Archive of Our Own ^beta

Утро, начинающееся с визита непрошенных гостей, по умолчанию не может быть добрым. 

Артемий с трудом продрал глаза — в дверь стучали. Размеренным сильным стуком, который говорил о том, что никто не умирает, и Город не охвачен пламенем, но визитер добьется своей цели в любом случае и, если надо, полезет в окно. Так стучал только один знакомый Артемию человек. 

Он на всякий случай выглянул в вышеупомянутое окно и мрачно поздравил себя с удачной догадкой: на крыльце маячил Данковский. Несмотря на удушающий летний зной, он был облачен в свой любимый змеиный плащ. Иногда у Артемия возникало хулиганское желание схватить коллегу по городской больнице за плечи и тряхнуть, чтобы проверить, не врос ли он в него намертво.

Ладно, пару раз он все-таки наблюдал уникальное зрелище — Данковский в жилете и рубашке.

Артемий неспешно заправил кровать, сделал небольшую зарядку и только тогда спустился на первый этаж. Если имеешь совесть беспокоить людей в их единственный выходной — имей и немного терпения. 

Когда он наконец распахнул дверь, Данковский выглядел так, словно размышлял как ее лучше выломать. 

— Три часа дня, — мрачно бросил он вместо приветствия. — Не боитесь проспать что-нибудь важное? Третью вспышку, например? 

Артемий прислонился к дверному косяку и сдержанно спросил:

— Ойнон, я тебе, может, задолжал чего? 

Вопрос, впрочем, не стоил того, чтобы переводить на него воздух: Данковскому по умолчанию были должны все. Артемий, правящие семьи, генерал Блок с его большой пушкой, Марк Бессмертник, Крысиный Пророк. Потому что это был Данковский.

Ладно, у него наверняка были причины притащиться в такую рань. Да, по меркам Артемия, явившегося домой, когда над Горхоном забрезжил рассвет, это была рань. 

— Заходи, гостем будешь, — он царственно развернулся и побрел обратно в дом.

Следующий раз он ляжет спать прямо в степи. Даже палатку разбивать не станет, просто вобьет в землю четыре кола, растянет между ними простынь, постелет одеяло и ляжет. И горе тому одонгу, травнику или той неведомой штуке, за которой в детстве охотился Спичка, ныне Алексей Исидорович, которая посмеет его разбудить. 

— Ты чай пить будешь? — позевывая, спросил Артемий, когда они оказались на кухне. 

— Не откажусь, спасибо.

— Тогда и мне тоже завари. Я умоюсь пока. 

Холодная вода немного привела его в чувство. Дело было не в том, что Артемий вчера отработал смену в госпитале, а потом до полуночи возился с установкой нового алимбека и, добравшись до койки в отцовском доме, просто упал лицом в подушку. Дело было в том, что ему опять снился Поезд. Поезд и всё, что с ним связано: спокойный ровный голос: “Давай прощаться”, — лунный свет, затопивший степь, нацеленные на него дула винтовок и выстрелы, внезапно оборвавшиеся, когда…

Поезд всегда снился к беде. Один раз Мишка полезла на лестницу в небо, чтобы достать зареванной девочке ее котенка, и один из пролетов обрушился. Повезло, что этот пролет был совсем близко к земле, иначе на ступеньках их дома опять стояли бы поминальные свечи. Другой — к Спичке прицепилось два бритвенника, но тот поднял шум, а поблизости как раз проходил патрульный отряд.

Морфиновый наркоман, забравшийся в их дом посреди ночи. Тяжелое отравление — провалявшись пластом три дня, Артемий зарекся экспериментировать с сочетаниями черного и белого савьюра. Несчастья были самыми разными, но они всегда были.

Артемий, как и все степняки, верил, что вещие сны посылает мать Бодхо, но иногда ему казалось, что это она. Пытается оградить его от беды даже с того света.

Хотя он и не заслужил.

*

Удивительно, но Данковский и в самом деле заварил чай. Хоть и выбрал для Артемия единственную кружку с отколотой ручкой — из нее никто не пил, но Мишка ее очень любила и не позволяла выкинуть. 

“Туше”, — мысленно сказал Артемий, обхватив кружку ладонью.

— Еще скажи, что ты не плюнул туда.

Данковский свел брови: 

— Вы в чем подозреваете человека науки?

Артемий плюхнулся на табурет.

— Ладно, рассказывай, что за срочность такая. Третья вспышка, говоришь, а меня не позвали? 

— Не совсем. — Данковский пил чай с таким лицом, будто в процессе заварки перепутал соль и сахар. — Дело в том, что сегодня в Шехен пришел человек из дальнего поселения. Он утверждает, что в его деревне появился злой дух. И он терзает его соплеменников. 

Артемий пронес чашку мимо рта.

— Погоди, почему они пришли с этим к тебе? 

Данковского в Укладе по большей части уважали — во многом стараниями Артемия, — но не любили. Не так сильно, как Рубина, но все же. Прошло четыре года, но для них он так и остался могоем, человеком-змеем. Пришлым. Чужим. 

Данковский вздохнул и отставил свой напиток.

— И это возвращает нас к вопросу, который я задал десять минут назад. Разумеется, они отправились за вами. Но ваша дочь сказала мальчику-посыльному, что у вас выходной, и чтобы он приходил завтра. И вот уже тогда он пошел ко мне.

Артемий слегка улыбнулся. Дети — это другое, детям человек-могой был очень даже по душе. Наверное, они не оставляли надежды когда-нибудь увидеть его хвост. 

— Ну а ты, значит…

Это тоже был риторический вопрос — Данковского касалось абсолютно все, что происходит в Городе и за его пределами. 

— Я пошел в Шехен, разумеется, — раздраженно ответил он. — И ваши люди не пустили меня дальше ограды. Как обычно.

Артемий тяжело вздохнул. Интересно, сколько еще кулаков должно обрушиться на ученую голову Данковского, чтобы он понял, что лезть в дела Уклада — это плохая идея?

— Не побили хоть? 

— Не смешно, — сухо ответил Данковский. 

— Согласен, — повинился Артемий. — Не серчай, ойнон, я дурной с утра. 

— Как бы то ни было, — Данковский одним глотком опустошил свою чашку, и Артемий понял, что извинения приняты, — мы должны отправиться туда прямо сейчас.Сомнительно, что это песчанка, она бы убила посыльного раньше, чем он добрался до Шехена, но наш долг проверить.

Артемий понимал, как это работает. 

— Ойнон, — терпеливо, словно рассказывая Спичке про сложные сочетания трав, начал он, — у людей из дальних поселений нет Властей, которые можно обвинять во всех своих бедах, и правящих семей тоже нет, поэтому они все списывают на злых духов. Юрта у кого-то рухнула — злой дух. Корова потерялась — злой дух. Третий день льет как из ведра — злой дух. Жена ушла к соседу или теща переехала жить в юрту к молодым — тут вообще очень злой дух поработал. Мать-настоятельница свое дело знает: она выдаст ему оберег, он отнесет его в деревню, старейшина прибьет его к столбу на главной площади — я сейчас про оберег говорю, — и все будут счастливы. 

— Мальчик-посыльный сказал, что тот человек три дня шел пешком через степь, — остро глянул в ответ Данковский. — Полагаете, это потому что чья-то жена ушла к соседу? 

— Ойнон, — страдальчески поморщился Артемий. Из дальних поселений приходили постоянно, обеспечивая Таю сладостями и игрушками на год вперед. И это всегда была какая-то ерунда, на которую жалко было времени. В Шехене хватало других дел — сначала в плохеньких, на скорую руку поставленных юртах, а сейчас — в протянувшемся до самый Боен поселении, в котором кипела жизнь. — Ну побудь ты ради разнообразия человеком хоть раз в жизни. Выходной у меня. 

— Вот и отдохнете, — отрезал Данковский.

Артемий тяжело вздохнул. Ладно, он пытался. 

*

Прогуливающийся вдоль изгороди степняк прожег Данковского недовольным взглядом, но выражаться открыто не посмел. Авторитет Артемия был непререкаем. 

Пять минут ушло на объятья с Матерью-Настоятельницей — в ходе этого действа купленные заранее леденцы перекочевали в ее карман, а потом их наконец проводили в юрту. 

Высокий мужчина средних лет в пыльной одежде безучастно сидел в на матрасе и мелко дрожал. Ему будто было холодно, хотя жаровня с углями стояла прямо перед ним. Как и горшок с еще дымящимся куском говядины, на который он даже не смотрел. 

А ведь Артемий не по наслышке знал, какой зверский аппетит вызывают многочасовые прогулки по степи

Когда он, отдернув полог, шагнул внутрь, мужчина бухнулся на колени и не вяжущимся с его массивным телом испуганным голосом взмолился: 

— Защити нас, аба.

В отцы Артемий ему никак не годился. Максимум в братья.

В груди зашевелилась тревога. Видимо, Данковский был прав. 

— Сядь, хатангэр, — ответил Артемий. — Сядь и поведай, что у вас за беда. Я обязательно помогу. Я вам отец, вы мне дети. 

— Шабнак-адыр, — губы степняка не просто дрожали — ходили ходуном, по бледному лицу струился пот. — Шабнак-адыр из степи пришла. Живет среди нас, выпивает нас досуха. Кормится, а мы умираем. Мудрый Старейшина Умар сказал, только Глава управит. 

— Сколько человек убито? — неожиданно вступил в разговор Данковский. На степном языке он заговорил довольно сносно уже на третий месяц своего пребывания здесь, и это несмотря на то, что Артемий редко когда мог выкроить время на занятия. Ойнон он и в Городе ойнон. 

Степняк растерянно посмотрел на свои руки и не менее растерянно на Даниила. 

— Много. 

Видимо, он не умел считать. 

— И почему вы решили, что это шабнак, а не человек? — продолжил спрашивать Данковский. — И, если на то пошло, — что она среди вас? Если я правильно помню эту легенду, шабнак обитает в степи. 

Мужчина посмотрел на него непонимающим взглядом и повторил: 

— Шабнак. Среди нас живет, в Хурса Хатага. Выпивает нас досуха.

Данковский шумно прочистил горло и повернулся к Артемию: 

— Люди, которым угрожает степной демон, могли бы прислать гонца с интеллектом хотя бы чуть выше чем у табуретки, — раздраженно сказал он, переходя на со степного на общий.

— Ойнон, не бесоебь, — укоризненно покачал головой Артемий. — Не все тут университеты кончали. — А вот скажи мне, хата… хатангэр?!

С мужчиной творилось что-то странное. Он захрипел, схватившись за горло, упал на пол и забился. Артемий метнулся к нему, Данковский торопливо склонился над распахнутым саквояжем, но когда он со шприцем наготове подлетел к ним, нужды в лекарстве уже не было.

Артемий еще раз пощупал пульс и отвел руку.

— Все, — пустым голосом сказал он и прикрыл глаза покойнику. — Зато я чаю попил.

Чувство вины обожгло болью как брошенный камень. 

Артемий слегка вздрогнул, когда на плечо легла рука в кожаной перчатке. 

— Посыльный не говорил, что этот человек плохо себя чувствовал. Не смейте себя винить, Бурах, иначе я пну вас в коленную чашечку. 

— Ну раз мне сам столичный доктор не велит, — Артемий стянул с топчана покрывало, чтобы укрыть умершего, да так и замер, сжимая в руках ткань. Сбоку удивленно ахнул Данковский. 

Тело степняка менялось. Кожа покрывалась морщинами, закрытые глаза будто провалились внутрь черепа, плоть как будто испарялась с костей, волосы побелели и осыпались. Не прошло и десяти секунд, как на полу осталась мумия, скалящаяся в потолок беззубым провалом рта.

“Живет среди нас, выпивает нас досуха”, — вспомнилось Артемию.

Разумеется, он никогда не встречал шабнак-адыр. И даже не знал человека, который бы встречал. Это была страшная сказка, чтобы дети не убегали далеко в степь и никуда не ходили с незнакомыми. 

Несколько секунд они с Данковским стояли в полной тишине, а потом тот негромко произнес: 

— Полагаю, спрашивать, видели ли вы подобное раньше, нет никакого смысла.

— Белке в глаз бьешь, ойнон, — так же тихо отозвался Артемий. — Вообще бессмысленно.

Со словами: “Прости меня, хатангер” он накрыл мумию покрывалом, высунулся наружу и крикнул людей. 

Остаток дня потонул в печальных хлопотах. О том, чтобы переправить тело в Хурса Хутага по такой жаре, нечего было и думать, как и о том, чтобы сжечь его в священном месте. Старики все как один заявили, что раз смерть связана с чем-то нечистым, то похороны по всем правилам могут разгневать мать Бодхо. Артемий помог сложить костер за пределами Шехена, произнес над ним слово, расспросил в подробностях Мать Настоятельницу — нет, большой человек был здоров, просто сильно напуган. Пепел развеяли с кургана Раги — Артемий настоял, что несчастный гонец достоин хотя бы этой почести, а юрту, в которой он умер, окурили травами.

— Ну, и какие у вас планы? — поинтересовался Данковский, когда с делами было покончено. 

— Пойду разбираться, что там и как, — без раздумий ответил Артемий. — Никогда не бывал в Хурса Хутага, даже отец, по-моему, не бывал, разве что Оюн. Но они тоже мои люди. И если они меня зовут, я приду. 

— Я поеду с вами, — безапелляционно заявил Данковский. 

Артемий скептически хмыкнул: 

— На кой шут ты мне там нужен? Сам же видел, что это не болезнь. 

— Я мог бы помочь, — ответил Данковский, не смутившись ни на секунду. — Вы Глава Уклада, а я умный. 

Артемий скрестил руки на груди. 

— Нет.

— Кто вы такой, чтобы мне запрещать? — Данковский вскинулся как раздувающая капюшон кобра. 

Ну началось

— Владыка Боен, — Артемий начал загибать пальцы. — Как ты уже сказал, Глава Уклада. Менху. Знающий линии. И тот, кто даст тебе в глаз, если не включишь мозги.

— В каком смысле? — даже растерялся Данковский. Совет включить мозги он явно получал не часто. Они у него не выключались. 

— Бьет тебя жизнь, бьет, а так ничему и не учит, — похлопал его по плечу Артемий. — Если ты начнешь наводить наводить там свои порядки, устанавливать карантины и полезешь к больным, то я очень-очень постараюсь тебя защитить и не смогу. Дальние поселения — это не Шехен, где мое слово — закон. Решат, что ты тоже злой дух, который заморочил мне голову, и поминай как звали. Это понятно?

— Но вы справитесь? — с подозрением уточнил Данковский. — В одиночку?

— Не справлюсь — Спичку за тобой пришлю.

— Ученика берете, а меня нет, — раздраженно дернул подбородком Данковский.

Артемий закатил глаза. 

— Ойнон, что ты как жена ревнивая.

Данковский открыл рот для без сомнения достойного ответа, но в этот момент, отделившись от стайки подруг, к ним подошла высокая, совсем юная девушка.

— Мэндээ, Старейшина. Здоров ли твой скот?

Иссиня-черные волосы, карие глаза, талия, которую он легко мог бы обхватить двумя ладонями. А ведь Артемий помнил девчонку, которая с гордостью приносила ему пойманных тарбарганчиков. 

— Плохо поживает мой скот, Зере, — вздохнул он. — А ты уже заневестилась. Как время-то летит. 

Данковский отошел к берегу, сделав вид, что его страшно интересует старый рассохшийся деревянный причал, с которого женщины стирали белье, а дети сигали в воду. И Артемий, в первый наверное раз, был не рад, что этот столичный змий вдруг проявил деликатность. С некоторых пор оставаться с Зере один на один было неловко. 

Она достала из кармана маленький красный амулет на коротком шнурке.

— Оберег тебе сплела. Жене подаришь.

— Нет у меня пока жены, — с улыбкой ответил Артемий. 

И не будет. Можно и без жены жить свою жизнь, растить детей и выполнять свое предназначение — отец был тому примером. 

— Так чужой подари, — смех Зере зазвенел колокольчиком, заметался между тесно стоящими юртами.

— У нас за такие дела помнишь чего бывает? — наигранно нахмурился Артемий.

— Да уж помню, — Зере небрежно откинула за спину темные волосы. — В воскресенье большой праздник. Сурхарбан. Мужчины будут стрелять по мишени.

— А вы? — спросил Артемий, участвовавший в Сурхарбане не раз, не два и даже не десять.

— Танцевать будем. Я буду танцевать, — взгляд Зере обжег кожу. — Придешь?

— Как не прийти? Я вам отец, вы мне дети. Да из лука пострелять не прочь. 

— Отец есть у меня, — выпрямилась, сверкнув глазами Зере. — Другой не требуется. Ты не как отец на меня смотри, Старейшина. Прямо сейчас смотри. Что видишь? 

Сердце привычно полоснуло тоской. Вот нет бы полюбить ее вот такую — бойкую, веселую, полную жизни. 

Но не полюбил. Не сможет. В ту ночь на аванпосте вся его любовь ушла в землю.

— Вижу прекрасную молодую девушку, которая стоит сотни быков, — мягко ответил Артемий. — Юноши, поди, уже выходят за тебя в круг? 

Зере поморщилась. На ее красивом юном лице было написано все, что она думает об этих юношах. 

— Не все быками меряется, Старейшина. За любимого человека я бы и без быков пошла. 

— А отец твой что на это скажет? — спросил Артемий. Впрочем, отца Зере он знал хорошо — тому и в голову бы не пришло мешать семейному счастью дочери, а если бы пришло, так Артемий бы первый его прояснил. Став Главой, он первым делом объявил, что при нем никаких договорных браков не будет. 

— Возьми, — Зере настойчиво тряхнула волосами. — Это оберег от злых чар. Вдруг там, куда ты отправишься, он понадобится.

— Подслушивала? — пожурил ее Артемий. — Старейшину подслушала.

— Нет, — повела плечами она. — Просто случайно мимо проходила.

И вот что с ней делать — пороть? Поздно уже.

Артемий посмотрел на амулет. Он никогда не видел такой аккуратной работы, хотя оберегов сносил — не перечесть. 

— Сама плела? 

— Нет, Суок помогала, — он и глазом моргнуть не успел, как Зере повязала амулет ему на запястье. — С этой вещью я передаю тебе немного решимости, Старейшина.

Артемий порылся в карманах, нащупал браслет с тигровым глазом. Он вообще-то предназначался Мишке, но у Зере тонкие запястья. Традиции обмена священны, а браслет можно купить новый.

— С этой вещью я передаю тебе удачи в любви. Надеюсь, ты скоро встретишь достойного человека. Может, даже на празднике. 

— На празднике и хочу — Зере погрозила ему пальцем. — Смотри, Старейшина — ты обещал прийти. Ждать буду.

Она развернулась — темные волосы плеснули волной, едва не мазнув Артемий по лицу — и вернулась к подругам.

Артемий остался стоять на месте, разглядывая амулет. Узлы Зере завязала на совесть, хотя снимать он его не собирался, пусть и не верил в шабнак-адыр. Не верил до того, как молодой здоровый мужчина иссох у него на глазах, будто его и правда выпили.

Что у них там творится в Хурса Хутага? 

— Жену тебе надо, Бурах менху.

Артемий вздрогнул. С привычкой Оспины подходить со спины, неслышно ступая босыми ногами, надо было что-то делать, но он не знал, что. Зато знал, как отвечать на подобные провокации. Выучился уже.

— Ты что — где-то прослышала, что свахе шаль положена? Я тебе так подарю.

— Нельзя Старейшине одному. — Оспине все его шутки были как слону дробина. Она упорно продолжала думать, что знает, как лучше для него. Иногда Артемию казалось, что она послана ему матерью Бодхо на замену матери настоящей. 

— Ладно, уговорила, — весело сказал он. — Вечером пойдем к кургану Раги и поженимся. 

На губах Оспины не появилось и намека на улицу. Вряд ли она вообще знала как это — улыбаться. 

— Зере молодая, крепкая, здоровая. Она родит тебе много сыновей и дочерей.

— Есть у меня сын, — напомнил Артемий. — И дочь тоже имеется. Мне хватит, я не жадный. 

— Славные дети, — не стала спорить Оспина. — Только кому ты передашь бремя, когда позовет мать Бодхо? Об этом подумай.

Артемий улыбнулся: 

— До этого еще много времени, саба.

Тут она была права. Уклад бы никогда не принял городского юношу в качестве Старейшины, да и сам Спичка не особо рвался — у него в планах была аспирантура. Артемий смотрел на него и не узнавал того мальчишку с ободранными коленками, который умел считать только до десяти и воровал в городских лавках. 

Что до Мишки, то все говорило о том, что она тоже пойдет по его стопам — ей все еще не было равных в поисках редких видов твири, она уже придумывала собственные сочетания и даже варила тинктуры — пока что под присмотром Спички. 

— Не хочешь Зере, найди ту, что тебе по сердцу, — продолжила Оспина, и у Артемия окончательно пропало желание продолжать этот разговор. 

— Я уже нашел, — коротко ответил он. — Другой мне не надо. 

— Похорони своих мертвых, Бурах менху, — Оспина коснулась его рукава. — Иначе в этом году твое семя опять уйдет в землю.

Артемий хотелось побиться лбом о что-нибудь твердое. В данную секунду он чувствовал себя готовым жениться хоть на Марии Каиной, только бы не обсуждать с Оспиной свое семя. 

