Work Text:
Холод. Как же холодно. И мокро. Он лежит на боку, а под ним – мокрое и ледяное. Так нельзя – это смерть, если долго. Надо двигаться. А для начала открыть глаза.
Светло. Белое прямо перед лицом. Снег. Дальше – деревья… много. Повернуть голову. Получилось. Вверху – тоже белое с кривыми черными полосами… нечеткими… пушистыми. Деревья – сосны. Это их ветки, покрытые иглами, на фоне пасмурного неба. Солнца не видно. Где он?
Перевернуться на другой бок. Как тяжело… все-таки удалось. Ствол дерева – сосновая кора. За ним – камень, неровный, рыжий с серыми прожилками. Плохо видно. Скала? Дальше такие же. Сосны и скалы. Горный лес. Он в горах? Как попал туда?
Свежий и чистый воздух, ветер на лице. До чего же хорошо, несмотря на чудовищный холод. Это впервые за…
Он был в плену… где? Информация есть в памяти, не может не быть, надо только поискать. Заставить себя вспомнить. Что-то красное. Красные. Коммунисты, КГБ. Москва! Его захватили во время задания, увезли в СССР, держали в Москве. Долго. Раньше с ним такого не бывало. Но он… сбежал? Побега в памяти не сохранилось, совсем. Горный лес… рядом с Москвой нет никаких гор. Значит, он сумел далеко уйти. Хорошо. Первое правило разведчиков – возвращаться живым при любых обстоятельствах. Он всегда возвращается. Отовсюду. Даже из-под воды.
Как хочется пить – во рту и глотке все высохло, словно пыли наглотался. Ничего, с водой здесь проблем не будет. Пожевать снега – медленно, понемногу. От холода так трясет, что он прикусывает язык неудержимо стучащими зубами. Хотя мороз несильный, около нуля. Снег вокруг влажный.
Если заблудился в горах – выбирайся на открытое место, осмотрись, чтобы сориентироваться. Залезть на дерево… нет, смешно о таком думать. Нет сил даже встать, хотя бы на четвереньки. Ноги и руки онемели от того, что замерзли? Не только. Слабость во всем теле, туман перед глазами, шум в ушах – это не из-за холода. Допрашивали… вводили всякое… и еды давали меньше, чем нужно.
Выбраться на открытое место… выползти на прогалину – вон там за соснами вроде бы просвет. В нем – белое небо и что-то серое, большое, уходящее в вышину… гора?
Ползти неимоверно трудно, но это – движение. Оно согревает, плохо, но хоть как-то. На нем нет верхней одежды. Почему? Он сбежал в одном костюме? И добрался так до самых гор… каких? Вспомнить карту СССР, как можно подробнее. Нет, не выходит – слишком гигантская страна, слишком много в ней гор.
Когда наконец закончатся эти бесчисленные сосны, тонущие в мокром снегу? Полежать, отдохнуть… нет, нельзя. Надо двигаться. И, кажется, сосен на самом деле меньше, чем… чем ему кажется. А теперь еще и заснеженный склон поднимается впереди, заслоняет ту гору – короткий, но взбираться на него ползком… еще чуть-чуть, до самого верха, а там оглядеться и дать себе несколько минут передышки.
Есть! Сосны кончились. Открытое место, а за ним – гора, серая, без снегов на вершине. Черт, как все расплывается перед глазами, и этот шум в голове… или не в ней, а снаружи? Где-то сзади, за деревьями – гул, гудение… не ветер, громче и отчетливее. Проносится мимо и затихает. Вот опять. Странная гора. Какая-то чересчур плоская сверху, и стороны чересчур прямые… вертикальные. Эти гладкие полосы на ней – лед? Расщелины с водопадами? Выходы другой породы? Почему такие ровные и одинаковые… так симметрично расположены… и так блестят?
Эти полосы – стекло. Окна. Это здание. В горах? Нет, там таких не бывает. Гул – это машины! Уличное движение. А те рыжие скалы – кирпичная стенка?
