым, которых защищает в этой непроглядной темноте.
Но что есть молитвы против греха воплоти?
У чудовища от азарта битвы на дне багрового глаза загорается безумный огонь. Словно насмешка над светом фонаря, он горит, но не греет, и уж точно не ведет к спасительной тишине. В безлунную ночь этот фальшивый огонь лишь манит путников, завлекая в проклятый капкан.
На своем веку волчьеглазый фонарщик видал много чудовищ; на своем веку проклятое чудовище разорвало много фонарщиков. Но все они были не теми, слабыми и блеклыми. Никто из них не горел так ярко и опасно, как горели сегодня в танце смерти два охотника и две добычи.
Вот дрогнула рука фонарщика, и копье вонзается в сырую землю вместо гниющей плоти чудовища. Он поднимает фонарь повыше и усмехается, щуря хищные волчьи глаза - темноту пронзает белый луч маяка, освещая плавящуюся землю и черные вены Дикой Охоты; освещая тяжелый плащ и пыльные волосы чудовища; освещая черное пальто и фарфоровое лицо фонарщика.
И на секунду битва будто замирает. Стихает безумная скрипка вдали, и танец застывает между двумя ударами живого, пламенного сердца.
Загорается заря, кровавым языком проходясь по острым клыкам скал. Свет фонаря тускнеет, и, тяжело дышащие, грешник и ратник остаются одни - тонуть в первых клубах зыбкого тумана и каплях утренней росы.
Чье-то сердце - может быть, охотника; может быть, добычи - мягко горит внутри старого фонаря в теплых руках.
— Отдай. — Хрипит чудовище.
— Убей меня завтра. — Шепчет фонарщик.
И они расходятся, чтобы зализать раны. Чтобы вновь ждать темноты. Чтобы под знающей улыбкой мертвого лика луны снова сойтись в бешеном танце живых призраков и мертвых огней.