К счастью, у него действительно был насущный вопрос для перевода темы. 

— Почему вы не передали, что этот человек болен?

Сердца коснулось чувство вины. Если бы он не мариновал Данковского на пороге своего дома и не препирался с ним на кухне, тот мужчина сейчас отправился бы в степь вместе с ними. 

Оспина поджала губы, в ее глазах мелькнуло уже знакомое Артемию чувство — смесь гадливости и раздражения. Догадаться, какой поворот примет их беседа, было несложно. 

— Он был здоров. До того момента, как в шатер заползла эта столичная змея. 

Артемий тяжело вздохнул. Уклад смирился с тем, что столичный человек-змей теперь живет в Городе, бок о бок с ними, многие даже посещали его больницу, но были и те, кто не скрывал своей ненависти и страха. Оспина не боялась, но ненавидела с удвоенной силой. 

— Он пытался помочь, саба.

— Помочь себе? Возможно, — ядовито ответила она. — Всем известно, что степное чудище, человек-могой, питается душами и сердцами людей. 

Артемий снова вздохнул. Лучше бы они продолжили про семя.

— Этот человек умер от… — он не нашел нужного слова. Но тот степняк и правда выглядел так, словно из него высосали жизнь. — … я не знаю от чего. Но собираюсь выяснить.

Оспина покачала головой. Она будто и не слушала.

— Ничего, мать Бодхо милостива, она избавит нас от этого порождения Суок. 

Вскипевшая кровь кинулась в голову. Туда же секундой позже прилетела мысль, что он никогда не покидал Город больше чем на один день.

Артемий никогда не позволял себе грубости в общениях с Оспиной, но когда он заговорил, сжимая и разжимая кулаки, в его голосе звучала сталь.

— Слушай меня, женщина. Мне все равно, кем вы считаете Данковского. Я знаю, кто он. Очень смелый, хороший и умный человек, который пожертвовал всем, чтобы помочь нам одолеть песчаную язву. Который выучил степной язык, чтобы было проще общаться с вами, когда вы приходите в больницу, — он перевел дыхание и продолжил. — А еще он мой друг. Часть моего талгура, если так понятнее. И если за время моего отсутствия с ним вдруг произойдет несчастный случай, то я переверну вверх дном весь Шехен, но виновного найду. Найду и по линиям вскрою. А потом уже вы будете искать. Нового главу Уклада. Это ясно? 

— Никто не посмеет забрать его жизнь, — в голосе Оспины не было и намека на страх. — Суок за свое дитя проклянет и убийцу и весь его род. Ты глава, тебе ли не знать. 

Артемия знал: когда в человеке говорила ненависть, она порой заглушала голос страха. И что не все в Укладе так уж боялись гнева Суок. 

— Отныне ты отвечаешь за его безопасность, — холодно бросил он. — Случится чего — с тебя спрошу. 

— Ты нам отец, Бурах менху, — с непроницаемым лицом ответила Оспина, слегка преклонив голову. — Как ты сказал, так и будет. 

— Хорошо, — Артемий слегка смягчился. — Пусть будет здоров твой скот. 

Оспина снова кивнула и ушла, не вернув пожелание. Артемию стало неловко за свою вспышку гнева, но он о ней не жалел.

— Бурах, — знакомый голос, раздавшийся из-за спины, заставил его подскочить на месте.

— Да что вы все крадетесь как бритвенники?

— Бритвенники не крадутся, — с серьезным лицом ответил Данковский. — Иначе меня бы тут скорее всего не было. Позволите совет? 

— Не позволяю, — отрезал Артемий и зашагал в воротам. Данковский поспешил за ним.

— Не стоит вам из-за меня ссориться со своей паствой. 

— Ты себе от летучей мыши уши пересадил, что ли? — покосился на него Артемий. — Откуда узнал, что это мы о тебе?

— Зачем уши? — пожал плечами Данковский. — Когда вы нервничаете, у вас все на лице написано — кстати, плохое качество для главы Уклада.

— Ну так забирай мое бремя, ойнон, у тебя, может, лучше получится.

Даниил покачал головой. 

— Мне ваше бремя без надобности. И защита тоже. У меня есть я. И еще кое-кто. 

Артемий счел за нужное промолчать — даже шутки подходящей не отыскал. 

Его “кое-кто” обитал теперь в Дубильщиках и выполнял обязанности коменданта. После того, как война на Южном Фронте закончилась очередной победой генерала Пепла, Власти поспешили убрать этого своенравного ферзя с шахматной доски. 

Кое-кто из дружинников по привычке называл его генералом, а Данковский — Александром или Сашей. А потом и вовсе переехал в Стержень, на половину Катерины — якобы оттуда было ближе до больницы. 

Артемий этого всего не понимал, даже брезговал такими людьми.

Как-то под Новый Год они с Данковским зацепились языками в “Разбитом сердце”, просидели чуть ли не до закрытия.

В какой-то момент Артемий решил, что достаточно пьян для этого вопроса. 

— Что у вас с Блоком?

Он ожидал чего угодно — возмущения, гневных нотаций о недопустимости нарушения личных границ, да хоть очередной цитаты на латыни, но Данковский удивил.

— С Сашей? — он  улыбнулся и поставил стакан на стол. — Я его люблю.

Его Линии золотились в сумраке кабака, золотились так же, как у мужчины, который любил женщин, как у старшего Стаматина и Евы Ян — не хуже и не лучше, и Артемий вдруг почувствовал себя чванливым дураком.

— Ну, — он неторопливо обновил напитки. — За любовь. 

— Бурах, — перед тем как продолжить, Данковский внимательно на него посмотрел, — вы тоже обязательно полюбите снова. Любые раны затягиваются, просто каким-то нужно больше времени. Это я вам как бакалавр медицины говорю.

Вот такой вечер внезапных откровений у них случился. 

Покидая Шехэн, Артемий думал, что Оспина, хоть и вывела его из себя, но все же дала один мудрый совет. И Данковский тогда в кабаке — тоже. 

Он наведается в Хурса Хутага, выяснит, что за шабнак там копался, потом он похоронит своих мертвых и придет посмотреть, как танцует Зере. Может, и выйдет что-то хорошее.

Но сначала браслет. 

*

В “Разбитом сердце” было малолюдно — обычное дело для четырех часов дня. Бурах молча кивнул устроившемуся на своем диване Андрею, слегка огладил взглядом бедра Травяной Невесты, репетирующей традиционный вечерний танец, и направился к стойке.

— Опять твоя смена? Не жалеет тебя дядя Андрей.

— Николай заболел, а мне не сложно, — улыбнулась Ласка. — С живыми говорить так же интересно, как и с мертвыми. Ты пришел продать травы?

— Я купить пришел, — улыбнулся в ответ Артемий. — Браслет, кожаный с тигровым глазом, если есть такое.

— Поглядим, — Ласка выставила на стол большую шкатулку. — Вот, все что есть.

Артемий перебирал украшения, чувствуя, как к лопаткам липнет тяжелый взгляд. С братьями Стаматинами они — не без помощи Данковского — перешли из стадии войны в стадию перемирия.

— А что родители твои? — Артемий неторопливо перебирал браслеты в поисках нужного — Мишка хотела именно тигровый глаз. Не найдет тут, придется идти на поклон к Грифу, за подарки детям он лишнего не просил, да и в целом перестал драть в три шкуры — Аглае не удалось изменить его кардинально, но из Собора он вышел другим человеком: перестал крышевать азартные игры и запретил своим молодчикам грабить ночных прохожих — а кошельки вытаскивать не запретил. При мысли об Аглае внутри как всегда заныло — будто там ворочалось что-то острое. — Матушка больше не ругает за выбор профессии?

Когда Артемий впервые увидел Ласку в окружении бутылок и вспомнил о ее зависимости, ему захотелось вытащить ее отсюда силой, сдать на руки опекунам и наорать на них заодно. 

— Ругает, — не стала скрываться Ласка. — Только ведь Андрей и Петр — это тоже моя семья.

— Да ты не переживай так, Потрошитель, — донеслось со стороны дивана. — Я даже матом лаяться никому не разрешаю в ее смену. Ласка, налей этому тревожнику за счет заведения. 

Артемий не стал отказываться — в конце концов, сколько редких трав он сюда перетаскал за эти годы, а цену за них давали совершенно грабительскую. 

— Ну и чего там в загробном мире? — злой твирин обжег горло. — Тихо все?

Обычно он обходил ему тему молчанием — как и тот факт, что Ласка иногда помогала Данковскому с экспериментами в этом его местном филиале Танатики. Знал, что тот, как и Андрей, не допустит, чтобы ей причинили хоть какой-то вред, — и только поэтому не скандалил.

— Там никогда не бывает тихо, — Ласка печально улыбнулся. — В последнее время они беспокоятся. Ищут, зовут. Кого-то не хватает. 

— Кого? — Артемий допил твирин до конца. Не то чтобы его интересовал ответ, просто он знал, что Ласке будет приятно такое внимание к ее “подопечным”.

— Того, кто должен быть с ними, но все еще ходит по земле, — ответила она и забрала пустой стакан.

— Ну, мать Бодхо в помощь, — поддерживать разговор про оживших мертвецов не хотелось. 

Артемий сунул в карман браслет, положил на стойку две монеты, попрощался и вышел. 

Первым, кого он встретил в Хурса Хутага, был оживший мертвец. 

*

Поселение Хурса Хутага — на степном языке это означало “узкий нож” — лежало в широкой расселине между двумя скалами и своей вытянутой формой действительно напоминало лезвие. 

Артемий шагал по главной улице, собирая любопытные взгляды, и думал, что с военной точки зрения расположение максимально невыгодное, но степные племена никогда не воевали друг с другом.

— Когда придем в юрту Старейшины, нам предложат угощение, — вполголоса инструктировал он Спичку. — Ты помнишь, что отказываться нельзя?

— Да уж помню, — в голосе последнего слышалась вся скорбь мира. — Только тебе опять вина нальют, а мне — молока кислого.

Местные юрты были победнее, чем в Шехене, но зато несоизмеримо больше размером — отец рассказывал, что у тех степняков, что жили только натуральным хозяйством, не выбираясь на заработки в Город, были в почете большие семьи.

— Кумыс — полезный.

— Ну когда тем кумысом тошнит, так конечно да. Наверняка какая-то зараза да выходит, — с серьезным лицом кивнул Спичка.

За три дня в дороге они перебрали все темы для разговоров и вот теперь дошли до перебранки за вино.

— Рано тебе алкоголь. 

— Мне через три месяца шестнадцать, — напомнил Спичка.

— Вот доживешь — тогда и выпьем, — пообещал Артемий. Справив детям документы, он первым делом купил у Стаматина две бутылки лучшего вина, и они ждали своего часа в буфете. — И до дна пить никто не заставляет. Сделал глоток, отставил чашку, “спасибо” сказал и все — вы оба молодцы. Хозяин — что гостя уважил, ты — что хозяина. 

— Ладно, — буркнул Спичка. Артемий знал, что он все сделает как положено, хотя бухтеть потом будет до вечера. И что с кумыса его никогда не тошнило. 

— Дальше. Хорошим тоном считается похвалить что-нибудь из хозяйских вещей. Ковер, мебель, оружие, да хоть чайник. После этого тебе это немедленно попытаются подарить. Вот тут как раз можно и нужно отказаться. Ясно?

— А, может, человеку в радость…

— Я сейчас непонятно сказал или что? 

Артемий коснулся деревянного медальона. Выжженное на нем тавро Нэджэл-ва, “Идущий по линиям”, обозначало его положение в Укладе. 

Оспина настаивала на церемониальной одежде, в которую он облачался во время праздников или когда раскрывал быка, но уважительно умолкла, услышав в ответ, что за Главу должны говорить дела, а не вещи. Так что в Хурса Хатага Артемий явился в обычных штанах и рубахе, а вот медальон оставил. 

На него смотрели, перед ним расступались, а взгляды сменялись с любопытных на почтительные. Артемий предпочел бы без этого, но он был тем, кем был.

— А план-то у нас какой, — вполголоса спросил Спичка, перешагивая через выскочившего на дорогу петуха. — Искать бабу с костяными ногами? Мужики поднимутся, если будем их женам под юбки заглядывать.

— А тебе б только под юбку, да? — с ухмылкой покосился на него Артемий. 

Спичка заалел ушами. 

— Неправда.

Артемий стало стыдно. Спичка и правда был не такой. Учил латынь, проводил вечера за учебниками, помогал в больнице и уже советовался с Данковским в какой институт подавать документы. На девушек поглядывал, не без этого, ну так возраст. Пора уже. 

— Ладно, — сказал Артемий примирительно. — Мне в твои годы тоже было интересно, что девки там прячут. Только с шабнак такое не пройдет. Анатомия у нее альтернативная, тут спору нет, только вот наши старики говорят, что она на себя человеческое тело как перчатку натягивает. Целиком, включая ноги.

Навстречу им торопливо шла женщина с котомкой твири за плечами. Когда они поравнялись, она шагнула слегка в сторону и, даже не взглянув на Артемия, поспешила дальше. 

А он почувствовал себя так, будто к нему приближается Вещь, приходящая из степи. Воздуха стало меньше, а мир перестал существовать.

Спичка, степняки, юрты, даже эта чертова шабнак, существовала она или нет, все стало неважным.

Сердце стучало как бешеное, прыгая по всей грудной клетке. 

Без единой мысли в голове Артемий поспешил обратно, положил руку ей на плечо и развернул на себя. Она не сопротивлялась и смотрела на него без удивления или недовольства.

И без узнавания.

Артемий вцепился взглядом в лицо в обрамлении черных волос — белое, красивое, как у античной статуи — и почувствовал, что вот-вот задохнется. 

— Аглая, — прошептал он и повторил уже громче: — Аглая. 

Нет, эта женщина не могла быть Аглаей Лилич. Но она ею была. Волосы стали длиннее и гуще, кожа чуть потемнела от злого степного солнца, а ладонь, за которую Артемий ухватился, как тонущий в болоте хватается за брошенную верёвку, огрубела от работы.

— Глава, — она поклонилась, а когда он снова увидел ее лицо, на нем было только вежливое недоумение. — Мне очень жаль, но вы ошиблись. 

Знакомый голос ввинтился в сердце.

— В чем? — Артемий сильнее сжал ее ладонь, настоящую, теплую. Не морок и не мертвец. Но как? 

— Как минимум, в обращении, — медленно ответила она. — Меня зовут Нарин. И никакой Аглаи я не знаю. Это имя для женщины из каменного города. 

“Ты и есть женщина из каменного города”, — хотел сказать Артемий. 

— Отпустите, — он почувствовал, как напряглись ее пальцы. — Люди смотрят. Вы уедете, а мне здесь ещё жить.

— И как давно ты Нарин? — почти требовательно спросил Артемий, нависая над ней всем телом. 

Она пожала плечами: 

— С тех пор, как повитуха выманила меня погремушкой из утробы матери.

— А сестер у тебя нет? — зачем-то уточнил Артемий, хотя подобные ситуации встречались разве что в этих идиотских дамских романах, которыми, ухахатываясь, зачитывался Данковский. На вежливо высказанное один раз недоумение он ответил, что Артемий ничего не понимает в эстетике чистейшего идиотизма. 

Женщина с лицом и голосом Аглаи, которая называла себя Нарин, покачала головой. 

— Только муж и дочь.

— Муж? — Артемий выпустил ее руки и отступил на два шага назад. — Дочь? 

А, ну да, волосы покрывали только замужние женщины, просто он был в таком шоке, что не сразу заметил тюрбан на ее голове. 

— Да, я именно так и сказала, — она поправила котомку. — Если у вас все, то я пойду. Срезанные травы нужно как можно быстрее спрятать от солнца.

Как будто Артемий не знал. 

— Иди, — выдавил из себя он, — И прости меня, Нарин. Я не хотел тебя пугать. Ты напомнила мне человека, которого я знал очень давно.

“Которого я предал и позволил убить”, — добавил он про себя

*

— Ну что ж, — Аглая поставила на бумаге свою подпись и прижала к ней печать. Почерк у нее был аккуратный, даже изящный. — Жизнь мою ты не спас, но репутацию и профессиональную гордость — точно.

Артемий с легким недовольством — загадки, опять загадки — убрал в заплечный мешок приказ о сносе Многогранника. Документ представлял собой набор цифр, но ничего — Блок разберется. 

— В каком смысле не спас? Ты выполнила приказ Властей. Завтра генерал пальнет по Многограннику, зараза уйдет, а у нас будет море панацеи. Всех вылечим. А тебя к награде приставят. 

Награда по-хорошему полагалась ему, ему и Данковскому, это из-за него Аглая заинтересовалась Многогранником и докопалась до причины появления песчанки, но ничего — он не жадный.

— В одном ты прав, — насмешливо протянула Аглая, — кое к чему меня определенно приставят. Завтра утром, после того, как ты передашь бумаги в Управу. В крайнем случае днем, но я ставлю на утро.

— Тебе что, белый аврокс приснился? — мрачно пошутил Артемий, перекатываясь с пятки на носок. Сердце сжалось от тревоги.

Легенду про белого аврокса, который мерещится за день до смерти, он рассказал, когда они в компании детей гуляли по степи. Недолго, всего полчаса, но это были их личные полчаса. На расстоянии протянутой руки умирал от песчанки Город, но в степи было тихо, спокойно и хорошо. Мишка нашла жука-носорога и позволила Аглае заглянуть в свой вагончик. 

— Нет, я в таких вопросах предпочитаю полагаться на логику. 

Артемий обогнул стол и встал прямо перед ней, упираясь ладонями в полированную поверхность: 

— Женщина, да скажи ты толком! Что не так?

Аглая подняла голову, нашла его взгляд. На ее лице не было ни страха, ни сожаления, только легкая грусть.

— Армия, Бурах, вот что не так. Ты ведь знаешь, что инквизиторы и военные как кошки с собаками. Мы вмешиваемся в их дела, им это не нравится, и когда нам выносят смертный приговор, они приводят его в исполнение при первой же возможности.

Конечно, Артемий знал. Он про эту вражду слышал достаточно — и от горожан и от солдат, когда делился с ними иммунокорректорами и получал в ответ курево. 

— А кто здесь, в Городе, отдаст такой приказ? — глухо спросил он. — Познакомь нас, что ли, пожму ему горло.

— Приказа нет, но он есть, — спокойно ответила Аглая. — Армии известно, что я на плохом счету у Инквизиции. Не важно, справилась бы я с эпидемией или нет — меня отправили сюда умирать. И если Блок слишком благороден, чтобы приказать своим людям исполнить волю Властей, то насчет капитана Лонгина и его мятежников я не уверена. Вернее, уверена. 

— Тогда беги, — вырвалось у Артемия. — Твой поезд на рельсах, в чем проблема? Я провожу тебя на станцию.

Его нож и дробовик вряд ли чем-то помогут, если на них нападут по дороге, но приказ еще в Управе, так? 

Она горько улыбнулась и покачала головой.

— Не могу.

— Можешь, — повысил голос Артемий. — Если нужно тебя связать, сунуть в мешок и тащить через город как ворованную невесту — я потащу.

Ее брови взлетели к линии волос.

— Не знала, что степняки воруют невест.

— Не воруют, — отрезал Артемий. — Я первым буду.

Несколько секунд она не отводила взгляда от его лица. Даже не попросила помолчать, хотя явно о чем-то напряженно думала. Поэтому Артемий молчал так — без просьбы. 

— Тогда и ты со мной, — наконец сказала она. — Какой смысл воровать невесту, если нет жениха? 

Он хотел этого. Хотел быть живым, свободным — и с ней. 

— Нельзя мне, — покачал головой Артемий. 

— Причина? — она коротко блеснула глазами. — Панацея уже есть. Эпидемии завтра не будет. Ты выполнил свой долг. Неужели ты ничего не хочешь для себя, Артемий? 

Артемий думал, как вместить в одно слова долг перед Укладом, бремя менху, список людей, о которых он должен позаботиться, должен, должен, должен. 

Но потом он услышал, как она произносит его имя своим глубоким бархатным голосом, и с губ само собой сорвалось: 

— Только я с пассажирами.

В конце концов, Данковский взялся делать вакцину — вот пусть и забирает себе все лавры. Может, Власти на радостях оставят в покое эту его Танатику. Артемий еще вчера наведался к нему и к Рубину и объяснил что и как — на случай, если нож какого-нибудь бритвенника найдет свою цель. 

— Хорошо, — ответила Аглая. — Тогда в полночь на станции. Бери только самое необходимое.

*

Инквизиторский поезд прокладывал себе путь по просторам степи. Колеса вагона стучали на стыках, наматывая на себя километр за километром, вагон мерно покачивался, успокаивая и убаюкивая.

Аглая сидела за столом и что-то сосредоточенно писала. Артемий смотрел на ее идеально ровную спину, плавный изгиб шеи, черные волосы, стянутые в аккуратный пучок, думал, что все сделал неправильно, и ни о чем не жалел. 

— У детей есть документы? — Аглая отложила ручку и слегка потерла лоб.

— Сильно сомневаюсь.

— Попробовать стоило, — она повернулась к устроившимся на единственной койке детям — Ну, а имена свои вы помните? 

Спичка и Мишка обменялись длинными взглядами.

— Я Женечка, — несмело сказала Мишка.