Перед зданием – просторная площадка, покрытые снегом газоны, расчищенная дорожка между ними. Огромный темно-серый приземистый куб с узкими окнами, за ним громоздится еще что-то подобное… он знает это здание, видел на фотографиях… и высокая металлическая ограда вокруг. Точно впереди – мачта с флагом. Ветер утих, флаг свисает бесформенными складками... черно-красно-желтыми. Цвета свои, родные, но есть что-то еще. Неправильное, опасное. В рисунке посередине. То, что отличает свой флаг от чужого. Раньше это была одна страна, но потом…
Порыв ветра – такой, что прохватывает ледяным холодом до самых костей, хотя сильнее замерзнуть уже невозможно – и разворачивает флаг во всю ширь. Круглый рисунок в центре – циркуль и молот в венке. Герб Восточной Германии 1. Это ее посольство в Москве! Он на территории Восточной Германии. Штази. Смерть.
Нет!
Бежать, спасаться… как? Куда? Значит, не было никакого побега – не случайно он ничего такого не помнит – а отсюда сбежать не выйдет. Железный Клаус все еще за железным занавесом. Обратно к соснам, спрятаться среди них, доползти до ворот… запертых ворот, с охраной в будке. Нереально остаться незамеченным, а уж прорваться наружу через все это...
Да его уже заметили. У дверей здания стоят люди – трое, четверо… Неторопливо идут к нему. Даже если не вооруженные, он – такой, как сейчас – и с одним не справится.
Приближаются, указывают на него. Переговариваются со смехом. Давно наблюдали за ним, но не вмешивались – пускай поваляется в мокром снегу, чтобы как следует заржаветь. Подарок к грядущему Международному женскому дню от русских коллег – Ржавый Клаус. Думали уже, что он так и не сдвинется с того места, куда его бросили. Но раз он настолько ожил, что начал проявлять такую прыть, то пора и под замок. Как мило с его стороны – облегчить им задачу, избавив их от необходимости лезть за ним под деревья в сугробы и выволакивать сюда.
Хватают, тащат к дверям. Сопротивляться! Он пытается – изо всех жалких остатков сил. Бесполезно. Даже если у ворот на улице (нет, проспекте, Leninskij prospekt) каким-то невероятным чудом мгновенно появятся все его агенты, они ничего не смогут сделать – сюда им хода нет. Посольство. Экстерриториальность. Он сейчас все равно что в Лихтенберге 2. И скоро очутится там по-настоящему.
Прекратить сопротивление, чтобы сберечь силы? Ему уже нечего беречь. Их не осталось… ничего не осталось.
Его не бьют, чтобы усмирить – он теряет сознание сам.
* * *
Тепло. Вокруг него все теплое и сухое. И мягкое. Лежать удивительно удобно – успел отвыкнуть от такого за прошедшие… сколько месяцев он провел в плену – четыре, пять? – а голова яснее, чем раньше, еще и потому, что он согрелся. И этот чертов шум в ушах исчез, вернулся нормальный слух, которому можно доверять.
Если ты в помещении, не спеши показывать тем, кто может наблюдать за тобой, что ты очнулся. Не шевелись, не открывай глаз, дыши так же размеренно, как во сне. Оценивай обстановку.
Он лежит в чистой мягкой постели, на высоко взбитых подушках, укрытый одеялом до самого подбородка. Руки и ноги свободны – не связан, не привязан к кровати, даже наручников нет. Одетый в чужую одежду – по ощущениям, на нем майка, рубашка с длинным рукавом, трикотажные штаны как от спортивного костюма… рукава и штанины коротковаты на пару сантиметров, не по его росту. Он чистый, и волосы тоже. Кто его вымыл и одел?
Запахи не камеры и не больницы – что те, что другие невозможно не распознать даже в малой дозе. Пахнет жилым домом – обжитым, прибранным, без пыли и затхлости… с еле ощутимой примесью дыма – не табачного, а такого, какой бывает от топящегося камина или печи. И, похоже, вокруг много деревянных предметов – или сами стены такие. Других людей в помещении нет. Конечно, это не означает отсутствия видеокамер и «жучков»...