— А я и правда не помню уже. — Спичка слегка виновато шмыгнул носом. — Сестра вроде Лешкой называла. Только это давно было, она же ещё в первую вспышку…

— Значит Алексей Исидорович Бурах, — кивнула Аглая, — И Евгения Исидоровна. А знаете, звучит. О документах я позабочусь.

— Аглая Викторовна Бурах так-то тоже неплохо, — наклонил голову Артемий — мастер удачных моментов. 

Она мазнула по нему коротким взглядом, вернулась к своей писанине, и Артемий разозлился на себя. Раскатал губу, недоменху, недохирург, предатель собственного народа.

И Мать Бодхо показала ему, как она поступает с предателями. 

*

Локомотив сбавил ход, а потом и вовсе замер на рельсах.

— Сломались? — нахмурился Спичка. — А я думал, для инквизиторов все по высшему разряду делают.

— Цыц, — Артемий сделал страшные глаза. 

Ему в целом было страшно. Очень. Не за себя — он заглядывал в лицо смерти бесчисленное количество раз. 

— Аванпост, — просто сказала Аглая, изящно поднимаясь со стула. — Ну что ж. Давай прощаться.

Он покачал головой. Бесполезный дробовик Грифа — бесполезный, потому что патронов к нему было не найти — остался в Городе, но у Артемия был при себе револьвер. И две склянки с лекарством, прихваченные просто на всякий случай. 

— Я выйду к ним. И все объясню. Они просто не в курсе, что мы нашли панацею.

— Артемий, это… 

— Я сказал, — перебил он и удивился, когда Аглая покорно села обратно. Мишка подошла к ней, прижалась к боку, и она обняла ее за талию.

Солдат было шестеро — столько же, сколько и пуль в револьвере, но доставать его под прицелом шести винтовок было самоубийством. С двумя противникам Артемий, может, и сладил бы. 

— Ты! Поднял руки и пять шагов вперед!

— Есть пять шагов вперед, — Артемий подошел ближе, все еще перегораживая спиной вход в вагон. 

— Имя и должность! 

— Санитарный врач Артемий Бурах, — как можно спокойнее ответил он. — Вы не видите, чей это поезд? Кстати, там в вагоне маленькие мальчик и девочка.

— Детьми прикрывается, сука, — сказал, будто плюнул, один из военных.

— Она не прикрывается, — возразил Артемий. — Это наши. 

— Быстрый ты, — холодно заметил мужчина, стоящий чуть поодаль от остальных. Капитан, судя по нашивкам на шинели. — А теперь шаг в сторону.

Артемий не двинулся с места. Мысли лихорадочно метались в голове. Чьи это люди — Блока или Лонгина? Если Блока — у него есть шанс. 

— Вам, видимо, не доложили, — говорить все равно пришлось осторожно, в самых туманных выражениях. — Это не попытка дезертировать. Источник заразы уничтожен, мы нашли панацею. У меня в сумке есть образец, если не дай бог кто-то из ваших заражен, так я вам на примере продемонстрирую.

Данковский рассказывал, как его, приняв за Андрея Стаматина, однажды схватили военные. От расстрела удалось откупиться порошочками, а у Артемия имелось более эффективное лекарство.

— Шаг в сторону, — капитан с непроницаемым лицом поднял руку. — У вас три секунды, санитарный врач Бурах.

Сухо щелкнули взведенные курки, выметая из головы все мысли, кроме одной — нельзя, чтобы его расстреляли на глазах у детей. И у нее.

Движения далось ему тяжело, будто он в тяжелых болотных сапогах пересекал вброд разлившуюся Жилку.

Винтовки грянули все разом, в лад, и он невольно прикрыл глаза, ожидая боли, но она не пришла.

Пораженный ужасной Артемий медленно — мышцы шеи будто прекратились в желе — обернулся и понял, что каждая пуля нашла свою цель.

Он был настолько сосредоточен на разговоре с капитаном, что не услышал, как Аглая вышла из вагона и встала у него за спиной. 

*

— Ничего страшного, — ответила Нарин. На степном языке она говорила правильно и чисто, но с акцентом, прямо как Данковский. — Вас, должно быть, порядком измотала дорога. Я могу дать вам настойку для спокойного сна.

Артемий мог сам себе дать настойку. Но сейчас он бы охотнее опрокинул стакан твирина.

— Не стоит. Спасибо за твою доброту. Пусть будет здоров твой скот, Нарин.

— Пусть мать Бодхо согреет ваши следы, Глава, — она еще раз поклонилась и ушла, ни разу не обернувшись. 

Артемий смотрел ей вслед и пытался убедить себя, что просто его рассудок уцепился за знакомые черты. Он своими глазами видел как ее расстреляли. Солдаты не позволили ему приблизиться к телу, он мог только в бессильной ярости наблюдать, как любимую женщину тащат в степь словно куль с тряпьем, но это было не важно. Не нужно быть менху, чтобы понять, что с шестью пулями в груди не выживают.

— Умом я что ли тронулся, — наверное, он был так сбит с толку, что произнес это вслух, потому что в ответ тут же раздался голос Спички: 

— Шутник покойник, умер во вторник, а в среду встал, да корову украл.

— А? — растерянно повернулся к нему Артемий. 

— Ты не тронулся, — у Спички был непривычно серьезный вид. — Вместе только песчанкой болеют, с ума поодиночке сходят. А я тоже вижу, что это она.

*

— Простите, что заставил вас ждать, Глава. В это время я обычно возношу хвалу матери Бодхо за то, что мы прожили ещё один день. 

Рядом с юртой Старейшины действительно возвышалась ещё одна, поменьше, но с более богатыми узорами — надо думать, личное святилище. Такое возвели и для Артемия, но тот приходил в Шехен в основном по делам. И не считал, что для бесед с матерью Бодхо нужно какое-то особенное место. 

А вот Старейшина Умар думал иначе — даже в его личной юрте стояло изваяние матери Бодхо — полнотелой обнаженной женщиным с тремя грудями, восседающей на большом пегом быке. 

— Признаться, я удивлен, что Уклад ведет за собой кто-то насколько юный. Сколько зим вы видели? 

Сам Старейшина Умар был высоким, жилистым, слегка нервным мужчиной ближе к преклонному возрасту. При одном взгляде на него почему-то вспоминался Виктор Каин — с плотно сжатыми губами и застывшем на лице выражением тревоги. На его груди тоже висел медальон — поменьше, чем у Артемия, и с тавро Кен. Тот, кто совершает дела.

— Тридцать три, — на “кого-то настолько юного” Артемий обижаться не стал — не объяснять же Старейшине, что очереди желающих принять его бремя за оградой Шехена не наблюдалось. 

Супруга Умара, добродушная полная женщина неопределенного возраста, выставила на стол кувшин молока и блюдо с жареной бараниной. Уловив аромат, Артемий понял, как сильно он голоден, но заставил взять только один кусок — чтобы соблюсти традиции. 

Сначала дело, все остальное потом. 

— Словами не передать, как мы вам рады. А что же добрый Ошир? Неужели решил остаться в Шехене? Хотя я его и не осуждаю. — Старейшина начал разговор с самого неприятного вопроса. 

Артемий молча сделал глоток вина. 

— Ошира позвала мать Бодхо. Но он выполнил свой долг. 

Когда он рассказал подробности, на лицо Умара легла тень.

— Был смертельно напуган? Невозможно. Он один из самых храбрых и сильных мужчин в поселении, сколько раз отбивал свое стадо от волков. Его поэтому и послали. Он бы никогда не уронил себя так перед главой Уклада.

— У него были родные? — Артемий счел за лучшее уклониться от спора, который стал бы неприятным для обоих. — Я принес его вещи.

Тех вещей было не густо: оберег, гадальные руны из кости, кошелек — внутрь Артемий само собой не заглядывал, и широкий острый нож. Возможно тот самый, которым он бился с волками. 

Старейшина Умар печально покачал головой: 

— Нет, никого. 

У Артемия отлегло от сердца. По крайней мере, не придется находить нужные слова для безутешной вдовы или убитых горем родителей. Со словами у него всегда было не очень.

— Но он успел рассказать мне о вашей беде. Поэтому для начала я спрошу — кого-нибудь подозревают? 

— Подозревают? — Старейшина посмотрел на него с таким удивлением, будто Артемий попросил разрешения выкопать сразу три колодца. — Нет. Все знают, что это шабнак-адыр.

Артемий слегка выдохнул и снова пригубил вино. Ладно, это будет тяжелее, чем он думал.

— Шабнак приходит в образе человека. Появились ли в вашем поселении новые люди до того как началась эта череда смертей?

Старейшина думал недолго:

— Ну разве что Тамир. Пришел из поселения за горой, как раз за два месяца до первого убийства. Он хороший охотник, да и сердце у него на месте: починил юрту старой Жалме, детям игрушки мастерит. Но так ведь он мужчина. Разве шабнак живет не в женских телах? 

— А что его в поселении за горой не устроило, не сказал? — уточнил Артемий. Вопросу про женские тела он позволил повиснуть в воздухе — память о том, как городские резали, забивали насмерть и жгли на кострах невинных Травяных Невест все еще жила в его голове. 

— Сказал, что никому не желал зла, я и поверил, — спокойно ответил Умар. — Такие вещи утаивай не утаивай — все равно узнаем. Мать Бодхо велит привечать путников, если они безоружны, кто я такой, чтобы противиться ее воле?

“Старейшина деревне, в которой шабнак людей жрет, вот кто ты такой”, — с лёгкой усталостью, но без злобы подумал Артемий. Чересчур рьяная вера Уклада в добрых и злых богов часто усложняла ему жизнь — взять хотя бы ситуацию с Данковским. 

— Хорошо, — он взял на заметку потолковать с этим Умаром. — А почему вы решили, что шабнак живет среди вас, а не использует поселение как охотничьи угодья? 

— Так ведь скалы со всех сторон, — развел руками Старейшина. — С боков не подобраться, только через главные и черные ворота, а там стража. Мужчины, проверенные, верные день и ночь бдят. Выпускают только пастухов, охотников и знахарку нашу. Каждому на выходе говорят тайное слово. Без него назад не пустят. Дозор я ещё после первых смертей выставил, поодиночке ходить запретил, костры по ночам жечь велел, а только недели не прошло, как она опять убила. Здесь она окопалась, гадина, больше негде. 

— Ладно придумано. — похвалил Артемий. Несмотря на свою чрезмерную религиозность, Старейшина импонировал ему все больше и больше. — Про убитых тогда расскажите. 

— Что про них расскажешь, — Вздохнул Умар. — Простые люди, маленькие, как и все здесь. Баир — местный пастух, и его жена первыми были — их так вместе в шатре и нашли. Дочка у них осталась, Сая, добрая, безобидная, но от Суок. Хорошо, приютили добрые люди, не побоялись. Травница Саяна двадцати лет от роду, — лицо Умара снова стало сумеречным. — Тут проклятая шабнак, считай, двоих сразу погубила — Саяна носила под сердцем дитя, по осени должна была разрешиться. Муж до сих пор ходит черный от горя. Дархан — этот из охотников, тоже молодой совсем, жениться думал, на приданое копил. Медэг, доярка. Агван, кузнец. Ну и последний был Ошир. Дай Бодхо, если последний. Всех, кроме него, нашли в собственных юртах, соседи не видели, чтобы кто-то к ним заходил или выходил. Агван вообще был довольно замкнутым человеком, не любил гостей. 

— От Суок это как? — Артемий зацепился за странную фразу. В Шехене так не говорили. 

— Землю не слышит наша Сая, — объяснил Умар. — Травы ей не показываются, а ведь пятнадцатый год пошел — пора. И на вид она странная, вроде и отец и мать степняки, а ни одного черного волоса. И глаза красные как кровь. Старики говорят, такие дети получаются, если муж глянулся Суок и она делит брачное ложе с молодыми. 

У Артемия имела достойный ответ, но он напомнил себе, что иногда молчание — благо. Бывает, что старость приходит одна. Без мудрости. 

— Она тела и нашла, — продолжал Умар. — Переполошила всю деревню, кричала, плакала, а потом вдруг замолчала, как язык откусила. И считай, целый месяц от нее никто слова не слышал. Думали, мало ей несчастий, еще и дурочкой стала, но нет — заговорила наша Сая, а кого за это благодарить — мать Бодхо или знахарку нашу Нарин и ее золотые руки, не знаю. Наверное, обеих сразу. 

Артемий снова вскинулся. Знакомое имя будто заклеймило разум горячим железом. 

— И про Нарин эту расскажите. Мы встретили ее по дороге сюда. У этой женщины странный акцент. Я ведь не ошибусь, если скажу, что она тоже не местная? 

— Ошибетесь, — Умар ответил вежливой улыбкой. — Она здесь родилась и выросла. А что до произношения, она после болезни своей вообще сильно изменилась. Подхватила от больного степную лихорадку, слегла почти на три месяца, а из юрты вышла совсем другим человеком. Она раньше добрая была и мягкая, занедужившие, кто понаглей, пользовались, не стеснялись, а теперь — попробуй слово скажи поперек. Так глянет, будто петлю на шее завязывает. В помощи никому не отказывает, но спорить с ней не моги. И говорить стала странно и держит себя совсем по другому. Изломала ее болезнь. 

— Давно она болела? — Артемий сейчас тоже не узнавал собственный голос. 

— Давно, — ответил Старейшина. Четыре года с небольшим. 

Четыре года назад Аглаю расстреляли на аванпосте мятежники Лонгина. Артемий узнал, что это были они, когда вернулся в Город по рельсам, держа на руках всхлипывающую Мишку.

— Да она расскажет лучше, — голос Умара вытеснил тяжелые воспоминания, — если надо, я прикажу ее привести.

Артемий медленно покачал головой. 

— Я бы охотнее потолковал с дочерью пастуха. И не нужно ее сюда. Я сам зайду.

Эта девочка, как ее там, Сая, молчала целую неделю — почему? Потому что была в шоке? Или потому что она что-то видела? Вот что нужно было выяснить в первую очередь.

— Тогда ступайте к ее приемной семье, занятий сегодня нет, они наверное дома уже. Юрта багшаа Алтана десятая по левой стороне, если считать от главных ворот. Дать вам провожатого?

Занятия? Багшаа? Чудны дела матери Бодхо. Даже в Городе школа появилась совсем недавно, стараниями Лары.

— Не стоит, уж до десяти считать умею, — ответил Артемий и, испугавшись на миг своей невольной грубости, добавил. — Лучше сделайте вот что. Нужно построить забор прямо посреди поселения. Крепкий забор, высокий, с кольями, чтобы никто не перелез. И закрыть черные ворота. К завтрашнему утру управитесь? 

— Управимся, — если Старейшина Умар и был удивлен, то вида не подал. — Ваша воля — наши руки.

— Добро. Сколько в поселении человек?

Старейшина задумчиво погладил подбородок.

— Мы не ведем записи. Думаю, пятьсот душ, не больше.

 Четыреста девяносто девять, мысленно поправил его Артемий. И одна степная тварь без души. Он ее найдет.

— Хорошо, — созревший в голове план был не безупречен, но должен был сработать. — Мне понадобится пять-шесть дней, чтобы проверить всех. Обеспечьте ту половину, что ближе к черным воротам, достаточным количеством еды и воды, потому что пока я не закончу, оттуда никто не выйдет, а туда никто не войдет. Будем степного демона ловить.

— Вы подозреваете вообще всех? — осторожно спросил Старейшина Ума. — Но ведь шабнак — это женщина! 

Артемий покачал головой. 

— Шабнаком может быть кто угодно. Хоть ваша жена, хоть вы, хоть я. Советую держать это в голове и не ограничивать себя стереотипами. 

Тишина, окутавшая просторную юрту была такой плотной, что хоть руками трогай. Жена Старейшины чуть не поставила поднос с лепешками мимо стола, а сам он смотрел на Артемия с лицом человека, забывшего собственное имя. Смотрел и явно хотел как-то прокомментировать его заявление, но молчал. 

— А красивый у вас ковер, — сказал Спичка. 

*

Улица, вернее, утоптанная тропа, убегающая в сторону главных ворот, была пустынной. Люди попрятались от жары, даже курицы забились в тень. 

Поэтому Артемий напрягся, когда его локоть внезапно сжала чья-то рука.

— Не оборачивайся, — голос, прозвучавший у него за спиной, был странно искаженным, как будто говоривший находился на дне огромного металлического кувшина. — Я друг. Не оборачивайся, иначе не узнаешь важное. 

Артемий уставился на пыльную дорогу. Спичка быстро ушел вперёд. Он впервые оказался в каком-то поселении, кроме Шехена, и теперь жадно изучал все: незнакомые узоры на юртах, двухъярусные деревянные алтари — один для матери Бодхо, второй для Суок, чтобы не затаила обиду, — встречающиеся через каждые тридцать шагов, даже обереги от хищников, намотанные на рога бродящих вдоль дороги баранов. Он даже не заметил, что его собеседник застопорился. 

— Раз ты друг, так давай поручкаемся, что ли? — медленно произнес Артемий, подметил ещё одну странность.

Их было двое, но на земле перед Артемием лежала только одна тень. Его собственная. 

— Слушай, Старейшина, — его щедрое предложение не встретило никакого энтузиазма. — Слушай и запоминай. Старейшина тебе лжет. Шабнак — это не женщина.

*

Если Умар навевал воспоминания о Викторе Каине, то багшаа Алтан ассоциировался у Артемия с младшим Владом. Те же умные глаза, слегка усталое лицо, которому не помешала бы бритва, и даже манера говорить, слегка растягивая слова, у них была одинаковая.

— Признаваться, я не верил, что вы явитесь лично, — с тщательно скрываемой неловкостью произнес он, выставляя на стол чайник и чашки. — Да еще и почтите своим визитом мой скромный дом. 

Дом, вернее юрта, действительно была скромной, не бедной, а именно скромной, зато Артемий с изумлением обнаружил здесь несколько шкафов, заставленных книгами.

— Важно намерение, — он слегка намочил губы — несмотря на жару, пить совсем не хотелось. — Я вижу, у вас недавно случилось радостное событие, поэтому не стану злоупотреблять вашим временем.

На участке, огороженном низким частоколом, стояло две юрты, одна побольше, другая поменьше. Обычно в таких жили жены с новорожденными — степняки верили, что те особенно уязвимы перед Суок, поэтому первые два месяца к младенцу не подходил никто, кроме матери. Число два также считалось священным. Два дня понадобилось Бос Туроху, Мировому Быку, чтобы поглотить Суок — источник всего зла на земле. На второй день Мать Бодхо создала жизнь: людей, одонгов, травяных невест и авроксов. Два уха и два глаза даны человеку, чтобы видеть и слышать твирь.

— О, нет, — Алтан покачал головой, и Артемию показалось, что он слышит в его голосе печаль. — Моя жена варит настойки и микстуры, огонь под котлом порой горит до самого утра, а я рано ложусь. Занятия в местном аналоге школы начинаются незадолго до рассвета, у многих детей есть обязанности по дому. Так что вот так. Но если вам негде остановиться, то окажите честь. 

Артемию будто отвесили пощечину. Мать Бодхо бесстыдно над ним издевалась. 

— Благодарю, Старейшина выделил нам юрту на южной стороне. Вашу жену зовут Нарин?

— Верно, — такая осведомленность ничуть не удивила Алтана. Наверное, он решил, что имя Артемий узнал от Старейшины. — Она знахарка, правда, не такая, как все. Не признает заговоры, наложение рук, отвор крови и прочее мракобесие, болезни изгоняет только травами и очень в этом хороша. Я знаю, о чем говорю.

“Ты не представляешь, насколько прав, — подумал Артемий. — Однажды она изгнала болезнь из целого Города. Правда, не травами, а выстрелом из пушки”.

Он взглянул на своего собеседника глазами менху и сразу увидел ярко-красную Линию, тянущуюся откуда-то из груди. Алтан был болен и болен неизлечимо. 

— Вы говорите не как степняк, — он заставил себя отвести глаз от койки у дальней стены. Койка была рассчитана только на одного человека. 

Они не жили как муж с женой. 

— Отец был из города на Горхоне, — кивнул Алтан. — Он умер от сердечного удара, когда мне было двенадцать, и соседи нас выжили. Горожане не очень любят степняков, особенно когда они занимают один из самых роскошных домов в Каменном Дворе. Но я не жалею. Признаться, Город никогда мне не нравился. Видимо, потянуло к корням слишком рано. Но это лирика. Вы наверняка хотите что-то узнать о шабнак, и, раз пришли с этим ко мне, значит, это связано с Саей, верно? 

— Какую бы науку вы не преподавали, вы наверняка в этом очень хороши, — Артемий улыбнулся совершенно искренне, хотя какая-то его часть хотела взять Алтана за горло. 

— Спрашивайте, — предложил Алтан. — Ваша воля — мой голос.

Артемий покачал головой: 

— На самом деле я бы предпочел услышать ее голос. И задать пару вопросов о той ночи, когда погибли ее родители. Надеюсь, вы понимаете, что это необходимо. 

— Только в моем присутствии. Не обессудьте, но она очень боится посторонних. Да и своих, признаться, тоже, — Алтан тяжело вздохнул. — Ее и до этого не сильно любили, из-за необычной внешности, а тут ещё эта история. Добрый Умар ведь рассказал вам, что череда смертей начались с ее родителей? 

Артемий молча кивнул.

— После этого все стало совсем плохо. Взрослые ещё молчат — потому что Нарин как-то пригрозила, что если кто-то из них заболеет, она может что-то напутать с дозировкой микстур. Исключительно от усталости, потому что всю ночь провела за стиркой.

— Почему за стиркой? — не понял Артемий. 

— Потому что дети… — Алтан покачал головой. — … с ними сложно. Они швыряются в нее грязью. Сая, конечно, сама стирает свои платья, первое время вообще пыталась прятать, чтобы мы не расстраивались. Остаться один на один с незнакомцем будет для нее большим стрессом, а его, видит Бодхо, и так достаточно. 

— Не надо оправданий, — Артемий поднял руку. — Я как отец ответил бы то же самое. 

— Аба! Смотри, что мне дал добрый Тамир, — полог юрты отвела тонкая рука, и внутрь шагнула совсем юная девушка. При виде Артемия она едва не выронила кувшин, наполненный молоком, который прижимала к правому боку. Положение спас Спичка — подлетел, подхватил, помог поставить на пол и неловко отошёл в сторону. 

— Не волнуйся, басаган, — мягко, даже с нежностью сказал Алтан. — Этот человек — Глава Уклада. Он здесь, чтобы помочь нам с нашей бедой. А ты можешь помочь ему. Хорошо?

— Мэндээ, Глава, — Сая поклонилась ниже, чем того требовали приличия. — Ваша воля — мое слово. 

Артемий понимал, что Старейшина Умар имел в виду под странной внешностью. Ресницы, обрамляющие красные глаза, брови и спускающиеся до талии волосы Саи были абсолютно белыми. В окружении темноволосых и смуглых степняков она действительно выделялась как кусок мела в груде угля. 

“Неудивительно, что ее записали в дочери Суок, — внутренний голос зазвучал с интонациями Данковского. — А за такие слова как “генетическая мутация” и “нарушение выработки меланина” здесь наверняка загоняют вилами в сарай, а потом поджигают его с четырех сторон”.

Артемий в очередной раз порадовался, что взял с собой только Спичку. Данковский был бы первым кандидатом на сарай.

— Сая, я задам тебе неприятный вопрос. Видела ли ты кого-нибудь в юрте, в ту ночь, когда твои родители ушли к Матери Бодхо?

— Вы имеете в виду, когда их убил шабнак? — тихо спросила Сая, потирая ладони. — Разве такие не попадают в желудок к Суок? 

— Нет, — твердо ответил Артемий. — Хороших людей Суок не примет — подавится. А они, наверное, были хорошими людьми. 

Белые волосы взметнулись, подчеркивая быстрый кивок 

— И я не хочу, чтобы шабнак навредил и другим хорошим людям, — неторопливо продолжил Артемий, разглядывая ее Линии, — поэтому мне важно знать — ты не могла разговаривать, потому что в ту ночь в юрте твоих родителей был кто-то ещё? Я знаю, что ты отказываешься об этом говорить, но со мной — можно. Я никому не расскажу. И никому не позволю тебя обидеть. 

Сая потеряла виски — будто ее мучила головная боль. 

— Может быть, — ее голос был растерянным и задумчивым. — А может и нет. Я очень хорошо помню тела а… потом… Я даже не знаю, что потом делала. Меня нашли на другом конце деревни. Я кричала. 

— Все в порядке, — Артемию хотелось погладить ее по голове, как Мишку, когда та не просыпаясь до конца бродила ночью по дому, бормоча под нос, что ее подружке холодно, одиноко и совсем нечего кушать. — Я бы тоже кричал. Возможно даже громче. Значит, совсем ничего?

У него не было нужды задавать этот вопрос.

Линии Саи не меняли цвет и не двигались. Правда.

“Отсутствие результата — это тоже результат, — сказал Данковский внутри его головы, — по крайней мере, мы отработали эту версию”.

Артемий искренне надеялся, что внутренний голос не перейдет на латынь. 

— Когда Старейшина Умар говорил со мной об этом, он наказал приходить к нему, если я что-то вспомню, — внезапно продолжила Сая. — Но прошло уже полгода, а я так ничего и не вспомнила. Простите, что не смогла быть полезной, Глава.

— Старейшина Умар говорил с тобой? — удивился Артемий.

— Да, сразу после, — даже удивилась вопросу Сая. — А что? Он Старейшина. 

“То, что мне он эту историю рассказывал по-другому”, — подумал он. 

Любопытно.

— Он не… — Артемий попытался найти нужные слова, — он не говорил тебе никаких неприятных вещей? Не пугал тебя? 

— Мне многие говорили неприятные вещи, — Сая говорила так же, как степняк, давно смирившийся с тем, что волки режут его скот, говорит о пропаже очередной овцы — обыденно, без грусти и попытки вызвать к себе жалость — и от этого было грустно уже Артемию. — Некоторые считают, что я и есть шабнак, потому что первыми жертвами стали мои родители, ну и волосы у меня не черные, — она с горечью дернула себя за челку.

— А мне нравится, — неожиданно сказал Спичка. — Как снег. Черная башка тут у каждого первого, аж в глазах темно, а ты как огонек, знаешь, которые над твирью вьются.

— Или как белый аврокс, который приходит за день до смерти, — покачала головой Сая. На ее щеках проступил румянец. — А твирь я совсем не вижу. Но спасибо, — она снова повернулась к Артемию. — Нет, Старейшина Умар был добр ко мне. И ещё Тамир. Он сделал мне деревянного бычка. Хотите посмотреть? 

— Басаган, — осторожно вмешался Алтын. — Не думаю, что Главе это интересно. 

— Я бы посмотрел, — с лёгким смущением ответил Спичка. — Я тоже по дереву режу. Для сестры в основном. Белочек всяких, табарганчиков. 

— Можно, аба? — спросила Сая. Кажется, ей нравилась эта идея.

— Почему же только бычка? — улыбнулся Алтын. — Покажи весь зверинец. Тамир постоянно что-то мастерит для здешних детей, но Сая его любимица. Она помогает ему на выпасе. 

— Только недолго, — напутствовал Спичку Артемий. Тот кивнул и они ушли. 

— Девочка живёт в юрте с… — Артемий не смог заставить себя произнести слово “мать”. — С вашей женой?

— Да. Очень ее любит, ходила за ней хвостиком, даже когда были живы ее мать и отец. Хөөрхэн пыталась научить ее видеть травы, но увы, — в его голосе снова проскользнула нежность. — Когда я встану перед матерью Бодхо, обязательно спрошу, почему она так жестока к некоторым из своих детей. 

Артемий сам удивился силе вспыхнувшего в нем гнева. 

“Она не твоя хөөрхэн. Она моя”.

— Давно вы женаты? — небрежным тоном спросил он. 

— Так давно, что я уже и не помню, — если Алтан и счел этот вопрос неуместным, то вида не подал. — Мы были детьми, когда нас сговорили матери.

— Четыре года назад вы тоже были женаты так давно, что уже и не помните? — голос Артемия звучал грубо, однако в своей голове он произносил более неприятные слова.

Глаза жгло от того как быстро Линии Алтына меняли цвет с черного на белый. Он знал, что лжет. И одновременно верил в свои слова. Сложно. 

— Извините, я не понимаю, — вежливо ответил владелец Линий. — Вы в чем-то подозреваете мою Нарин? 

Включаться в эту игру Артемий брезговал. 

— Она не ваша Нарин, — прямо сказал он. — Она Аглая Лилич, правительственный инквизитор. Ее убили четыре года назад. Шестью выстрелами из винтовки. И вот она здесь, и мне очень интересно, как с этим связаны вы.

Линии задрожали сильнее, потянулись в разные стороны, а алая стала пронзительно яркой.

 Алтан поднялся с циновки: 

— Люди не возвращаются из мертвых. Вы, как менху и образованный человек, должны понимать это лучше всех остальных, — он не пытался защищаться или оправдываться. В его голосе не было и намека на злость, и это выводило из себя ещё больше. — Жена сказала бы, что вам нужен отдых. Хотите, я провожу вас с вашим спутником на южную сторону? 

— Я в курсе, в какой стороне юг, — Артемий поймал себя на том, что грубит уже второму человеку, который предлагает помощь. Так дела не делались. И беспокоить красную линию тоже не стоило. 

— Послушайте, — он заставил свой голос звучать спокойно. — Я не собираюсь отнимать ее у вас. Женщина, которой она была раньше… Я любил эту женщину больше жизни. И я ее предал. Так что, наверное, заслужил то, что она не хочет иметь со мной ничего общего. Просто скажите, что вы не удерживаете ее силой, и я сразу уйду.

— Я бы скорее положил руку в огонь, чем поднял ее на Нарин, — просто ответил Алтан.

Его Линии, кроме той, что тянулась от сердца, окрасились белым. 

Правда. 

*

Выделенная им юрта по размерам и богатству обстановки уступала разве что юрте Старейшины. Только изваяния Бодхо — слава ей же — здесь не было. У дальней стены стояли два ведра с водой, от которой поднимался пар, а на табурете чья-то заботливая рука оставила два домотканых полотенца. При виде этой невиданной роскоши Артемию ужасно захотелось стереть с себя дорожную пыль, а светить голой задницей перед матерью всего сущего никуда не годилось.

— Бать, я тебе нужен? — а вот Спичку к воде не тянуло. Тянуло туда же, куда и всегда — на поиски приключений. — А то, может, я пойду по деревне погуляю, свежим воздухом подышу? Может встречу кого. 

— Знаю я, как твой свежий воздух зовут, — проворчал Артемий. Деревянного суслика, переданного Саей для Мишки, Спичка вертел в руках всю дорогу, и что-то подсказывало, что Мишка его и в глаза не увидит.

— На подарки положено отвечать подарками, — наставительно сказал Артемий. — Цветов хотя бы нарви, только диких, на чужие участки не лезь.

Предупреждение было лишним — Спичка уже давно не промышлял воровством. Но он не обиделся. 

— Да я уже, — Спичка слегка покраснел. — Я тут набрал всякого. Бритвы, линзы, орехи, браслеты всякие. Ну и ожерелье. Остальное буду у местной малышни менять на информацию, может и узнаю чего путное. Так я пошел?

— Иди, — отпустил его Артемий, — только до темноты возвращайся. И держитесь там людных мест.

Оставшись в одиночестве, он неторопливо разделся, утопил полотенце в ведре и принялся растирать грудь. Ноющие от усталости мышцы расслаблялись от прикосновений горячей мокрой ткани, но мозг кипел. 

Артемий представлял, как они с Данковским сидят на кухне и разговаривают. Вернее, как Артемий спрашивает его, что бы он сделал.

“Я бы обратил внимание на убитых, — поразмыслив ответил Данковский. — Это как с определением природы инфекции, Бурах. Ищите связь между больными, какой бы странной она ни казалась на первый взгляд. Ищите и обрящете”. 

Семейная пара. Беременная женщина. Доярка. Кузнец. Охотник. Сборщица твири. И посыльный. Последний умер как-то очень уж странно. Едва ли шабнак умел убивать на расстоянии. Или он успел сделать свое дело, пока Артемий обнимался с Таей, или это “опустошение” убивало не сразу. Как Песчанка. 

Артемий с силой выжал полотенце. Плохо, как ни крути. 

Снаружи раздались лёгкие шаги, по голым ногам полоснул сквозняк, когда полог отодвинули в сторону. 

— Быстро же ты нагулялся, — Артемий повернулся и замер, машинально прикрыв полотенцем причинное место.

Примерно с минуту они смотрели друг на друга в полной тишине — он и его неожиданная, но самая желанная гостья. Ее Линии, ровные, красивые, нежно золотились в темноте, озаряя каждый угол юрты. 

— Надень, пожалуйста, хотя бы трусы, — знакомый голос, когда-то отдававшийся гулким эхом под высокими сводами Собора, вернул его в реальность.

Артемий достал из мешка сменную одежду, облачился полностью и повесил полотенце на бок полуопустевшего ведра. 

— Здравствуй, Аглая Лилич из Столицы. 

Она отвлеклась от созерцания стены и медленно сняла тюрбан, позволив длинным черным волосам струиться по плечам. Красиво. 

— Привет, Артемий Бурах из Города-на-Горхоне.

Что было потом он помнил смутно — их будто швырнуло в объятья друг друга, 

Артемий как одержимый сминал поцелуями губы, который так и не успел попробовать на вкус, она охотно позволяла и водила по его спине горячими узкими ладонями, и они растворялись, горели в этом мгновении, делили на двоих одно дыхание и стук сердца. 

Аглая отстранилась первой, взглянула ему в лицо и сказала: “Нет”. 

Артемий вспомнил фразу, которой она встречала любую инициативу. 

— В смысле — что бы я ни спросил, все нет, потому что катись ты к Суок в пасть со своей неуемной инициативой, Артемий Бурах, вот почему? 

— Не помню, чтобы я хоть раз упоминала Суок, — без тени улыбки ответила Аглая. — Я тогда не очень разбиралась в вашем языческом пантеоне. Нет — это ответ на то, что ты сказал моему мужу. Я не сержусь на то, что ты не напал на отряд вооруженных солдат со ржавым скальпелем наперевес — или что у тебя там было, не важно. Или что не вернулся, чтобы обмыть слезами мое хладное тело.

Артемий отмолчался. Он вернулся уже на следующий день — если не оплакать, то хотя бы похоронить по-человечески. Но нашел только смятую траву с бурыми пятнами крови. Тогда он решил, что мятежники просто забрали тело с собой. Думать об этом было не так больно, как представлять, как шакалы растаскивают его по всей степи.

— Давай я сэкономлю время и отвечу на вопрос, который читается на твоём лице, — голос Аглаи заполнил тишину. — Ответ: “Не знаю”. Я помню выстрелы, помню, как ты кричал — сначала просто, потом на детей, чтобы немедленно возвращались обратно в вагон, как меня куда-то потащили. А дальше все, темнота. Никаких ангелов, впрочем, едва ли они положены инквизиторам, никаких темных тоннелей. Я очнулась в юрте, в окровавленном платье, но без единой раны на теле. Рядом с человеком, который назвал себя моим мужем.

Сознание Артемия заволок красный туман, который однако рассеялся, стоило Аглае коснутся его руки. 

— Прежде чем ты пойдешь ломать ему кости, позволь мне закончить. Алтан поступил так, потому что иначе мне бы не позволили остаться. Думаю, ты уже понял, что Старейшина Умар очень сильно почитает мать Бодхо. В его личное святилище нет хода даже жене. Я действительно очень сильно похожа на эту Нарин. Алтын заявил Старейшине, что когда он меня нашел, с ним заговорила мать Бодхо. Сказала, что возвращает меня обратно. Умар не посмел возражать. А может, и поверил. Как и все религиозные фанатики, он не сильно умный человек. Зато безусловно хитрый.

— Да неужели? — с сомнением протянул Артемий.

— А ты не понял, что теперь вся ответственность за шабнак на тебе? Я поэтому и пришла, — она опустилась на циновку, и Артемий, недолго думая, сел рядом. — Я хочу помочь. А вот чего точно не хочу — чтобы ты мучал себя догадками, я это или нет. Сам понимаешь, я не могла броситься к тебе в объятья посреди людной улицы.

— Можешь броситься сейчас, — предложил Артемий. — Мне понравилось.

Аглая не ответила, и какой-то время они оба не двигались. Артемий думал, что готов просидеть так лет десять — слушая ее дыхание и мерный треск углей в жаровне. Молча.

— Я все еще не понимаю, почему я не должен сломать челюсть твоему мужу, — признался он, — кулаки так и чешутся. 

— Артемий, — с лёгкой усталостью ответила она. — Он сразу сказал, что когда я поправлюсь, я могу уйти. 

— Так почему ты не пришла ко мне? — прошептал Артемий. 

Сердце разрывалась от мысли, что все эти годы она была здесь — в трех днях пути от него. Конечно, женщине из Столицы, будь она хоть трижды Инквизитором, не под силу такое путешествие, но Аглая Лилич, которую он знал, нашла бы способ. Наняла бы провожатых или выучилась ориентироваться по звездам. Да и железная дорога была недалеко отсюда — в трех часах пути. Можно было просто дойти по рельсам.

Артемий не знал силы, способной удержать Аглаю Лилия. 

— Я приходила, — без каких-либо эмоций сказала она. — Три года назад, летом. На праздник Белого месяца. Видела детей и тебя. Ты танцевал с красивой женщиной. 

Артемий вспомнил. Три года назад он и правда привел Спичку и Мишку на Сагаалган. И танцевал с Зере. Вернее, это она снова и снова утягивала его к кружащимся парам.

Там были все ее подруги, а Артемий знал, какими жестокими бывают подростки, поэтому не стал унижать ее публичным отказом, но чувствовал себя очень неловко. Слава Бодхо, все кому было больше пятнадцати, все понимали, но вот Оспина…Примерно тогда она и начала поднимать вопросы о женитьбе и уходящем в землю семени. 

— Этой женщине тем летом только пятнадцать лет стукнуло, — закатил глаза он. — Ты за кого меня держишь? 

— Степные девушки редко выглядят на свой возраст, — без смущения ответила Аглая. — Мне ты показался вполне счастливым. 

Артемий снова отгородился стеной молчания. С тех пор как инквизиторский поезд остановили на аванпосте, он был безусловно счастлив только два раза — когда они с Данковским и Рубином вылечили от песчанки последнего больного, и когда выяснилось, что Мишка, упав с той лестницы в небо, отделалась испугом и содранной коленкой.

— Позволь мне забрать тебя, — попросил он. — У нас будет свадьба. Настоящая. Вот прямо как вернёмся.

— Я не могу, — сказала она, и Артемию снова показалось, что он не может дышать.

— Почему? Даже если ты жена ему, думаешь, мне не все равно? 

Традиции предписывали Главе сочетаться браком только с нетронутой девой, обязательно из Уклада. Артемию было плевать.

— Я не жена ему. — Аглая посмотрела на лежавший на коленях тюрбан так, будто не знала, чего хочет больше — надеть его или кинуть в жаровню. С последним Артемий охотно бы помог. — Если бы он приказал мне делить с ним постель, я бы согласилась. У меня бы не было выбора. Поэтому он не приказал. Алтан достойный человек и я его люблю. По-другому. Не так, как тебя. 

— Нельзя переплетать Линии просто из чувства благодарности, — почти ожесточенно сказал Артемий. 

Аглая тяжело вздохнула:

— Заканчивай думать как мужчина и начинай думать как Глава Уклада, ладно? Что скажут твои люди, если ты просто заберёшь у кого-то жену? 

— Ничего не скажут, если он откажется от тебя в присутствии минимум десяти свидетелей. Если он достойный человек, он на это пойдет.

— Он пойдет, — легко согласилась Аглая. — Я не смогу. Знаешь, мне всю жизнь было ненавистно предательство. Он вернул меня к жизни, а я своим уходом его убью.

Артемий вспомнил красную линию, тянущуюся из груди Алтына. И то, как умер его отец. 

— Порок сердца? 

Шутить про ещё одну ситуацию, достойную романов Данковского, не тянуло даже в мыслях.

Аглая кивнула. 

— У него было ещё несколько приступов, последний — этой весной. И он много раз говорил, что самый главный его страх — потерять меня снова. Я не могу, — она сжала его ладонь. — Понимаешь, не могу. 

Артемий нежно обхватил ее пальцы в ответ.

— Если это твое решение, то я его уважаю.

— Прости. — Она отвернулась к стене, но руку не отняла. — Как там у Александра Сергеевича: “Но я другому отдана и буду век ему верна”. Лучше бы нам не видеться. 

— Не лучше, — возразил Артемий. — Я знаю, что ты жива. И, может быть, по-своему счастлива.

А он, а что он? У него есть дети, больница и долг перед Укладом, в который он нырнул с головой, когда потерял ее в первый раз — чтобы заглушить боль и чтобы замолить перед матерью Бодхо страшный грех предательства своего народа. 

Это помогло тогда, поможет и теперь.

А ещё у него был шабнак.

— Так ты знахарка теперь, — сказал Артемий, просто чтобы повернуть разговор в другое русло. — Интересная смена профессии. 

— Мне нужно было чем-то занять руки и голову. Лечить людей приятнее, чем их вешать, хотя кое-кто из местных определенно заслуживает петли. — Лицо Аглаи потемнело, и Артемий догадывался, что она думает о грязных пятнах на платье приемной дочери. — У меня и выбор-то был не большой. Для травяной невесты слишком стара. Доярка? Увольте, животные меня боятся не меньше, чем люди. А у настоящей Нарин остались записи. На степном, разумеется, но Алтын одобрил мою идею стать знахаркой. Видимо, так я ещё больше напоминала ему ту, кем не являлась. 

Артемий не хотел об этом говорить. И даже думать. 

— Давай подробнее про петли на шее. Ну то есть в целом о местных. А ещё конкретнее, о погибших. Их что-то объединяет? Мне кажется, шабнак опустошает по какому-то принципу.

— Основание? — приподняла бровь Аглая.

Артемий развел руками и слегка улыбнулся: 

— Чутье менху. 

— Хорошо, — Аглая кивнула и опустила веки. — Тогда помолчи минуту. Мне надо подумать. 

Артемий сидел со сложенными на коленях руками и привычно отсчитывая секунды.

Пятьдесят шесть, пятьдесят семь, пятьдесят восемь.

На пятьдесят девятой секунде Аглая открыла глаза. 