Очень тихо. Ни человеческих голосов, ни шума машин и других обычных звуков улицы. Птичий щебет – это синицы – где-то снаружи, на той же высоте, где он лежит, или чуть выше… вероятно, первый-второй этаж. В отдалении раздается мерный глухой стук – как будто топора по древесине. Рубят дрова?
Его что, перевезли в деревню? С какой целью? У посольства Восточной Германии вроде нет никаких загородных резиденций в СССР – разве что те, кто здесь от Штази, условились с кэгэбэшниками. Но к чему такие сложности вместо того, чтобы попросту запереть пленника в подходящей комнате посольства? И почему на него не надели наручники – с каких это пор в Штази настолько беспечны?
Нет, все-таки без помощи зрения не обойтись, если хочешь понять, где ты.
Между раздвинутыми на несколько миллиметров ресницами – свет. Неяркий, рассеянный… это не электрическое освещение, а естественное. Сейчас день. Если рискнуть приоткрыть глаза пошире…
Белое небо с чернеющими на его фоне – как тушью вырисованными – ветками множества сосен. Опять?!
Нет, теперь небо, вместе с холодом и сыростью, было за стеклами большого, во всю стену окна. Кровать стояла изножьем к нему у смежной стены – обзор открывался удовлетворительный, и видно, что это не лес, а скорее участок при загородном доме. Информация, поступившая от всех органов чувств, Клауса не обманула – действительно, комната на первом этаже, со стенами из ничем не покрытых бревен, крашеным деревянным полом и беленым потолком, очень опрятная, приблизительно три на пять метров. У окна – массивное кожаное кресло в стиле пятидесятых годов, через подлокотник перекинут сложенный плед из толстой грубой шерсти, белый в разноцветную полоску.
Повернуть голову, чтобы взглянуть на противоположную стену, потребовало колоссальных усилий – все невеликие запасы энергии, которые у него оставались, были истрачены на тот бесплодный марш-бросок в снегу под соснами. Письменный стол и комод в том же стиле, что и кресло, а над комодом – две увеличенные цветные фотографии в одинаковых рамках. С той, что справа, подальше от окна, на Клауса смотрел Полярный Медведь.
Такой, каким был менее года назад, во время их последней встречи в Австрии 3. Только не в вечном своем черном официальном костюме и при галстуке, а в голубой рубашке-поло с расстегнутым воротом, улыбающийся и довольный жизнью. Рядом с ним – худощавый светловолосый мальчик лет десяти, судя по выражению лица и позе, готовый сорваться с места и умчаться по более интересным делам, едва фотограф закончит съемку (Клаус его понимал – в детстве тоже не любил фотографироваться, как и большинство мальчишек). Они сидят за круглым металлическим столиком среди зелени – в саду?
На второй фотографии тоже был мальчик, очень похожий на этого и в том же возрасте, тоже одетый по-летнему, с полуметровой моделью яхты в руках – заметно, что не магазинная игрушка, а именно модель, которую искусно изготовили своими силами. И рядом с ним тоже сидел Полярный Медведь – но вдвое моложе себя-теперешнего. Максимум тридцатилетний.
Второго мальчика Клаус знал. Видел его взрослым. Мертвым.
Эти фотографии разом объяснили ему всё: где он находится и почему, и чего следует ожидать. Жизнь, спасение – в уплату долга, который он долгом никогда не считал, потому что ему не удалось предотвратить… Если ты не добился поставленной цели – это однозначный провал, не заслуживающий благодарности и награды. Но Полярный Медведь, как выяснилось, думал иначе.
Такие моменты были необычайной редкостью в работе Клауса. Но они, как ничто иное, дарили… нет, делали менее абстрактной надежду, что когда-нибудь, в неопределенно далеком будущем, та работа, которой он отдавал всего себя, наконец-то станет не нужна. Что люди станут разумнее и, как подобает разумным существам, все-таки сумеют договориться между собой.
От облегчения накатила такая слабость, что пришлось полежать несколько минут с закрытыми глазами. Не было сил даже смотреть на сосны и небо в окне, не то что на фотографии. В качестве необременительного упражнения надо постараться припомнить, как называется это место по-русски. Голова была еще далека от приемлемого рабочего состояния – в ней вертелось только, что в русском названии игра слов – какая-то двойная отсылка к периодической таблице элементов, хотя с металлургией и вообще с промышленностью это место никак не связано. Серебро и один из металлоидов. Это крупный остров на западной окраине Москвы, но не посреди русла реки, а окруженный ею. Наполовину заповедник, наполовину поселок для отдыха всяких непростых советских людей. Serebrianyj… а второе слово означает сосновый лес.
Клаус достаточно овладел собой, чтобы терпеливо выжидать развития событий. Нет смысла кричать «Я проснулся» или выразительно шуршать одеялом; рано или поздно хозяин дома зайдет полюбопытствовать, как поживает гость.
Это случилось через четверть часа. Открылась незапертая (звука поворачиваемого в замке ключа не было) дверь в той стене, которую он пока не видел – к ней было обращено изголовье кровати – вошел Полярный Медведь, в мешковатом домашнем свитере с закатанными рукавами и потрепанных брюках, и встал так, чтобы Клаус мог смотреть на него, не меняя позы. Он молчал, тоже выжидая чего-то – очевидно, чтобы его гость показал, как воспринимает окружающую действительность и способен ли на это вообще.
Поэтому Клаус проговорил по-русски самым светским тоном, какой получился при таком хриплом и тихом голосе, заранее приготовленную фразу:
- Ваша дача есть комфортабельная и очень уютная, Павел Владимирович – даже не скажешь, что она расположена в Москве, а не за городом. Красивым местом является этот ваш Серебряный… - Он запнулся, но в последнюю секунду все же удалось вспомнить слово:
- Серебряный Бор.
Удовлетворенный – или облегченный? – вздох Полярного Медведя был почти слышным. Ответил он по-немецки, которым владел куда лучше, чем Клаус – русским:
- Отрадно убедиться, что вы в адекватном состоянии. У вас феноменально крепкий организм. Я опасался… - И, прервав самого себя, спросил:
- На каком языке вы предпочтете общаться?
- На английском. – Им Клаус владел свободно, а если разговаривать на родном языке, то выше вероятность брякнуть что-нибудь не то, при его нынешнем самочувствии. Кроме того, раньше они с Полярным Медведем всегда общались по-английски. Незачем нарушать традицию. А русский язык успел ему, мягко говоря, наскучить за эти месяцы.
- Прекрасно, так будет удобнее нам обоим, - отозвался Полярный Медведь на безупречном английском. – Пить хотите?
Вода оказалась на тумбочке, задвинутой за изголовье кровати. Клаус без колебаний отпил первый глоток из стакана, который поднес ему к губам Полярный Медведь: если тот привез его даже не на одну из конспиративных квартир, которых у КГБ в Москве полно, а к себе на дачу, то травить не станет.
Вернув опустевший стакан на тумбочку, Полярный Медведь произнес спокойно и деловито:
- Если вам нужно что-нибудь еще, не стесняйтесь сказать.
- Нужно, - признался Клаус сквозь зубы.
У него хватало больничного опыта, и все равно это каждый раз бывало до отвращения неловко. Но когда ты не можешь и с подушки-то приподняться, не говоря уже о том, чтобы сесть на краю кровати, и с трудом удерживаешь собственный член дрожащими пальцами, то посторонняя помощь в отправлении естественных потребностей превращается из унижения в жизненную необходимость.
Полярный Медведь помогал ему молча и умело, как человек с аналогичным опытом. Что там в досье на него, в разделе «Особые приметы»: «Шрамы от обширных ожогов третьей степени на груди и животе»… В молодости Полярный Медведь побывал в авиакатастрофе – и остался жив. Все мы здесь – собратья по выживанию…
Клауса до того изнурила эта мелкая бытовая процедура – особенно то, что для нее пришлось принять вертикальное положение, в котором немилосердно кружилась голова – что он отключился, едва Полярный Медведь натянул на него штаны и уложил обратно в постель.