— Хурса Хатага одно из самых больших поселений в этих краях, но это все же не город, — задумчиво, будто дискутируя с самой собой, протянула она. — Здесь все так или иначе друг с другом знакомы, и не в три рукопожатия, а напрямую. Единственное, что приходит мне в голову — они все были счастливыми людьми. Сая рассказывала, что ее родители полюбили друг друга с детства, поженились против воли родных, и с каждым годом их любовь становилась все крепче и крепче. Саяна очень мечтала о детях. Предыдущая знахарка, старая дура, сказала, что она бесплодна, потому беременность была для нее большой радостью. Дархан и Медэг собирались пожениться этой осенью. Агван недавно стал дедушкой, души не чаял во внуках. Не скажу про Ошиора, я мало его знала. Наверное, я не очень тебе помогла. 

— Больше, чем думаешь, — ответил Артемий. 

Ее присутствие окрыляло, но говорить об этом не стоило. Он не будет ломать ее волю своими золотыми Линиями. А когда вернется в Шехен, первым делом посетит святилище, сожжет на алтаре священные травы и попросит у матери Бодхо тишины в душе. Не любви же ему просить, в самом деле. 

— Поделишься своими планами? — спросила Аглая.

— Продемонстрирую, — слегка улыбнулся Артемий. — Ты шабнак? 

— Что ж, учитывая обстоятельства, я не удивлена вопросу, — усмехнулась Аглая. — Шабнак бы точно выжил под пулями.

— Отвечай только “да” или “нет”, — попросил Артемий. 

— Нет, — сказала она. Нити не изменили цвет, они так и сияли золотым. Правда. 

— И что это было? 

— Я прочитал твои Линии, — объяснил Артемий. — Человек может солгать, нечисть соврет точно, но вот Линии скажут правду. Я собираюсь задать этот вопрос каждому в поселении.

— Не скажу, что идея плоха, — из уст Аглаи это звучало как высшая похвала, — но что помешает шабнаку влезть в человека, чьи Линии, так сказать, оказались чисты? 

— Есть у меня и на эту беду придумка, — ухмыльнулся в ответ Артемий. — Один наш знакомый ойнон называет ее карантином. 

*

Спичка все-таки явился заполночь, но у Артемия не было ни сил, ни желания его отчитывать. В душе было пусто, не так, как после смерти отца, или когда он с детьми возвращался в Город по рельсам, но пусто. 

— Она здесь была, — осторожно спросил Спичка. — Инквизиторша твоя?

— Она не Инквизиторша, — поправил Артемий. — Она знахарка Нарин. Называй ее только так, и никак иначе. Выяснил чего-нибудь?

— Да негусто, — с досадой ответил Спичка. — Говорят, кузнец перед смертью орал, как будто черти в ад волокли. 

Он не стал задавать вопросов, и Артемий был ему за это благодарен. 

— С ним примерно это и случилось, — пожал плечами он. — И чего? 

— А того, что остальные все молча помирали. — Спичка попробовал ладонью воду в ведре, поморщился и потянулся за полотенцем — во взгляде Артемия ясно читалось: “Грязным в постель не пущу”. — Соседи ничего не слышали. Как думаешь, почему? Если б из меня шабнак жизнь тянул, я бы так орал, что в Шехене услышали.

— Хороший вопрос. — Артемий почесал подбородок. — Не кляп же он им засунул? 

— Усыпить мог. — Спичка мужественно вздохнул и снова склонился над ведром. — Говорят, жертвы все перед смертью болели, кто простудой, кто животом маялся, у доярки вон сезонная лихорадка была. Травница только здоровая была, но беременные же тоже чего-то принимают. Настойки там, витамины всякие.

Артемий почувствовал себя так, будто это ведро вылили на него. А потом ещё от души приложили дном пор голове. 

— Ты на что намекаешь?

— Бить будешь? — деловито поинтересовался Спичка.

— Буду, — за эти четыре года Артемий не тронул его и пальцем, хотя поводы ему подкидывали каждый день, — если не перестанешь невидимую кошку за хвост тянуть. Говори, чего на уме.

— Бать, ты не пойми неправильно, она нам с Мишкой нравится, — Спичка аккуратно пристроил суслика на табурет и начал раздеваться. — А самое главное — она тебе нравится. А что тебе хорошо, то и нам хорошо. Только… я ж тоже тело видел. Степь мертвецов не возвращает. Но из нее иногда приходит всякое. 

— Ты мне будешь говорить, — слова с трудом протиснулись через горло. Казалось, что он предает Аглаю ещё раз. — Значит, думаешь, шабнак меня морочит? Нарочно показывает того, кого я хочу видеть?

— Это, как говорит дядя Даниил, гипотеза, — поспешил ответить Спичка. — Только настойки кто разносит? Знахарка местная. Она одна тут. Вот и думай теперь. Может, шабнак Линии прятать умеет. В легендах говорят, что нет, только думается мне, что тот, кто их писал, с шабнаком не встречался ни разу. 

— Нет, — твердо ответил Артемий. — Линии не лгут. Я знаю. 

Линии Аглаи сияли золотым, даже когда она уходила. 

Шабнак не способен на любовь. 

*

— Это обязательно? — спросил Старейшина Умар. В пятый, кажется раз. 

Артемий потер переносицу. Данковский как-то сказал, что основной трудностью, с которой он столкнулся во время эпидемии, было не отсутствие современных лекарств и хоть какой-то больницы, а необходимость растолковывать людям очевидные вещи. 

— Вы про карантин. Конечно, обязательно. Смысл, если шабнак просто просто перепрыгнет в тело того, кто ответил на мой вопрос “нет”.

Пятнадцать мужчин трудились всю ночь, забор получился на совесть — высокий и крепкий. К полудню Артемий отправил по ту сторону уже сорок человек. На сорок первом он немножко сдал — голова кружилась, сердце стучало, собственные Линии молили об отдыхе. Артемий вышел из палатки, чтобы немного подышать воздухом, и в него тут же мертвой хваткой вцепились местные Власти. 

— Тогда я вынужден задать этот вопрос, — Старейшина кивнул подбородком в сторону разлапистого дерева, под которым сидела Спичка и Сая. Он что-то увлеченно рассказывал, она слушала и интерес на ее лице был вполне искренним. — Саю вы на дальнюю половину не отправили. Могу я узнать причину? Люди и так ее боятся. 

— Вот потому и не отправил, — хмуро ответил Артемий. 

Аглая пришла ещё раз — на рассвете. На секунду в сердце Артемий зажглась надежда. Передумала! Переспала с этой мыслью и передумала. 

Но Аглая безжалостно погасила этот огонь всего одной фразой..

— Сая. Оставь ее здесь.

— Ты понимаешь, о чем просишь? — вздохнул Артемий. Не то, чтобы он не думал в эту сторону. Вспоминал женщин, которых забили до смерти, обвинив в смерти отца. Пятнадцатилетних девочек среди них не было, но то был более-менее цивилизованный Город, а не поселение глубоко в степи, где по слухам убийц зашивали в один мешок с убитыми.

— А ты понимаешь, что с ней сделают, если, скажем, завтра ночью шабнак проникнет в этот твой Карантин? — парировала она. 

— Забор охраняют восемь человек, — напомнил Артемий. Четверо с этой стороны и четверо с той. Я видел их Линии.

Аглая поджала губы и прошлась по юрте, заложил руки за спину. Кажется, слова Артемия ее не убедили. 

— Девочки дразнят ее Суоковой дочкой. Мальчишки швыряют грязью. Взрослые переходят на другую сторону улицы и складывают пальцы в защитные жесты. Меня они боятся, но меня не будет рядом, чтобы ее защитить.

Не считая Старейшины Умара и двух пастухов, она была единственной, кто не отправился из палатки в карантин, или, как окрестили его местные “дальнюю половину”. Дочь Старейшины Умара должна была вот-вот должна была родить, и хотя в деревне были две повитухи, настаивала на присутствии знахарки. 

— Я бы мог отправить Саю вместе с отцом. — предложил Артемий. — Боюсь, как бы не стали подозревать ещё сильнее. 

— Это не то. Алтына уважают, но случись что, с лёгкостью переступят через это уважение. — Аглая подошла к нему вплотную, и Артемия повело от запаха ее кожи и волос. Хотелось сжать ее в объятьях, переплести ее Линии со своими и никогда не отпускать. — Я прошу тебя. Если вдруг выяснится, что она и есть шабнак, я решу вопрос. Алтын сохранил все вещи, которые были при мне. Револьвер тоже.

У Артемия не было повода сомневаться, что ее рука не дрогнет. 

— С чего ты взяла, что пуля поможет? 

Аглая посмотрела на него снисходительно, как Лара порой смотрела на учеников, рассказывающих, что тетрадь с домашним заданием сгрызла невидимая кошка. 

— Шабнак может ходить по земле только в человеческом теле, потому что костяные ноги вязнут. А чтобы взять новое, нужно, чтобы владелец дал добро. Шабнак за это обязуется выполнить любое его желание. По крайней мере у нас эту легенду рассказывают так. Одним словом, под мою ответственность.

Артемий привалился спиной к стене и устало прикрыл глаза.

Долг перед Укладом приказывал ему быть беспристрастным. 

 А бремя менху нашептывало, что он должен облегчать страдания тех, кому тяжелее всего. 

— Хорошо. Но у меня тоже условия, — он мысленно попросил у Зере прощения и снял с запястья амулет, защищающих от злых духов. — Я хочу, чтобы он всегда был при тебе. 

Почему-то он совсем не удивился, что Сая первой появилась в палатке перед воротами.

— Никто не хочет идти, — слегка застенчиво сказала она. — Хэтэй Нарин сказала, что мне надо подать пример.

— Почему ты зовешь Алтана отцом, а ее старшей сестрой? — не сдержал любопытства Артемий. 

— Потому что она слишком молодая и красивая, чтобы быть моей эжэ, — ответила Сая с таким видом, будто это было очевидно.

— Насчет возраста согласен, а насчет внешности нет, — серьезно ответил Артемий. — Ты тоже очень красивая, а когда войдешь в возраст, будешь еще красивее. Юноши за тебя в круг выходить будут

Сая покачала головой: 

— Они сейчас говорят — у меня глаза кролика и волосы старухи, все из-за проклятья Суок. И травы поэтому не вижу. 

— Они просто неумные, — Артемий благоразумно проглотил слово, которое очень хотел бы произнести. — Это не проклятье, а патология. И называется она альбинизм. Кстати, у людей-альбиносов часто бывают проблемы со зрением, так что выброси из головы эти глупости про землю, а если спросят, кто разрешил, скажи что я разрешил. Мать Бодхо любит каждое свое дитя. 

“Кстати, у альбиносов обычно слабое зрение, — дополнил Данковский, — ей бы очки, но учитывая, насколько дикий здесь народ… Не удивлюсь, если они бегают за поездом с копьями”.

Воображаемый диалог слегка поднял Артемию настроение. Он не ожидал, что будет так сильно скучать по этому вредному столичному змею и их дискуссиям, нередко перераставшим в полноценные перебранки.

— Сестрица Нарин тоже говорила это слово, — сообщила ему Сая и внезапно ошарашила его неожиданным вопросом. — Вы ее от нас заберете, да? Если аба Алтан отдаст. 

— Что значит отдаст? Что значит заберу? — мягко произнес Артемий. — Она разве корова?

— Но вы же любите друг друга. 

— Это тебе Спичка рассказал? — Артемий сам себе не верил. У Спички, конечно, помело вместо языка, но откровенничать о таком он бы не стал.

— Нет, просто они с аба вчера ругались из-за вас, — Сая затеребила платье, подол которого, слава богу, был абсолютно чистым. — Я почти сразу ушла к себе, но кое-что услышать успела. А Спичка рассказал только про то, как вы вместе прогнали из каменного города страшную болезнь.

— Ну в основном он, конечно, — согнанная с лица улыбка быстро приползла назад. — Я так, на подхвате был.

Нехорошо, конечно. Как бы сильно Артемий ни хотел вернуть Аглаю, ему совсем не улыбалось стать причиной разлада в ее новой семье.

Странно, Алтан произвел на него впечатление спокойного человека. 

Ладно, с этим потом. 

— Ты шабнак? — спросил Артемий.

— Нет, — выпалила Сая, не медля ни секунды. 

Линии, белые как ее волосы, остались неподвижны — правда — и Артемий почувствовал что рад: за нее, за Аглаю с Алтаном, за Спичку и почему-то немного за себя.

*

Закончил он ближе к вечеру, хотя вопрос был не во времени — Артемий охотно трудился бы всю ночь, лишь бы побыстрее поймать эту тварь и не мариновать людей в чужих юртах. Старейшина Умар, отчего-то очень нервничающий из-за ситуации с карантином, бесконечно одобрил бы эту идею.

Но внутреннее зрение, зрение менху, начало отказывать где-то час назад, Линии становились все более размытыми, и на сто тридцать пятом жителе — Артемий аккуратно записывал их имена в тетрадь — он понял, что с трудом различает цвета. Продолжать было слишком рискованно. 

— Приходи завтра, хатангэр, — сказал он рослому юноше чуть старше Спичке. Тот посмотрел с лёгким удивлением, но ушел молча. 

Вместо того, чтобы вернуться в выделенную юрту, Артемий решил немного пройтись.

Вечер был теплый и спокойный, небосвод усыпали звёзды — крупные, яркие, каких не увидеть в Шехене — сказывалось близость заводских цехов. Из загона доносилось мерное мычание. 

Артемий подошёл ближе и потрепал по морде ближайшего бычка — черно-пестрого, с добродушной мордой. 

Бычок обнюхал его и, не учуяв никакого угощения, несколько раз шумно выдохнул. 

— Ну полно тебе, не ругайся, — Артемий провел ладонью по могучей шее. — Виноват я, завтра обязательно что-нибудь принесу.

— Осторожнее, Глава, — раздалось за его спиной. — Он с характером. Кусается.

— Я тоже с характером, — не впечатлившийся Артемий обернулся на голос. — И тоже кусаюсь.

Позади стоял высокий молодой мужчина с широкими плечами и привлекательным, даже красивым лицом. Длинные волосы были перехвачены кожаным шнурком. На рукавах рубахи Артемий разглядел два вышитых тавро — одно помогало не сбиться в пути, второе — оберегало от степных хищников. 

— Тамир, правильно? — на всякий случай уточнил Артемий. Память на лица у него была хорошая, но сколько их сегодня было, этих лиц. 

Мужчина кивнул. 

— Можно задать вам вопрос? 

— Вы мне уже задавали. И мне, и второму пастуху, — Тамир пожал плечами. — Но спрашивайте. Ваша воля — мой голос. 

Этот Тамир явно был из тех, кто говорит мало и по делу. Обычно Артемию были по душе такие люди. 

Обычно. 

Но с этим Тамиром что-то было не так. Артемий это чувствовал. 

— Ты хороший пастух, — Артемий начал издалека. — И, если верить словам Старейшины, хороший охотник и хороший человек. За таких держатся, таких ценят. За что тебя выгнали из деревни? 

— Почему выгнали? — лицо Тамира было непроницаемым, но в глубине темных глаз мелькнула быстрая искра. — Может, я сам ушел. 

Артемий стоял, засунув руки в карманы куртки. Ждал, пока Тамир осознает, что выбрал неверную Линию, и дождался. 

— Дело давнее, — медленно протянул тот, неотрывно глядя ему в лицо. — Попутала меня Суок, и приглянулась мне чужая женщина, ну и потянул руки куда не следует. Ведь бывает же, что руки так и тянутся к тому, что не твое, правда, Старейшина?

По его Линиям пробежала быстрая рябь. А потом еще одна и еще. Он не лгал. Но и всей правды не говорил. 

Очень хотелось ответить Тамиру, что мерять всех по себе — это тоже неправильная Линия, но Артемий не стал опускаться до ответа на провокацию. 

— Если у вас все, то доброй ночи, Старейшина, — дождавшись короткого кивка, Тамир ушел.

Артемий ещё раз потрепал по шее пестрого бычка и побрел к Южной стороне.

Очарование вечера, слегка подпорченное словами Тамира — следил или случайно увидел? — рассеялось окончательно, когда Артемий вошёл в свою юрту и обнаружил там сразу троих. Двух незнакомых женщин с недовольными лицами и стоявшего чуть поодаль Спичку. В грязной рубахе, с рассеченной бровью и разбитой губой. 

— Что? — похолодевший Артемий на мгновение допустил страшное — Спичка взялся за старое и его поймали в чьей-то юрте.

— Мэндээ, Глава, — заговорила одна из женщин. Голос у нее был неприятный, с визгливыми нотками. — Мы тебя уважаем, да только детей наших бить не дадим. Обидчика поймали, воспитывать не посмели, тебе привели. Сам воспитывай!

Она и ее подруги смотрели на Артемия так, словно рассчитывали, что он действительно возьмется за ремень, прямо при них. 

“Александр Македонский, слушая обвинение против кого-то, затыкал себе одно ухо, — прокомментировал Данковский, — и когда его спрашивали, зачем, отвечал: «Поберегу второе для обвиняемого»”.

“А то я сам не догадаюсь”, — проворчал в ответ Артемий. 

— Спичка? Это что за новости? Зачем детей бьешь?

Спичка с независимым видом засунул руки в карманы: 

— Хорош ребенок, с полтонны теленочек, — насмешливо бросил он первой женщине. — Вы б ему растолковали, что девушек обижать нельзя. И грязью кидаться. И Суоковой дочкой обзывать нельзя.

— Врешь, — побагровела она, — брань не камень, повесть да отвиснет, а грязью в нее сроду никто не кидался. Придумывает сказки, несчастную из себя строит! 

— Ага, а то я ее платье не видел. — Спичка сжал кулаки, и Артемий понял, что пришло время вмешаться.

— Спичка, — он состроил самое строгое лицо, на которое был способен. — Разочаровываешь ты меня и сильно. Я тебе всегда говорил — любой спор можно решить словами, а кулаками махать последнее дело.

“Вы всегда так говорили?” — удивился Данковский.

— Опять мне тебе пороть как маленького, — посетовал Артемий. — Спасибо вам, добрые женщины, дальше я сам. Вас проводить? 

Его гостьи ответили почти синхронными поклонами и ушли — в провожатом они нуждались куда меньше, чем в правосудии. 

— Ну, — прищурился Артемий, когда их шаги затихли на вечерней дороже. — От души вломил? 

— А то, — Спичка коснулся разбитой губы с таким видом, будто это была боевая рана, полученная в битве при Бродах. 

— Добро, — Артемий опустил ладонь ему на плечо. — Мужчина за свою женщину стоять должен. А теперь слушай. Поручение у меня к тебе будет, важное. 

*

— Вставайте, Глава! — кто-то безутешно рыдал у него над головой и бесцеремонно тряс за плечо. — Вставайте! Убили-и-и-и.

— А? — Артемий вскочил так быстро, будто матрас под ним горел. Во рту пересохло, сердце метнулось куда-то в желудок. 

— Убили, убили, убили, — как заведенная повторяла Сая. Ее обычно белое лицо было красным от слез.

— Кого? — страшным голосом спросил Артемий и едва не начал трясти ее в ответ. 

Сая быстро вытерла опухшие глаза и снова заплакала

— Аба Алтана убили.

*

Не убили. Артемий понял это сразу, как только увидел тело. 

“Кожа бледная, слегка сероватая, особенно на губах, ногтях и ушных мочках, — сказал Данковский. — Зрачки расширены. И опять же — генетическая предрасположенность. Это инфаркт, Бурах. А вот спровоцировало его что-то или просто время пришло — большой вопрос. Боюсь, правды мы не узнаем. Впрочем, девочка говорила, что они вчера ругались”.

— Узнаем, — ответил Артемий.

Аглая, обнимающая за плечи всхлипывающую Саю, удивлённо подняла голову:

— Что?

Она выглядела печальной. Не убитой горем, а именно печальной. 

— Да это я так, мысли вслух, — покачал головой Артемий. — Ты была здесь, когда это произошло?

— Нет. Когда я вернулась от больного и нашла его на полу, он уже не дышал. Я сразу поняла, что это, попыталась сделать искусственное дыхание, но было уже поздно. Когда Сая пришла с выпаса, я отправила ее за тобой, — ответила она сухим, официальным голосом, будто писала отчёт Властям.

— Мне очень жаль, — Артемий закрыл мёртвому глаза. — Кто-то кроме меня уже в курсе?

— Буквально через минут после того, как я вошла, сюда сунулась соседка, так что в курсе не только наша деревня, но и соседняя. У нее вода во рту не держится. 

Снаружи послышался топот множества ног и взволнованные голоса. 

— Пошли, — вздохнул Артемий. — Сая, ты можешь…

— Я пойду, — внезапно перебила его она.

Аглая оказалась права. Артемий не знал, что там с соседней деревней, но здесь точно собралась половина Хурса Хатага. 

Он вышел вперед, загородив собой Аглаю и снова перенесся в ту ночь. Вместо винтовок на него были направлены горящие страхом и недоверием взгляды. Они не могли убивать, но их было гораздо больше чем шесть. 

— Отойди от ведьмы, Глава, — надрывно крикнул женский голос, — а то скверной заразишься!

 Артемий примиряюще поднял вверх обе ладони.

— Я вам отец — вы мне дети. Не ведьма тут орудовала и не шабнак. 

— Да ты не знаешь ничего, — крикнула все та же женщина, — Пусть добрая Балсан скажет. 