Этот полуобморок-полусон продлился недолго. Когда Клаус снова пришел в себя, Полярный Медведь сидел возле кровати на принесенном откуда-то стуле. Тумбочка была передвинута на свое место у изголовья, и на ней стоял поднос с объемистой чашкой, от которой пахло… аппетитно, как с изумлением понял Клаус.
То, что от запаха теплого мясного супа его не замутило, как часто бывало в последние недели при одном только виде еды, было обнадеживающим признаком. Тело мало-помалу начинает возвращаться к норме, если от мысли о том, чтобы что-нибудь съесть, он испытывает голод, а не позывы к рвоте.
Полярный Медведь, пронаблюдав за его реакцией, одобрительно кивнул.
- Вас не тошнит?
- Нет.
- Тогда вам хорошо бы попробовать поесть. Твердую пищу пока не стоит, а бульона выпейте, сколько удастся.
Кроме утреннего снега и недавней воды, у Клауса во рту ничего не было со вчерашнего дня… или позавчерашнего? За месяцы плена он потерял десять-двенадцать не самых лишних килограммов – мышц, не жира. И не только потому, что ему давали чересчур маленькие порции – допросные препараты вызывали потерю аппетита, до такой степени, что от любой попытки положить что-нибудь в рот тут же подступала дурнота. Он заставлял себя есть, но проглоченное не всегда удерживалось внутри дольше нескольких минут.
На вкус бульон оказался не хуже, чем на запах – крепкий, но нежирный. После каждых трех-четырех глотков приходилось делать перерыв, но Полярный Медведь не подгонял его. Медленно, с остановками Клаус осилил всю чашку, и тело не взбунтовалось, а, наоборот, осталось очень довольно такой подпиткой.
Благодаря бульону он ожил настолько, чтобы начать задавать вопросы.
- Какое сегодня число?
Полярный Медведь испытующе прищурился.
- А вы сами как думаете?
Еще одна проверка на здравость ума.
Его специально держали в таких условиях, чтобы он утратил представление о времени; допрашивали, кормили и даже брили нерегулярно – с той же целью. Камера, коридоры, помещения для допросов – нигде ни одного окна, не говоря уже о часах и календарях. Но по его подсчетам прошло около пяти месяцев, зима закончилась… да, те, из восточногерманского посольства, упомянули подарок к Международному женскому дню, а дата этого праздника...
- Первая неделя марта. Точнее не могу определить.
- Верно. Пятое марта, суббота. Сейчас около двух часов дня.
- Извините, что невольно нарушил ваши планы на выходные, - сказал Клаус то, что надлежало сказать в такой ситуации воспитанному человеку.
- Ничего страшного, я все равно собирался съездить на дачу, - столь же учтиво отозвался Полярный Медведь.
Помолчал и взглянул ему в глаза так прямо и тяжело, что стало понятно: начинается настоящий разговор. Объяснение.
- Я был вам должен за Виктора.
Единственный сын Полярного Медведя тоже был разведчиком – способным, превосходно обученным, быстро набирающим опыт. И попался в ходе задания. У того типа, который занимался его делом, были какие-то старые персональные счеты с Полярным Медведем, и он отыгрался на сыне вместо недосягаемого отца.
Виктор имел высокий болевой порог, был молод, здоров и вынослив – а еще обладал сведениями об одной готовящейся операции КГБ, которые кое-кому из начальства были очень нужны – настолько, что тому типу дали карт-бланш на применение любых методов допроса. Никакие формальные правила не нарушались, негласные – тоже. Но, кроме правил, есть кое-что еще, что надо соблюдать даже в их профессии. В частности, нельзя вымещать зло на члене семьи своего врага, пусть и прикрываясь настоятельной оперативной задачей. А по некоторым признакам можно было догадаться, что Виктора не оставят в живых, даже если он сломается и выложит всё, чего от него хотят добиться. На то, что он сын крупного чина из разведки КГБ, пригодный для разнообразных сделок, и поэтому его будет выгодно приберечь, чтобы поторговаться с русскими, начальство снисходительно закрыло глаза.
Восемь лет назад у Клауса было меньше возможностей и влияния, чем сейчас. Вступив в бой с тем, что он считал запретным, он пустил в ход все свои ресурсы – но этого не хватило.