Толпа расступилась, освобождая дорогу скрюченой старушке. Видимо, той самой, у которой вода во рту не держится. 

— Ранним утром это было. Я услышала какой-то шум, пошла просить не нужна ли помощь, захожу и вижу — добрый Алтан на полу, а рядом с ним на коленях стоит шабнак и жизнь из него сосет. Я давай кричать: “Ты чего делаешь, окаянная”, а она только глазами на меня зыркнула и знай продолжает свое чёрное дело. Пока всю жизнь до капли не выпила, не успокоилась. Вот вам мое слово, а уж ведьма она шабнак — пусть мудрый Умар разбирается.

Артемий оценил, как изящно его оставили не у дел. 

— Отчаянная ты, абгай, — похвалил он старушку. — На ведьму, а уж тем более на шабнака, даже я бы кричать не осмелился.

— Ну, может, не кричала, — с легкой неохотой ответила Балсан. — Может, подумала. А только знаю, что глаза мои видели и на том стоять буду.

Линии звенели как натянутые струны. Она сама верила своим обвинениям. Самый плохой вариант. 

Просвещать их еще и просвещать.

Артемий вернулся в юрту и, мысленно попросив у Алтана прощения, подхватил его тело на руки, вынес наружу и осторожно опустил не землю.

— Похоже, что этот мужчина опустошен? 

Толпа зашумела вразнобой. Кто-то сдавленно ахнул, бормоча под нос молитву против злых духов, кто-то — в основном мужчины, — хранил угрюмое молчание, сжимая и разжимая кулаки, кто-то причитал: “Это что же, мы теперь — совсем без учителя?”

Артемий дождался, пока воцарится какая-никакая тишина, и заговорил снова:

— У балгаа Алтана случился сердечный удар, как у его отца когда-то. В этом нет ничьей вины. Ваша знахарка пыталась сделать ему искусственное дыхание. 

“Вот зачем вы пугаете их такими страшными словами”, — с укоризной произнес голос Данковского. 

— Я хочу сказать! — раскачался громкий мужской голос, и на сцене, как сказал бы Марк Бессмертник, появилось новое действующее лицо. 

Молодой мужчина протиснулся сквозь толпу. На Артемия он глянул с лёгкой неприязнью, а вот стоявшей у него за спиной Аглае достался взгляд полный откровенной ненависти. 

— Мэндээ, Глава. Шабнак жену мою сгубил, — хриплым голосом сказал он. — Дитя в ее утробе сгубил. Линию моего рода прервал — потому что другой женщины мне не надо. Я костьми лягу, но не дам ему или ей уйти от правосудия. 

— И тебе мэндээ, хатангер, — спокойно спросил Артемий. — Как тебя называл отец? 

— Нур. 

Артемий кивнул.

— Я очень хорошо понимаю тебя, Нур. Я тоже потерял женщину, которую любил. Я тоже хотел отомстить. Но ты смотришь не в ту сторону. Нарин не шабнак. Я видел ее Линии.

— А только ли Линии она тебе показала? Честные женщины вечерами по чужим юртам не ходят — Нур сплюнул себе под ноги. — Может шабнак это и вовсе ты? Где твой медальон Главы — в кости проиграл?

Медальон висел на груди у Спички, который прямо сейчас должен был находится на середине пути в соседнее поселение, но рассказывать об этом Артемий не собирался. 

— Глава только два дня назад пришел, — вмешалась Сая. — А жена ваша еще по весне…

— Закрой пасть, Суокова дочь, — прорычал Нур, и Артемию захотелось его ударить. — Из-за учителя тебя терпели, больше не станем.

— Я не Суокова дочь, — неожиданно громко сказала Сая, сжав кулаки. — Это альбинизм.

— Точно проклятая, — прошептала старая Балсан, складывая пальцы в защитный жест.

“Посмотрите у кого прорезался характер”, — с явным удовольствием заметил Данковский. 

— Шабнак любое лицо натянуть может, — продолжил Нур. Люди его не поддерживали, но и возражать не спешили. Плохо. Не так, как могло быть, но все равно плохо. — А ты чего-то больно печешься о ведьме. Родную душу чуешь?

Он смотрел на Артемия так, словно и правда рассчитывал разглядеть в нем шабнака.

— И откуда у ведьмы душа? — насмешливо протянула Аглая.

— Довольно, — Артемий закатал рукава куртки. Хватит с него этого мракобесия. — Ты, Нур, думаешь что я или она шабнак, а я так скажу — шабнак это ты. Выходи против меня в Круг. Пусть Суок решает, кто из нас ее дитя.

— Твоя воля — мои руки, — зло сказал Нур.

*

Эти руки здорово намяли Артемию бока, когда они с Нуром сошлись в круге Суок под пристальными взглядами жителей деревни. Хотя Аглая не столько смотрела, сколько прикладывала руку ко лбу. Артемий чувствовал, что это жест сулит ему неприятный разговор. 

Бой он в итоге выиграл. Нур был сильным и крепким бойцом, но на стороне Артемия был опыт и стремление доказать свою правоту. Ну и помог совет, который еще в ранней молодости дал Оюн — быстро и жестко бить противника головой, целясь верхней частью лба в нос.

— Достаточно, — сказал он наконец. — Твоя кровь пролилась, моя кровь пролилась. Нет среди нас шабнака.

Нур не принял протянутую руку. Он молча встал, посмотрел на Артемия так, словно хотел плюнуть еще раз — прямо ему под ноги, ввинтился в толпу и исчез.

Победителя не приветствовали радостными криками, как в Шехене, наоборот — люди расступались перед ним в полной тишине.

Остаток дня Артемий провел в палатке, задавай вопросы и читая Линии. Шабнак не спешил показывать себя — это была плохая новость. На дальней половине никого не опустошили — это была хорошая.

Ближе к вечеру, когда он слегка подрагивающими от усталости пальцами заносил в тетрадь последнее имя, к нему снова пришла Сая. 

— Глава, — подол ее платья был чистым — видимо, те мальчишки сделали правильные выводы. — Спасибо, что заступились за хэтэй Нарин. 

— А тебе спасибо, что за меня, — Артемий захлопнул тетрадь. — Ты знаешь, что ты очень храбрая?

— Я не храбрая, — запротестовала Сая и приложила руку к груди. — У меня вот тут знаете как все ходуном ходило? 

— Знаю, — кивнул Артемий. — Это и есть храбрость.

Сая вспыхнула. 

— Хэтэй Нарин просила вас не приходить на похороны. Будет лучше, если вас не будут видеть вместе. Чтобы не дразнить гусей. Про гусей я правда не поняла, их у нас и не держит никто.

— А сама она чем занята? — спросил Артемий. После боя они с Аглаей не обменялись ни словом, ни взглядом — он пошел по своим делам, она по своим. Хотя больше всего ему хотелось быть с ней рядом. В момент скорби, а лучше всегда.

— Пошла в святилище, чтобы принести погребальные дары матери Бодхо. А потом будет готовить тело абы к похоронам. К нам же никто не пришел. 

“Было бы хорошим тоном предложить помощь. Вряд ли она представляет насколько тяжело одевать и раздевать окоченевший труп”, — заметил Данковский.

Он звучал в мыслях Артемия все чаще и чаще — поговорить голосом, кроме Спички, было особо не с кем.

“Не будет”, — ответил Артемий. У него не было никаких сомнений, что его вежливо — или, учитывая, что речь шла об Аглае, не очень, — развернут. 

— И я хотела сказать, — Сая помолчала немного, словно сомневаясь, стоит ли ей продолжать, а потом вздохнула, как перед прыжком в ледяную воду и снова заговорила. — Про ночь, когда погибли родители. Когда Нур на меня накричал, я очень испугалась, и знаете, вдруг как молния внутри головы.

“Изменения в системе нейромедиаторов, возникающие из-за стресса, могут как помешать мозгу сформировать правильную память о жизненных неприятностях, так и наоборот — подстегнуть память, — взволнованно произнес Данковский. — Возможно, этот Нур оказал нам услугу”.

“Обязательно пришлю ему цветы”, — скривился Артемий. 

— И что ты вспомнила? — быстро произнес он.

— Там с ними был кто-то ещё. Он сидел на груди у абы. Когда я вошла, он соскочил с кровати, — Сая поморщилась, перевела дыхание и продолжила, — У него были костяные ноги, но сверху это был человек. И мне кажется, я знаю этого человека. 

— Кто? — Артемий сглотнул пересохшим горлом. 

— Я не знаю. Кто-то знакомый, — Сая с виноватым видом потерла виски, — я лицо разглядеть не смогла. Только фигуру, а лицо — как в тумане. 

“Отлично, — вздохнул Данковский, — Шабнак существует. Как бы мы жили без этой информации?”

“Не бесоебь, ойнон”, — уже привычно укорил его Артемий.

— Может, если вы на меня накричите, это поможет? — голос Саи прервал дискуссию внутри его головы. — Ну или ударите.

— А ты меня испугаешься? — уточнил Артемий — словно рассматривал всерьез хоть один из предложенных ему вариантов. 

— Нет, — с горьким вздохом признала она. — Хэтэй Нарин говорит, что вы хороший и сердце у вас на месте. Это ведь она надоумила Старейшину Умара просить помощи у вас. Значит, придется ждать, когда кто-нибудь другой накричит. 

Артемий посерьезнел. 

— Никому я на тебя кричать не дам. Я теперь буду вас защищать: и тебя, и твою хэтей. Но ты должна мне кое-что пообещать — если вспомнишь что-то еще, никому об этом не говори, только мне.

В глазах Саи мелькнуло смятение. 

— Даже…

— Даже Нарин. Даже Спичке. То есть им можно, но первым делом — мне. Хорошо.

— Хорошо, Глава, — легко согласилась Сая. — Ваша воля — мое слово.

— Можешь Бурахом звать, если хочешь, ну если не на людях. Не люблю я эти церемонии. 

Взгляд Артемия зацепился за последнее имя в списке. Аяг, сборщик твири. В голову прыгнула неожиданная мысль. 

— Сая, — осторожно начал он. — Ты говорила, что разглядела фигуру. А волосы были короткие или длинные? 

— Короткие, — без тени сомнения ответила Сая. — Совсем короткие, шею видно.

Артемий кивнул. Женщины Уклада никогда не обрезали волосы — считалось, что это делает чрево бесплодным. 

Похоже, что некто, назвавший себя его другом, был прав: шабнак прятался в мужском теле.

*

Остаток вечера Артемий проторчал у главных ворот, поджидая Спичку, но по тропе, сбегающей с гор, так никто и не спустился. 

Беспокоиться повода не было. За четыре года их Линии практически вросли друг в друга, и Артемий чувствовал, что тот в полном порядке, разве что слегка злится. 

Этот суматошный день выпил из него все силы, но, очутившись в юрте, Артемий понял, что сон откладывается на неопределенное время.

Траурное платье Аглаи — серое, без узоров и украшений, — удивительно напоминало инквизиторский плащ. А еще она сняла серьги и собрала волосы в тугой вдовий пучок, и Артемий окончательно ударился о прошлое. 

— Вот он, наш рыцарь с битой мордой, — Аглая указала на циновку. — Сядь, посмотрю что можно сделать. 

— Шрамы украшают мужчину, — хмыкнул Артемий, но послушался. Шрамов у него не было, максимум пара ушибленных ребер и синяк на скуле, от которого старательно отводили глаза все, чьи Линии он сегодня проверял. Существовало поверье, что причинивший вред менху навлекает гнев на весь свой род до седьмого колена. Нуру в этом смысле терять было нечего. Если, конечно, он и вправду не возьмет себе другую жену. 

— Не знала, что ты так любишь украшения. Снимай рубашку. 

Артемий послушался, слегка поморщившись, когда бок обожгло болью.

Прохладные пальцы пробежались по ребрам, и он тихонько выдохнул сквозь сжатые зубы — уже не от боли. Надо было отправить ее домой к Сае. Он бы сам справился.

Артемий не мог. Не хотел.

— В грудь или живот отдает? Одышка есть?

Он покачал головой. 

— Значит жить будешь. Подними руки. 

Артемий покорно дал намазать себя какой-то пахучей мазью — нос уловил запах белой плети, чеснока и календулы — и наложить повязку. 

— Завтра постарайся не сидеть долго на одном месте и почаще шевели плечами. Примерно раз в час делай десять медленных глубоких вздохов, чтобы в легких не скопилась слизь. Услышал? 

— Услышал, ага.

Сразу по приезду в Город Артемия, приняв за серийного убийцу, зверски отмудохали дружинники. И Гришка Филин, приютивший без вины виноватого беглеца в своем логове, лопнул бы со смеху, увидев его в эту минуту. 

Артемий во всех красках представил себе эту сцену, улыбнулся, но поморщился — в висок как будто кто-то выстрелил. 

— Ты уже не первый день так морщишься — заметила Аглая. — Голова болит? 

— Это из-за зрения менху. Никогда не использовал его так часто, — Артемий махнул рукой. — Ерунда, пройдёт. 

— Все мужчины, как дети.

Аглая скользнула ему за спину, Артемий и бровью повести не успел, как пальцы легли на виски, нажали в нужных точках. Вырываться он не стал, хотя возможно и стоило бы. 

Ее близость делала его уязвимым. Руки тяжелели, позвоночник не держал спину, голова сама собой клонилась к теплым ладонях.

— Как ты этому научилась? — Артемий застыл, позволяя Аглае делать свое дело.

— По записям этой Нарин, больше никак. Я оставила на столике настойку, выпьешь на ночь, она хорошо восстанавливает силы. Лучше чем морфин. И ради бога, постарайся поспать больше трех часов. Ты выглядишь так, будто вся армия Блока прошлась по тебе по дороге на Южный Фронт.

Аглая резко нажала на затылок, Артемий шумно выдохнул, откидываясь назад — прямо в ее ладони — сердце опять застучало как сумасшедшее.

“Сейчас подходящий момент спросить, не пропадало ли у нее снотворное, — прошептал Данковский. — Помнишь, что говорил Спичка? Никто, кроме кузнеца, не кричал”. 

— Я привычный, — Артемию не хотелось. Не в эту минуту. Сейчас ему хотелось обнять ее и просидеть так до самого утра. — Когда мы больницу строили, они по мне каждую ночь ходили. Отдельных солдат уже в лицо узнаю и здороваюсь. 

Аглая не поддержала шутку. Он видел, что ее мысли где-то очень далеко. 

— Ты как? — Артемий все-таки решился коснулся ее руки.

— Ну, люди подозревают меня во всех грехах сразу, боятся, что я в любой момент могу забрать их жизнь, обходят по широкой дуге и, возможно, пугают моим именем детей. — Аглая наклонила голову и слегка улыбнулась. — Знаешь, я будто вернулась в профессию.

Артемий улыбнулся в ответ: 

— Я хотел взорвать рельсы, когда узнал, что в Городе инквизитор, только Гриф, скотина, зажал динамит.

Аглая слегка сжала его пальцы и все-таки отняла ладонь. Удивленной она не выглядела — должно быть, ожидала от Артемия чего-то подобного или Гриф успел рассказать эту историю раньше, когда квартировался в Соборе.

— Вчера вечером Алтан сказал, что я должна уйти с тобой. Что если я захочу взять Саю, то он не будет против. А потом вдруг стал просить прощения.

Артемий слышал в ее голосе непонимание и растерянность — во второй раз в жизни. Первый был в Термитнике, когда она призналась, что думает не о своей висящей на волоске жизни, а о сотнях погибших здесь людей. Позже он понял, что полюбил ее именно в эту минуту. 

— За что? 

Аглая дернула краешком рта:

— Я спросила, а он не ответил. Первый раз в жизни простила человека, вины которого не знаю. Орф был бы мной недоволен.

Артемий тяжело вздохнул. Еще одна загадка. Сколько же их накопилось. 

— Но он же, выходит, не сделал ничего плохого? Хотя про это теперь только у Ласки спрашивать. 

— У какой еще Ласки? — слегка нахмурилась Аглая. 

— Извини. Я иногда сначала говорю, а потом думаю.

— Что значит иногда? — до боли знакомо ухмыльнулась она, приподняв бровь.

Артемия вдруг накрыло волной беспричинного страха.

Что все это просто странный сон и сейчас его разбудит маячивший на крыльце недовольный Данковский, а причиной для визита окажется какая-нибудь ерунда — например, забарахливший автоклав или степнячка, наотрез отказывающаяся доверить затемпературившего ребенка столичному могою.

Что Аглая мертва, ее кости давно растащили по степи шакалы, а он все никак не может отпустить. 

И Артемий не выдержал — снова потянулся к ней, провел ладонью по ее локтю, с нежностью, но без заявки на что-то большее, просто чтобы ощутить ток крови и тепло тела.

В этот раз Аглая не стала отстраняться. 

*

Артемий проснулся, когда солнце стало на дымовой круг на крыше юрты. В Шехене это время называли Хүн хараачага турда. Женщины приступали к доению коров и овец, чтобы ближе к полудню пастухи могли выгнать стада на выпас. 

Направляясь к палатке, которая за эти несколько дней стала дня него вторым домом, Артемий тоже чувствовал себя пастухом, в отаре которого притаился волк, накинувший овечью шкуру. 

За эти два дня в карантин перекочевала добрая половина деревни — кто-то спокойно, не задавая вопросов, кто-то с неохотой, нашлась пара откровенно недовольных, но спорить с Главой не посмел никто.

“А есть у вас альтернативный план? — заговорил Данковский, когда Артемий шагал по освещенной солнцем тропинке. — На случай, если Линии тех, кто остался, окажутся, так сказать, чисты?”

“Нет, — ответил Артемий. Вести диалоги внутри головы стало привычным делом. Это успокаивало и помогало разложить по полкам мысли. — Ты городской человек, вот и не понимаешь. Линии не лгут. Их невозможно подчинить себе или подделать. Если они окажутся чисты, значит, шабнак где-то прячется”.

А если так, он лично перевернет каждую юрту, заглянет в каждый укромный угол, каждую расщелину в скале, но найдет.

“А откуда такая уверенность, что он все еще здесь? Смертей давно не было”.

“Ойнон, ты же слышал Старейшину. Деревню закрыли после первой смерти. Все, кто выходил проходил в степь мимо стражи возвращались обратно. И я видел их Линии. Это люди. Поверь мне, ойнон — он где-то здесь. А что до смертей… мне кажется, он опустошает людей не от голода, а ради забавы или удовольствия. Вот и не торопится”.

“Ах да, это ваше хваленое чутье менху. Что ж, будем надеяться, что вы правы. Но считаю своим долгом напомнить — когда карантин организовывал я, благодарные горожане чуть не разобрали меня на сувениры. Будьте аккуратны. Не переоценивайте значимость своего авторитета”.

Артемий не мог не признавать его правоту, хоть и проворчал в ответ: “Ну ты краски-то не сгущай, ойнон”.

Люди по-прежнему расступались перед ним, но почтительности в их движениях и лицах было гораздо меньше.

Слухи о том, что Глава Уклада вышел в круг против Нура, наверняка прокатились по всему Хурса Хатага и обросли по дороге разными подробностями — и скорее всего не в его пользу. 

У забора, отделяющего дальнюю половину от ближней — Артемий не заметил, как сам начал называть их так — его ожидал неприятный сюрприз в виде Старейшины Умара, появившегося из калитки. Стража, получившая простой и понятный приказ — не впускать и не выпускать никого — не повела и ухом. 

Артемий ускорил шаг, чувствуя, как сжимаются зубы и кулаки. 

— Мэндээ, — сдержанно поздоровался он. — Как мне на это реагировать?

— Мэндээ, Глава, — Старейшина Умар ничуть не стушевался под его горящим взглядом. —Я проснулся с мыслью, что должен проведать своих людей. Убедится, что всем всего хватает. В конце концов, я несу за них ответственность, а мои Линии вы видели. Видите ли, мне приснился тревожный…

— На этой половине осталось сто с небольшим человек, — перебил его Артемий. — Это два дня работы. Нельзя было подождать два дня? Или сон действительно был настолько тревожный, что заставил вас позабыть о том, что запрет заходить на дальнюю половину касается и вас? 

— Глава, — от снисходительности, которой сочился голос Умара, болели зубы — при всем уважении, но люди недовольны. Им не нравится, что они вынуждены тесниться в чужих юртах. Что работа встала. 

— Надеюсь, вы ответили, что когда их пепел развеют по степи, простора, конечно, будет побольше? — Артемий ушам своим не верил.

— А мужчинам оскорбительно, что вы допускаете мысль, что шабнаком может быть один из них, — продолжил Старейшина. — Всем известно, что шабнак приходит в женском обли…

— Мы это уже проходили, — снова перебил его Артемий. — Шабнаком может быть любой.

Сая видела мужчину. Человек — человек ли? — остановивший его в первый день по дороге к хижине Алтана, говорил, что это мужчина. Артемий верил только Линиям

— Даже моя жена или я, — по тону Старейшины было понятно — он остался при своем мнении. — Я помню. Но так же помню, что вы прочитали мои Линии еще вчера. Почему вы так беспокоитесь?

— А вы почему? — Артемий вернул вопрос.

Линии Умара горели оранжевым. Он не нервничал — но определенно был чем-то обеспокоен. 