Если бы Виктора откровенно убили, если бы он умер на допросе или сразу после него – тогда бы тому ублюдку не удалось выйти сухим из воды. Но, по невероятной подлости судьбы, примеров которой Клаус вдоволь нагляделся за свою карьеру, Виктор умер, когда его только вели на допрос (волокли под руки, если точнее, но не будем придираться к формулировкам) – у него внезапно началось массивное внутреннее кровотечение, вызванное одной из ранее полученных травм. Пока разобрались, что это не симуляция и даже не подлинный, но вполне безобидный обморок, стало уже непоправимо поздно.
Тот тип не понес никакого наказания за то, что по неосторожности угробил ценного пленника – в его поведении не к чему было прицепиться начальству. Ему разве что погрозили пальчиком и порекомендовали впредь быть осмотрительнее; и он был на седьмом небе от счастья, что вывернулся. Правда, через полтора года он погиб в автомобильной аварии. Свидетелей не было, и того неведомого лихача, который средь бела дня столкнул его совершенно исправную машину в овраг с широкой, пустынной и совсем не скользкой дороги, так и не нашли.
- Я никогда не считал, что за вами какой-то долг передо мной. Я же ничего не смог сделать.
- Вы сделали все, что было в ваших силах, - возразил Полярный Медведь. – Попытка тоже идет в счет. И в процессе этого вы капитально испортили отношения с несколькими влиятельными людьми, которые могли бы поспособствовать вашему продвижению по службе. Я провел собственное независимое расследование, поэтому знаю наверняка, кто и что тогда сделал и кому и чем я обязан.
Если та загадочная, оставшаяся нераскрытой авария была делом рук Полярного Медведя, то Клаус никак не мог его винить, поскольку был всецело на его стороне – в таких случаях возмездие более чем оправдано. А если взбрыком все той же судьбы, то он мог только порадоваться за то, что иногда эта самая судьба все-таки ударяет куда следует. Хотя ни в какую судьбу, рок и прочую суеверную ахинею он не верил.
- Что ж… вам виднее. Но для меня это был провал.
Полярный Медведь качнул головой.
- У нас с вами разный подход. Мне важно, что вы боролись за Виктора. Не как за одного из своих, но…
- Мной двигала всего лишь объективность. Я поступал так, как было правильно – не из симпатии к нему или к вам.
- Знаю. Но никто, кроме вас, не принял эту правильность так близко к сердцу – или к разуму, если вам угодно – чтобы предпринять какие-то значимые шаги ради нее.
Главное было высказано, однако Клаус сомневался, что разговор закончен. Он был готов к любому продолжению, но инициатива здесь должна принадлежать Полярному Медведю – ему выбирать, говорить ли дальше на такую мучительную тему и если да, то что именно.
За окном зашумело – налетевший ветер раскачивал кроны сосен, и они шелестели совсем с другими звуками, чем лиственные деревья. Хорошие экземпляры – крупные, здоровые, хоть и старые, явно старше, чем дом. Наверняка в этом месте, знаменитом своими соснами, строительство организовывают так, чтобы не повредить им. Есть ли на территории вокруг дома еще что-то, кроме них – сад, огород? С кровати не разглядеть.
Советские граждане, как правило, разводят на своих дачах сельскохозяйственные культуры – овощи, фрукты и ягоды, которые консервируют – не на продажу, а для личного употребления, в качестве подспорья при постоянном дефиците продуктов. Хотя у семьи Полярного Медведя высокие доходы и, что еще важнее в Советском Союзе, с его несусветной экономической системой, доступ к – как это называется по-русски – raspredelitel’ам… таким людям незачем этим заниматься.
Может, заговорить о чем-нибудь легком, бытовом – таком, что прозвучит естественно в рамках светской беседы?
- Хорошие сосны. Я удивлен, что их так много на участке. Думал, вы здесь что-нибудь выращиваете на огороде и в саду...