— Я не могу допустить, чтобы пошли слухи, что я недостаточно забочусь о своих людях, — сказал он, нервно сплетая и расплетая пальцы. — Они, чего доброго, решат, что я недостоин их вести, а это повлечет за собой смуту. Вы изловите эту тварь — поверьте, в этом никто не сомневается — и вернетесь в деревню у каменного города, но я-то останусь. 

Его Линии стремительно желтели. Желтый Артемий не любил особенно сильно.

Он очень огорчался, когда — в последнее время все чаще и чаще — этот цвет начал проскальзывать у Хана. Желтый означал много всего нехорошего: тщеславие, жажду власти, уверенность в превосходстве над остальными. 

Вот значит как. 

Разгадка оказалась проста. Артемий ощутил легкую брезгливость — будто ему под ноги метнулась кошка, сжимающая в зубах мертвую крысу. 

— Так вы за титул переживаете? — скривился он — держать лицо было сложно, да и не очень-то и хотелось. — Боитесь, что вас скинут? А шабнак — пусть его, да? 

Остатки уважения, которое он испытывал к Умару, испарялись, как роса на солнце. 

— Глава, — Старейшина доверительно посмотрел ему в глаза — словно собирался поделится каким-то секретом. — А вы не думали, что это может быть и не шабнак вовсе?

Артемий будто врос ногами в землю. Нужные слова попросту не нашлись.

— Мать Бодхо укажет нам путь, — Старейшина почтительно склонил голову. — А сейчас, простите, мне пора вознести хвалу.

*

— Ты где сколько пропадал, собачий сын?

— Бать, ну ты чего так о себе? 

Возвращение Спички было хорошей новостью. Он вошел в юрту уставшим, взъерошенным, слегка раздраженным — но, судя по довольному виду и горящим глазам, добыл нужную информацию.

Была и плохая новость. Зрение менху подвело Артемия быстрее, чем обычно. Не прошло и трех часов, как Линии стали бесцветными. На дальнюю половину, отправилось всего тридцать человек, а недовольные голоса звучали все громче. Артемий чувствовал, как вокруг него сжимается кольцо отчуждения и недоверия.

Когда он возвращался в юрту, кто-то крикнул ему в спину: “Убирайся, шабнак”.

Артемий не обернулся, чтобы посмотреть, кто.

Усталость навалилась на него, словно тонна кирпичей, но он прилагал все усилия, чтобы Спичка этого не замечал — и тот не заметил. 

— В общем, дошел я быстро, за ворота меня пустили без вопросов — как только я твой медальон показал. А дальше дело застопорилось. Захожу — а у них там праздник. Старший сын Старейшины вторую жену себе взял. Вся деревня пьет да пляшет. Я говорю, вопрос у меня важный, можно сказать, дело жизни и смерти, а мне в ответ: “О делах завтра, а то мать Бодхо разгневается, лучше садись с нами выпей”. 

Спичка сел на пол поближе к жаровне и с удовольствием вытянул длинные ноги. 

— Ну сбылась мечта — вина налили, — покачал головой Артемий. — Ты давай по делу говори. 

— Так я по делу. — Спичка взъерошил волосы, и его лицо стало непривычно хмурым и злым. — В общем, подсел я к одной компании — они уже нагрузились порядочно, завел с ними беседу, рассказал про Город, про Песчанку, про Шехен, ну и спросил, как они тут живут-поживают. Слово за слово — прояснили мы этого Тамира, — он помолчал немного, дергая ворс из ковра. — С нечистой силой он не путался, только там, бать, дрянь такая, что аж вслух говорить противно. Гнать его надо в три шеи, вот прямо сегодня. Я бы сам с этим к Старейшине пошел, да он же без тебя не послушает.

“Он и меня не послушает”, — подумал Артемий. Данковский молчал — видимо, у него не нашлось возражений.

— Не в Театре мы, хватит интригу нагнетать, — слегка изогнул брови он, хотя интриги тут не было. Тамир упоминал, что прикипел сердцем к чужой жене. И не говорил всей правды.

Дрянью, о которой противно говорить, могло быть только одно.

— Он принудил женщину? — голос Артемия звучал ровно, но под кожей бился огонь. 

Он лично выкинет Тамира за ворота. И может быть, что-нибудь сломает в процессе. 

— Не принудил, — Спичка скривился, словно в него влили сразу кувшин кумыса. — Не успел, застали его. И не женщина это была, бать, а дочка местной повитухи. Четырнадцати лет от роду. У него это самый любимый возраст, он и до этого вился рядом с молодыми девушками, бусы из дерева вырезал, фигурки всякие. Все думали, чего такого, нравится человеку по дереву вырезать, а пристроить поделки некуда, вот и пристраивает, а оно вот как оказалось. Бать, ты чего? 

У Артемия перехватило горло. 

Он и без расширившихся глаз Спички понимал, какое бешеное у него сейчас лицо.

Сае было четырнадцать.

Сая помогала Тамиру на выпасе.

Тамир дарил ей игрушки. И украшения, наверное, тоже дарил. 

А Артемий обещал ее защищать.

Он вскочил на ноги и, оставив без внимания удивленные возгласы Спички, вышел из юрты. 

*

Охранники у главных ворот обменялись длинными взглядами.

— Слово говори, — потребовал один из них, высокий и хмурый. 

— Я Глава Уклада, — напомнил Артемий. У него на языке вертелось много слов — и для хмурого и для его безучастно наблюдающего товарища.

Улуг дүш, или большой полдень, близился к концу и пастухи вот-вот должны пригнать скот обратно и отправиться ужинать, но Артемий не хотел, чтобы Сая оставалась наедине с Тамиром хоть одну лишнюю минуту.

— Да хоть сам Бос Турох в человеческом обличье, а без слова не выпустим, — непреклонно сказал мужчина. — Приказ Старейшины Умара. 

В другое время Артемий бы похвалил его за осмотрительность, а сейчас очень хотел ударить.

— Благословение матери, — громко сказал Спички. — Такое слово.

Мужчина прожег его подозрительным взглядом, но сказать ничего не успел — по ту сторону ворот где-то недалеко в степи раздался отчаянный женский крик.

Артемий не просто сорвался с места — охранникам повезло, что они успели расступиться — иначе он бы снес их как поезд. Спичка ринулся в открытые ворота вслед за ним. 

— Бать, ты его только до смерти не бей, ладно? — спросил он уже на бегу. — А то судить будут как за человека.

Гарантировать этого Артемий не мог, да оно и не требовалось — бить до смерти оказалось некого. 

Тамир лежал на земле, мертво распластав руки. Его грудная клетка была будто вывернута наружу. Земля, слегка влажная после короткого ночного дождя, была усеяна отпечатками костяных стоп — раза в полтора больше, чем у самого крупного и высокого мужчины. Запах крови и требухи, который успел изрядно обрыднуть во время Песчанки, снова ввинтился в ноздри.

Артемий отвернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как Спичку выворачивает остатками обеда.

Чуть поодаль от Тамира лежала другая фигура. Не обращая внимания на спешащих к ним со всех ног охранников, Артемий склонился над Саей и осторожно ее приподнял. 

Она судорожно вздохнула и с коротким криком вывернулась. Села. Посмотрела на Артемия. Посмотрела на Спичку. Посмотрела на Тамира. 

— Гла…Бурах, — она выглядела так, будто и ее вот-вот стошнит. В красных глазах застыл ужас. — Это не я! 

— Не смотри, — Артемий все-таки обхватил ее за плечи, мягко отворачивая от тела. — Он тебя не обидел? 

— Тамир? Что? Нет! Мы собирали стадо, чтобы погнать его к воротам… а оно прыгнуло… прямо на спину прыгнуло! — ее губы то разъезжались в безумной улыбке, то сжимались в тонкую линию, подбородок мелко-мелко дрожал.

— Оно? 

— Это был вообще не человек! — почти выкрикнула Сая. — И мы даже не видели, как он приближается! Он выскочил! Выскочил из ниоткуда! 

Артемий ничего не ответил, сраженный ужасной догадкой. 

Вот почему никто не видел, как шабнак уходил или выходил из юрт убитых Он ходил под землей.

“Ну и кто из нас это скажет — вы или я?” — так непривычно было слышать голос Данковского без свойственных ему саркастичных ноток. 

“Ну давай я”, — Артемий никогда не снимал с себя ответственности за принятые решения, не собирался делать этого и сейчас. 

Карантин был бесполезен. 

*

— Ты ведь понимаешь, что это конец? — Аглая подбросила еще углей в жаровню. — Они ее убьют.

Артемий, конечно, понимал. Когда все в деревне узнаю, что Тамир погиб страшной смертью, а рядом была только Сая, ему придется выходить в круг против каждого мужчины в Хурса Хатага. И даже если он каким-то образом победит — все равно никому ничего не докажет. 

Ему вдруг захотелось открестится от этого племени, которых даже близость смерти не могла заставить перестать грызть слабых и непохожих на них. 

Дети Суок опасны, но люди еще хуже.

Останки Тамира сожгли на наскоро собранном погребальном костре — Артемий не хотел оказывать ему такой чести, но он понимал, как это будет выглядеть. В историю про напавшего на него хищника явно никто не верил. 

— Вам нужно уходить. Дождись, пока она проснется, и идите в Шехен.

Сая уснула, как только они вошли в юрту — легла на матрас прямо в одежде и накрылась одеялом с головой. 

— Там спросишь Оспину, она поможет.

Аглая с сомнением покачала головой. 

— Я не уверена, что дойду. В прошлый раз меня вел Алтан.

— Со Спичкой — дойдете. Правда? 

— Бать, да как же ты тут один? — вскинулся Спичка. — Нет. Они же тебя порвут.

Он был не так уж и неправ, но заострять на этом внимание Артемий не стал. 

— Я им отец, они мне дети. Злые, напуганные, но всё-таки дети. Я должен поймать эту тварь.

—Тогда они пойдут вдвоем, — коротко, словно отдавая приказ сказала Аглая. — Я тоже остаюсь.

— Нет, — Артемий знал, что впустую сотрясает воздух.

— Не помню, чтобы я спрашивала разрешения. — Аглая даже не взглянула в его сторону. — Я не твоя жена, чтобы ты мною командовал. 

— Ты обожди, — ответил Артемий и улыбнулся так широко и искренне, как не улыбался очень давно. Примерно четыре года. 

*

— Бать, — Артемий открыл глаза. К себе он не вернулся — так и уснул, вытянувшись на полу юрты Алтына. — Бать, подъем, там опять беда.

— Что? — от резкой смены положения тела ребра заныли с новой силой. — Аглая? 

— Да она больных проведать пошла, — поспешил успокоить его Спичка. — А Сая еще спит. Снаружи беда, не внутри. Там люди из карантина выходят. Мы ж никому не говорили, что он не поможет? Я точно не говорил. 

Утренняя деревня была тихой и погруженной в волнительное, тревожное молчание. Страх затопил улицы, как свежевыпавший снег накрывает степь. При виде Артемия некоторые жители демонстративно скрывались в своих юртах, будто прячась, а те, кто не таился, провожали его неприязненными взглядами.

Точно такими же его награждали люди, покидающие дальнюю половину через калитку в заборе. Охрана не чинила им никаких препятствий, и Артемий при всем своем желании не мог их винить. Они совершенно точно получили приказ.

— Что происходит? Разве я отменил карантин?

“Вообще-то это моя реплика, — подчеркнул Данковский. — Но мне не жалко, пользуйтесь”. 

— Старейшина Умар еще вчера сказал, что нет больше опасности, — охотно ответил стражник помоложе. Его старший товарищ смерил Артемия коротким взглядом, хмыкнул и отвернулся. — Поймали шабнака-то. Ну или как-то так. Я своими ушами не слышал, могу и напутать чего. А только бояться больше не надо. Мать Бодхо нас защитит. 

— Защитит, но не всех, — у Артемия зачесались кулаки.

Личное святилище Старейшины Умара располагалось позади его юрты. Артемий аккуратно отодвинул в сторону его супругу, практически кинувшуюся ему под ноги со словами: “Прошу вас, сейчас время возносить хвалу, никому нельзя, даже вам” — и вошел.

За эти дни его представления о старейшине перевернулись с ног на голову, и он бы не удивился, обнаружив внутри красного, расшитого золотыми нитками шатра капище Суок, но нет, это действительно было святилище. В центре располагался алтарь с уже знакомым изваянием. Пахло травами и цветами — за исключением ритуальных быков, которых Артемий раз в год раскрывал на кургане Раги, мать Бодхо не одобряла кровавых жертв. 

— И как вы будете оправдываться? — негромко спросил Артемий, обращаясь к преклонившей колени фигуре.

Старейшина Умар поднялся легко и быстро, словно юноша. Артемий ждал, что обнаружив в святилище чужака, он придет в замешательство, но нет. Умар смотрел прямо.

— Вчера ночью со мной говорила мать Бодхо, — голос его был тихим и торжественным. — Она открыла мне глаза.

Глаза у него и правда были распахнуты почти что сверх пределов, дозволенных природой. 

Артемий подобрался, словно перед входом в круг Суок. 

— Поделитесь откровением, или это только для истово верующих?

— Охотно. Нет никакого шабнака. Это ее дитя, посланное нам в награду за то, что мы жили, соблюдая все заветы. Оно приводит нас в ее объятья. Оно не смерть, но благо. Не бойтесь его, Глава, когда оно придет за вами.

Линии его, обычно ровные, расползались грязной пеной. Старейшина Умар был безумен. 

— Очень надеюсь, — процедил Артемий, чувствуя, как на лбу быстро бьется жилка. — А что она сказала про Тамира? Он тоже соблюдал заветы?

“А вот это и правда интересно, — вклинился Данковский. — Почему шабнак побрезговал Умаром? Сомневаюсь, что у злого духа есть какие-то моральные принципы”.

Старейшина печально покачал головой: 

— Мать, предупреждала, что вы не поймете. Я совершил ошибку, что послушал Нарин и позвал вас. Если не хотите возрадоваться вместе с нами, то просто уходите. Никто не станет чинить вам препятствий.

Убивать его не было никакого смысла. Он едва ли он понимал, что творил. Но у Артемия оставался еще один вопрос: 

— Она говорила с вами через изваяние? 

— Нет, что вы, — слегка улыбнулся Старейшина. — Я слышал саму землю. Мать Бодхо. Что теперь я буду ее пророком.

Видеть его сияющее от счастья и гордости лицо было по-настоящему жутко. Едва ли у Аглаи имелось средство от этой болезни. Его не было и у самого Артемия. Ему оставалось только предоставить Старейшину его печальной судьбе, но вот Хурса Хатага он планировал отстоять. Или хотя бы попробовать. 

— Знавал я одного пророка. Хотите — будьте, хотя я бы не советовал. Но это я забираю. — Артемий сорвал с груди Умара медальон Старейшины — шнурок лопнул он мощного рывка, Умар слегка качнулся вперед, взмахнув руками, но выражение его лица не изменилось. 

Снаружи, стоя рядом с причитающей и заламывающей руки женой Умара, его ждал Спичка.

— Ты сегодня гонец, приносящий плохие новости? — мрачно пошутил Артемий. — Знаешь, что им в древние времена головы рубили? 

— Новости хорошие, — не повелся на провокацию Спичка. — Сая проснулась.

— И ты оставил ее одну? — ахнул Артемий. 

Спичка недовольно дернул подбородком. 

— Так она меня к тебе погнала, — он поманил Артемия на дорогу, подальше от расстроенной женщины и шепотом продолжил. — Говорит, вспомнила, кто тогда в комнате был с ее родителями. 

— И кто?

— Не знаю. Молчит как рыба об лёд — только мол иди за Бурахом, только с ним говорить буду, потому как уговор у нас, — в голосе Списки отчётливо скользила обида. 

— Уговор и правда имеется, — поспешил утешить его Артемий. — А она молодец, такая молодая, ребенок почти, а слову своему хозяйка. Цени. Сейчас потолкуем с ней и сразу собирайтесь в дорогу. 

— Ага. — Спичка все еще выглядел расстроенным. Нужно было как-то его отвлечь.

— А ты как тайное слово-то узнал? Проболтался кто? 

— Сая рассказала, по секрету. Слова Старейшина придумывает, а у него фантазия как паровоз по одним и тем же рельсам ходит, как поезд из Столицы. — Спичка охотно переключился. — Мы в первый день в степь ходили. Ты не думай, без глупостей, так — на закат посмотреть, табарганчиков половить, савьюр подергать.

“Вас точно ничего не смущает в этой трогательной истории?” — вкрадчиво спросил Данковский. 

Артемий прислушался к себе. Что-то смущало, да. Главным образом то, что Спичка опять начхал на его запреты. А пороть уже поздно, но ничего, еще лет пять-шесть и внуки за него отомстят. 

Проходить во второй раз мимо забора не хотелось, и Артемий со Спичкой двинулись другой тропинкой. На полпути им встретилась Аглая, отжимающая мокрые волосы. Ворот платья и рукава также набухли от влаги.

— Ты что, в речке плавала?

— Нет. Зашла к старой Жалке, принесла ей мазь от боли в спине.

— И что? — мрачно спросил уже знающий ответ Артемий.

— Облила меня водой со словами: “Убирайся, Суокова дочь”, — Аглая заправила за ухо мокрый локон. — Хорошо еще, что я пришла не в самый ранний час. Иначе это могла быть не вода.

Артемий почувствовал, как руки сжимаются в кулаки. Он мог понять этих людей, мог, но не хотел. Они не заслуживали Аглаю. 

— Глава! — раздался еще чей-то голос.

 Артемий закатил глаза:

— Однако, нарасхват я сегодня. 

К ним быстрыми шагами приближался высокий широкоплечий юноша. Вроде бы один из тех, кто нес стражу у главного входа, не вчера, а в тот день, когда они со Спичкой только пришли из Шехена. 

— Там за воротами двое из каменного города. Мужчина и женщина. Мы их не пустили, но и прогонять не стали. Сказали, вот сейчас Глава придет и сам разберется. 

— Как звать? — прищурился Артемий, неторопливо выпуская Аглаю из объятий. 

— Ажай.

— Похвала тебе за бдительность, Ажай и напарнику твоему тоже. Мало ли кто меня хочет. Пусть там дожидаются, я скоро приду. Сейчас недосуг.

В голове замелькали имена и лица. Мужчина и женщина из каменного города. Из женщин это могла разве что Лара, а из мужчин… Рубин? Данковский? 

— Погоди, — спохватился Артемий. — а провожатый с ними был? Из степняков? Или одонг может? 

— Нет, — быстро ответил Ажай. Ему явно не терпелось вернутся на свой пост. — Вдвоем они пришли.

Ещё интереснее. Ни один городской житель не нашел бы Хурса Хатага, даже имей он компас и подробную карту — в степи ориентировались в основном по звездам, а днем — по направлению ветра и следам отар. Городские так не умели.

— Бать, давай мы с А… Нарин сходим к ним, — предложил Спичка. — А ты иди к Сае. 

*

— Мерзнешь? — спросил Артемий. — Заболела, может? Тебе сейчас нельзя.

День выдался теплым, внутри юрты было уже откровенно жарко, а Сая сидела с покрывалом на плечах и сжимала двумя руками чашку с чаем, над которой поднимался пар. 

— Нет, просто … все вспоминаю и вспоминаю. Бедный Тамир… До вас только он говорил, что у меня красивые волосы.

Артемий скрипнул зубами и героическим усилием воли оставил комментарий при себе. Тамира давно грызет Суок.

— Ой, что же это я, — Сая торопливо подхватила чайник и наполнила еще одну чашку. — Вот, я только заварила.

Пить не хотелось, хотелось получить ответ на главный вопрос, но Артемий не хотел давить. Три минуты погоды не сделают. 

Чай был душистый, пожалуй чересчур крепкий и еще очень горячий — он ободрал горло, комом рухнул в желудок и Артемий почувствовал как расслабляются напряженные мышцы. 

— Он только говорил? Ничего больше не делал? — эту часть разговора надо было оставить Аглае, но Артемий не мог не переживать. 

— Нет? — Сая слегка озадаченно посмотрела в ответ. — А что он должен был делать?

Шудхэр, надо было промолчать.

— Вкусный чай, — Артемий ухватился за первую прыгнувшую в голову тему и подкрепил свои слова еще одним глотком. 

Сая кивнула:

— Он вообще для того, чтобы кошмары не снились, но просто так тоже можно. Я вам потом расскажу какое сочетание заваривать. 

Артемий отпил еще немного, подумав, что кошмары им точно гарантированы — всем четверым. По венам текло тепло и слегка клонило в сон. А еще какая-то мысль сверлила затылок.

— А я думал, это сестрицы твоей рецепт, — сболтнул он, не подумав. 

— Мой, — теперь на лице Саи проступила легкая обида. — Хэтэй Нарин не единственная знахарка в нашей семье.

Вместо того чтобы попросить прощения Артемий залпом допил чай до дна и поставил на стол пустую кружку.

Отец говорил: “Хочешь поблагодарить мастера — хвали не руки, а работу”, и этот совет принес свои плоды.

Сая широко радостно улыбнулась и будто засветилась изнутри. 

— Я не могу видеть травы, когда они в земле, но вот срезанные — совсем другое дело. И настои варю очень хорошие. Половина из тех, что носит больным сестрица Нарин — моя работа. 

Сая высвободилась из покрывала и с гордостью выпрямилась… или стала больше ростом? Артемий не понимал. Юрта покачивалась перед его глазами, как пьяная травяная невеста.

— И снотворное? — говорить вдруг стало сложно, язык будто приклеился к нёбу. 

Сая не видела трав, но в тот вечер они со Спичкой дергали савьюр.

Ее платье часто бывало грязным, хотя те женщины утверждали, что их дети не кидали в нее грязью.

Шабнак ходил под землёй. 

Жертвы не кричали, потому что их усыпили.

Четыре Линии сошлись воедино, сложились в четкий и понятный узор.

“Берегитесь!” — крикнул Данковский. 

Удлинившаяся рука — уже и не рука, а лапа с длинными когтями — потянулась через всю комнату и с силой толкнула его в плечо. Артемий попытался вскочить, но понял, что не может пошевелиться. Так и повалился на пол, как мешок с травой. 

— А как же без него, — ответил хриплый бесполый голос, который он слышал тогда на дороге. — Они же так визжат перед смертью.

И все накрыла темнота. 

*

Артемий приходил в себя медленно, будто по частям, словно он был огромным темным домом посреди леса, и кто-то ходил и неторопливо включал свет во всех комнатах. Чувства возвращались одни за другим: вот он почувствовал запах травы и пыли, вот увидел потолок юрты, вот услышал какой-то скрип. 

Он повернул голову и его взгляд уперся взглядом в стопы, состоящие из множества мелких костей. В памяти всплывали названия, сколько бессонных ночей Артемий провел, заучивая их наизусть. Таранная, пяточная, ладьевидная кость, три клиновидные — медиальная, промежуточная, латеральная. 

Взгляд скользнул выше по берцовой, а дальше уже начиналось платье. 

Незачет вам, студент Бурах. Пересдачи не будет.

Шабнак посмотрел на него круглыми глазами-плошками, а потом присел на корточки — костяные ноги негромко скрипнули.

Он был огромный, этот степной демон. Когда он стоял, его голова почти упиралась в потолок. Артемию почему-то вспомнилась Песчаная Язва, являвшаяся ему во снах под видом мортуса. 

— Яркий, — протянул шабнак, завороженно рассматривая Артемия. — Сияешь. Вкусный, наверное, как она вкусный. Но опустошать не буду, нет, не буду. Себе возьму.

Рот полный острых мелких зубов растянулся едва ли не до висков.

Артемий брезгливо поморщился, когда выскользнувший из-за приоткрытых губ длинный язык мазнул по открытой шее. 

— Я на первом свидании не целуюсь, — процедил он и отвернулся — единственное движение, на которое было способно его тело. 

Вот значит как. Аглая-Нарин, сама того не подозревая, разносила обреченным микстуры со снотворным.

— Твое условие? — голос, звучащий со всех сторон одновременно, вернул его в реальность.

— Условие? — переспросил Артемий.

Шабнак раздраженно втянул воздух.

— Тело твое надеть хочу. Тобой стану. Говори свое условие. Все выполню. Женщина сияет. Мальчик сияет. Хочу опустошить, но обоих отпущу, если это условие. 

“Тяните время, — взволнованно сказал Данковской. — У Аглаи есть пистолет. Наверняка она носит его при себе. Тяните время, как можете”.

Артемий сомневался, что нависшую над ним страхолюдину можно было уложить из револьвера, но других вариантов не было. 

— Так ты влез в тело Саи? И что она у тебя попросила?

— Глупая девчонка, пустая девчонка, слабая девчонка, — фыркнул шабнак. Кажется, он не имел ничего против того, чтобы поболтать с едой. — Землю слышать хотела, травы видеть хотела. 

Ну конечно. Кто по доброй воле согласится впустить чудовище в свое тело? Только человек, доведенный до крайней степени отчаяния.

— Тело слабое, но получилось хорошо, — прошипел шабнак. — Спрятался, у всех на виду спрятался.

— Она еще жива внутри тебя? — с замирающим сердцем спросил Артемий. 

Раздался странный звук, будто кто-то снова и снова швырял речную гальку в каменную стену — существо смеялось.

— А ты посмотри, глава. Как умеешь посмотри.

И Артемий посмотрел. В отличие от тела, зрение менху его не подвело. Тянущиеся от шабнака Линии не менялись, хотя шабнак в этот момент безусловно испытывал множество эмоций. Как минимум, радовался близкой победе. Артемий должен был видеть хоть что-то, но Линии Саи не менялись, потому что они крепились к мертвому телу. 

Существо снова рассмеялось и Артемию ужасно хотелось оглохнуть хотя бы на одно ухо. 

— Понял? Ушла в подземный мир. Но тело слышит землю. Тело видит травы. Шабнак исполнил. Шабнак не обманывает. Теперь тебя хочу. Назови свое условие.

— Я, получается, тоже в подземный мир уйду? — похолодел Артемий. Смерти он не боялся, но умирать не хотел — не здесь, не сейчас, не при таких обстоятельствах. 

Хотел привести Аглаю к кургану Раги и при всем Укладе объявить ее женой.

Взять на руки их первенца. 

Дописать наконец ту статью о степной медицине, по поводу которой Данковский пинал его уже второй месяц, а потом обмыть с ним публикацию в “Разбитом сердце”.

Увидеть, как весенняя степь покрывается дикими тюльпанами.

Шабнак кивнул. Морда у него была на редкость уродливая — что-то среднее между шакалом и змеей. 

— Быстро сделаю, — пообещал он. — Глазом моргнуть не успеешь. Зато женщину и мальчика отпущу. 

— Была не была, — усмехнулся Артемий. — Альтернативы нету. Тогда вот тебе, тварь, мое условие: вопросы к тебе имеются. А то я в подземном мире со скуки помру, по второму, значит, кругу. Поэтому я спрашиваю, ты отвечаешь. А потом берешь тело.

— Спрашивай, Бурах менху, — от алчности в голосе шабнака по коже Артемия пробежали мурашки. 

С чего бы начать. 

— Это ты вернул Аглаю из мертвых? 

Шабнак оскалил в ухмылке острые мелкие зубы.

— Из мертвых нельзя. Никто не может. Жива была еще. Сияла ярко. Много людей опустошил, никогда такого не пробовал. Вдохнул жизнь, отпил немного. Поберечь хотел. Думал, проснусь — еще попробую.

У этого сияния было имя, и Артемий знал, какое. 

Любовь. Шабнак подсел на то, что было ему недоступно, как Катерина Сабурова на морфий. Родители Саи и Саяна любили своих детей, Медэг и Дархан друг друга, кузнец — внуков. А Аглая любила его.

— Тебе поэтому Тамир не сгодился? — уточнил Артемий.

— Гнилое нутро, — подтвердил шабнак. — Горькое. Увидел, как я меняла настойки, стал угрожать. Хотел того, чего мужчина от женщины хочет. Разорвал дурака пополам. 

— Вот за это спасибо. А зачем тебе спать? — приподнял бровь Артемий. — Медведи что ли в роду были? 

— Надо, — с легкой досадой прошипела тварь. — Год хожу среди вас. Питаюсь. Четыре года сплю.

— Как же раньше о тебе ничего не слышали? 

Шабнак мотнул головой. 

— В каменный город не ходил. В поселения не ходил. Волки, лисы, гиены. Охотники, травники. 

— И на дороге тоже ты был, так? 

Тварь качнула головой и оскалилась:

— Играл с тобой, Бурах менху. Весело было. Играл, а потом надоело.

Если бы Артемий мог двигаться — побился бы сейчас головой об пол. 

— Все узнал, Бурах, менху? — шабнак нетерпеливо царапнул пол когтистой лапой. На ковре остались четыре глубокие борозды. — Давай тело. Гиблые места, плохие. В Шехен пойду, в каменный город пойду. Там кормиться буду.

Артемий думал о Данковском и Блоке. О Еве Ян и старшем Стаматине. О Стахе, который начал все чаще захаживать на Ларе — на чай и починить что-нибудь по мелочи. О Капелле и Хане — они любили друг друга, не так, как положено мужу и жене, но любили. 

“Нет, не пойдешь”, — подумал он и расхохотался прямо шабнаку в морду: — Еще чего! А ну отвечай — сбросишь ли ты под поезд неприятного толстяка, чтобы спасти четырех детишек? 

Шабнак застыл. Исходящее от него удивление можно было потрогать руками — если бы они еще двигались, эти руки. 

— Что вылупился? Сколько надо одонгов, чтобы закрутить лампочку? Если собаку валерьянкой облить, что кошка делать будет? За что комары кусаются? Куда свернутые горы складывают? У меня вопросов до конца жизни припасено. 

Шабнак задумчиво занес над ним когтистую лапу. 

— А я вот так сделать могу.

Артемий закричал, когда длинный острый коготь вошел в плечо и погрузился до основания. 

Полог юрты отлетел в сторону, и на пороге возникла бледная, растрепанная Аглая. Брошенный ею предмет угодил шабнаку прямо в лоб, но не отскочил, а прилип. Красные нити — на секунду Артемию показалось, что это Линии потянулись во все стороны, и словно живые накинулись на чудовище, оплетая его по рукам и ногам. 

Сквозь расползающиеся перед глазами пятна Артемию удалось разглядеть, что швырнула Аглая. 

Амулет Зере. 

— Стреляй! — крик резанул по ушам, и Артемий только хотел ответить: “Револьвер же у тебя”, — как мир во второй раз стал темным.

Выстрелы — сначала один, а потом еще и еще, прогремели где-то на задворках сознания. 

*

— Шудхэр, женщина, больно же!

— Не дергайся, я почти закончила, — Аглая ловко закрепила повязку бинтом. Рану она тоже зашила быстро и аккуратно — у Артемия едва ли получилось бы лучше. — Не туго? 

— Как-нибудь переживу, — он слегка повел онемевшим от обезболивающей настойки плечом. — Спасибо. И тебе спасибо, Андрей. 

— Из спасибо твирин не варят, — тот и в юрте сидел как у себя в баре — с недовольным лицом и широко расставленными ногами. А дробовик держал на коленях, словно опасался, что лежащее на полу тело вот-вот зашевелится. — Мешок савьюра с тебя, Потрошитель. 

— Облезешь, — сурово отрубил Артемий, — ты за каким интересом сюда приперся? Да еще и Ласку приволок. Через степь с волками и гиенами. В поселение, где шабнак людей жрет. Совсем в алкогольных парах потерялся? 

— А ты у нее спроси, — неожиданно спокойно ответил Андрей. — Может, и прояснится в мозгах, кто кого притащил.

Ласка. 

По меркам степняков она была женщиной, по меркам Артемия — ребенком, поэтому он даже не думал в эту сторону.

— Это я, — она с легким смущением поправила волосы. — Ну или не совсем я. Несколько дней назад ко мне пришли двое. Мужчина по имени Алтан. И девочка Сая. Они рассказали, что ты в опасности, что за тобой охотится шабнак, который надел ее лицо. Я хотела пойти сама, но папа Андрей запретил.

— А как вы дошли вообще? — нужда тянуть время пропала, зато у Артемия появились новые вопросы. 

— Легко, — Ласка ничуть не впечатлилась удивлению в его голосе. — Этот мужчина раньше жил в Городе и несколько раз бывал там после. Он хорошо знает дорогу. Он нас и привел. А прямо сейчас он хочет вам что-то сказать.

Ее глаза стали стеклянные и пустыми, по телу волнами прошла, она резко выдохнула и запрокинула голову. 

Андрей было вскочил, но под предостерегающим взглядом Артемия медленно сел обратно. 

— Я хотел бы попросить прощения, потому что мне есть за что. У тебя. И у вас, Глава Уклада, — низкий, мягкий голос Алтана заполнил всю комнату. 

Артемий сидел как завороженный. Он много раз видел, как Ласка говорит с мертвыми, но никогда — как мертвые говорят через нее.

— Моя любимая жена Нарин умерла пять лет назад от степной лихорадки. Ее последней волей было не сгореть на костре, а успокоиться в объятиях матери Бодхо, но в Хурса Хатага никого не хоронили в земле. Ночью я унес ее тело из деревни и похоронил в степи. Место рядом с железной дорогой я выбрал не случайно — степняки считают поезда злыми духами и стараются лишний раз не появляться рядом с рельсами. Поэтому моего святотатства никто не видел. И я мог иногда навещать ее могилу и приносить цветы. Надгробного камня, конечно, не было, но я помнил это место. И вот, год спустя после ее смерти, я нашел на могиле женщину, поразительно похожую на мою Нарин. Она едва-едва дышала. Я стоял над ней и думал, что делать, а потом заметил, что по рельсам к нам направляется человек. Он был еще далеко и не видел меня, но я видел его очень хорошо. Это были вы, Глава.

— Тогда еще не глава, — зачем-то уточнил Артемий. Тогда он был просто человеком с разодранной в клочья душой, не знающим, куда себя приложить. Который хотел похоронить любимую женщину как положено.

— Я много месяцев пытался убедить себя, что сделал то, что сделал, потому что опасался, что этот человек мог быть причинил женщине вред, а теперь вернулся, чтобы проверить, что она умерла. — Ласка низко опустила голову, белые волосы почти закрыли ее лицо. — Но правда была в том, что я просто не хотел ее отдавать. В тот момент я убедил себя, что это и есть Нарин. Я взял ее на руки и спрятался за грудой камней. Вы побродили немного вокруг могилы и ушли обратно в Город. А я вернулся в Хурса Хатага. Старейшина Умар согласился признать эту женщину за Нарин с условием, что когда она поправится, она приступит к своим обязанностям. Он добрый человек.

“Или просто хотел удержать учителя и получить новую целительницу”, — подумал Артемий.

— Когда она понемногу пришла в себя, и начала осознавать, где находится, я спросил, есть ли у нее дом. Семья. Человек, который любит ее и ждет, — продолжила Ласка голосом Алтана. — Она ответила: “Нет. Нет. Не знаю”. 

Дальше Артемий знал. Ответ на свое “Не знаю” она получила на празднике Белого месяца. Или думала, что получила. 

— Баяртай, хатангер, — тихо произнес он. — Ты был достойным человеком. Пусть мать Бодхо согревает твои следы в подземном мире так, как согревала в этом. 

— Мы не держим на тебя зла, — продолжила за него Аглая. — Если бы не ты, мы бы не обрели друг друга снова. Теперь иди и найди свою Нарин.

Бледные губы Ласки дрогнули в улыбке. 

— Прощай, хөөрхэн, — эти слова она уже произнесла своим голосом, а потом начала медленно оседать на пол. Артемий метнулся было к ней, но Андрей успел раньше — обхватил ее за плечи и бережно помог опустится на мягкие шкуры. На его лице ясно читалось, что он думает о покойниках, использующих чужие тела, чтобы передавать послания с того света. 

Аглая протянула ей чашку с водой. 

— Ласка, а ты сказала приемным родителям, что пойдешь сюда? 

— Нет, — Ласка смотрела на чашку неподвижным взглядом, словно не могла взять в толк, что с ней сделать, а потом сделала несколько небольших глотков. — Папа Александр бы запер меня дома. 

— Поздравляю, господин Стаматин, — на лице Аглаи ни дрогнул ни один мускул, но Артемий знал, что она улыбается. — Думаю, по возвращении вы узнаете, что объявлены в розыск. Но вам ведь не впервой, если я правильно помню детали вашей биографии? 

Андрей волком глянул в ответ — не на нее, на Артемия. 

— Два мешка, — мрачно сказал он.

*

Тварь была тяжелой. Артемий не без помощи Андрея выволок ее на солнечный свет и предъявил толпе, среди которой не было старейшины Умара. Очень может быть, что, узнав о гибели “посланца матери Бодхо”, он повесился в своем святилище.

Артемий не желал ему такого исхода, но и жалеть бы не стал. 

— Вот он, ваш шабнак, — сказал он. — Я обещал — я сделал. 

После смерти тварь изменилась, но не полностью. Остались костяные ноги и чудовищный неестественно длинный рот, а в остальном это опять была Сая. Ее лицо, ее тело, ее волосы. Грудь представляла собой сплошное месиво — у Андрея была точная рука, да и промахнутся с такого расстояния было сложно.

Спичка стоял, сжав кулаки, и смотрел куда угодно, но не на труп, опутанный красными нитями. 

— Он вас больше не побеспокоит. А побеспокоит — обереги помогают. 

“Если тот, кто их плел, делал это с любовью”, — подумал он. Жаль красавицу Зере, но ей всего семнадцать. Еще встретит человека, для которого захочет танцевать. 

Толпа настороженно смотрела на него, как некое многоглазое, многоголовое чудовище, а потом взорвалась десятками голосов. 

— А тебе сразу говорили, что дочь Суок всему виной! 

— Твой щенок наших детей побил!

— Шабнака защищал!

— Доброго Тамира, считай, своими руками погубил!

— Не признаем тебя. И ведьму эту не признаем!

— Нур правду говорил! Нечисть друг о дружку греется!

Камень, брошенный чьей-то меткой рукой угодил прямиком в амулет Главы Уклада. Андрей схватился за ружье, но Аглая успела раньше — уверенно шагнула прямо на толпу подняла руки над головой и быстро-быстро зашептала что-то на незнакомом языке. Люди бросились врассыпную, словно куры, увидевшие мальчишку с рогаткой.

— Публика не стоит рублика, — резюмировал Андрей и повесил карабин на плечо. — А ты ладно по французски балакаешь, инквизиторша. Это стихи? 

— “Война и мир”, — Аглая слегка скривилась. — Я этого монстра с гимназии ненавижу. Хоть на что-то сгодился Лев Николаевич.

*

— О чем задумалась? — спросил Артемий. 

Первый короткий привал на отдых сделали довольно рано. Ласка быстро выбилась из сил, а таскать ее на плечах, как раньше, Артемий больше не мог.

Правда, не прошло и пяти минут, как Спичка внезапно поднялся с земли.

— Мы, вроде как, делянку с савьюром прошли. Я пойду подергаю, а то у нас того савьюра — невидимая кошка наплакала. 

— Хочешь об этом поговорить или я отвалил? — спросил Артемий еще в Хурса Хатага, пока Аглая собирала немногочисленные вещи. Местные попрятались по юртам, и от этого он чувствовал себя немного шабнаком. И это было отнюдь не неприятно. 

— Хочу, — кивнул Спичка. — Потом. А сейчас просто помолчать хочу, бать.

И он молчал. Молчал всю дорогу, а Артемий не лез. Он знал это чувство, нес его в груди, когда возвращался по рельсам в Город после расстрела Аглаи. 

— И я с тобой, — внезапно вызвался Андрей. — а то от этого жмота, чую, не дождешься и стебля. Пошли, Ласка, будешь сидеть карабин охранять, не оставлять же тут.

— Да сдался мне твой карабин, — возмутился ему в спину Артемий. 

— Ни о чем не задумалась, — Аглая слегка наклонила голову, — просто слушаю как поет степь.

— Ты можешь слышать? — Артемий затаил дыхание, не смея поверить.

— С недавних пор. А что, это плохая примета, как белый аврокс? 

— Аврокс — сказка, — Артемий притянул ее в себе, — а степь поет по-настоящему. Раз ты можешь ее слышать — значит, она тебе принимает.

Аглая опустила голову ему на плечо.

— Я тоже не думаю. Я созерцаю? 

— Облака? — предположила Аглая. 

— Линии, — поправил Артемий. Наши с тобой. — Ты знаешь, что менху не может видеть свои Линии? А я могу. Потому что они соединились с твоими. 

Золотистые нити покачивались над их головами, сплетаясь в причудливые узоры, пока они переплетали свои пальцы на расстеленном на земле плаще Артемия. 

— На что они похожи, эти Линии? 

Артемий задумался, не зная как объяснить. 

— Они разные. Прямо сейчас — очень красивые. И ты тоже очень красивая. Всегда, но сейчас особенно. 

Аглая не ответила, и Артемий опустил голову.

— Извини, — сказал он носкам своих сапог. — Ты потеряла дочь и мужа, а я тут о своем.

— Я оплакиваю их, — она серьезно посмотрела ему в глаза. — И буду оплакивать еще долго. Но мое сердце не разбито. Наверное, оно железное, как и положено инквизитору. 

— А ну-ка, — Артемий прижался ухом к ее груди и замер, прикрыв глаза. — Нормальное у тебя сердце. Стучит. 

— Глава. — Он прижмурился от удовольствия, когда знакомые пальцы слегка потянули его за волосы. — Мои губы чуть выше.

Артемий не заставил просить себя дважды — он сжал Аглаю в объятиях, увлекая в глубокий поцелуй, а потом потянул за собой на землю и медленно, под тихое пение трав, сделал ее своей. 

*

Они все еще сидели  тесно прижавшись друг к другу, когда на стоянку вернулись Спичка, Ласка и Андрей. У последнего стебли савьюра торчали даже из карманов.

— Доброй ночи влюбленным сердцам, — оскалился он, хотя над степью только начали сгущаться первые сумерки.

— Ты б еще веночек сплел да на башку надел, — хмыкнул Артемий.

— Я пробовала, у них стебли жесткие, — бесхитростно ответила Ласка. 

— Если вы наотдыхались, то пошли. У меня кабак на Николае с Петром, считай, без глазу. — Андрей подхватил заплечный мешок. — И предупреждаю тебя, Бурах, если меня и правда примут, тремя мешками травы не отделаешься.

— Откуда три, два же было? 

— А это тебе, Потрошитель, проценты набежали.

Мать Бодхо согревала их следы.