- Только цветы, - рассеянно отозвался Полярный Медведь. - Немного смородины, несколько грядок клубники. И еще, разумеется, зелень к столу на каждый день – лук, салат, укроп… Моя жена с самого начала приняла решение, что наша дача будет местом для отдыха, а не для работы. В ее семье дачи всегда снимали, и она была очень рада, что у нас есть своя.
Нет, судя по лицу Полярного Медведя, попытка Клауса перейти на легкую болтовню все-таки не удалась.
- Виктор был зачат в этом доме. Не на этой кровати, не пугайтесь. Нам со Светланой тогда не исполнилось и сорока лет на двоих… оказались самой молодой парой из всех, которые расписывались в загсе в тот день. Но мы не были наивными детишками, играющими в мужа и жену – оба прекрасно понимали, чего хотим.
Был ли отец Полярного Медведя, генерал в отставке, доволен, что так рано стал дедом? К самому Клаусу в этом возрасте даже еще не начали приставать с требованием жениться – главной его задачей на тот момент было окончить с отличием офицерское училище. Вступление в брак маячило где-то в будущем как нечто неизбежное, но нескорое. И что к двадцати годам, что в последующие двадцать Клаус ни разу не встречал особу женского пола, которая вызвала бы у него хотя бы малейшее желание сделать ее своей женой и матерью своих детей.
Менее стойкий человек сейчас бы поднялся и отошел к окну, повернувшись спиной к собеседнику, чтобы спрятать эмоции. Полярный Медведь не сдвинулся с места и продолжал смотреть Клаусу в лицо.
- Вы, наверное, не знаете… у него было прозвище Умка. Не добавочный оперативный псевдоним, просто шутливая кличка между своими.
Да, Клаус этого не знал. В досье на Виктора такого факта не было – досадное упущение, хотя теперь все это уже несущественно.
- От слова «умный»? – спросил он, потому что надо же было как-то отреагировать, а его неидеальные познания в русском языке подсказывали только такой вариант происхождения прозвища.
- Нет. Так зовут детеныша белого медведя в знаменитом советском мультфильме. Хотя вообще-то это слово на языке одного из наших северных народов означает не детеныша, а взрослого самца. Сценаристы напутали.
Если бы Клаус был чутким и сострадательным, он бы нашел что сказать, чем откликнуться на эти откровения человека, который спас его из плена в уплату за то, что он, Клаус, когда-то не сумел спасти его сына. Но он таким никогда не был, поэтому ничего не сказал.
- Вы его видели… потом?
- Да, - ответил Клаус, понадеявшись, что Полярный Медведь не станет расспрашивать о подробностях. Хотя зачем ему расспрашивать – он ведь тоже видел. Несколько дней спустя.
Когда Клаус рассматривал труп Виктора, то заранее жалел тех, кому предстоит готовить ЭТО к похоронам. Такое нужно оставлять в закрытом гробу, ни в коем случае не показывая близким. Но они же всегда настаивают, чтобы им показали – особенно родители. По крайней мере, сын Виктора был избавлен от этого зрелища – двухлетнему ребенку никто бы не стал демонстрировать подобное, хотя он бы все равно ничего не понял.
Видеозапись похорон Клаус тоже смотрел, по долгу службы и как лишнее напоминание о своей неудаче в отстаивании того, что полагал правильным. Он давно приучил себя безжалостно отсекать неконструктивные воспоминания, мешающие работе – нет никакого смысла терзаться из-за своих промахов, нужно извлекать из них полезные уроки и идти дальше. Но бывают такие неудачи, о которых нельзя забывать.
- Тогда вы понимаете…
После этого Полярный Медведь надолго умолк, уставившись куда-то над головой Клауса, выше спинки кровати, в проем открытой двери. Клаус машинально отметил, что тот ни разу не сказал «мой сын». До сих пор настолько невыносимо это произносить? По имени – легче? «Мне тоже надо воздерживаться от этих слов, чтобы подстроиться под него и не причинять бессмысленной боли». Он рационально использовал эту длительную паузу, возникшую в беседе, чтобы передохнуть – сил у него еще совсем мало, и расходовать их следует по возможности экономно.
Надо бы вернуть Полярного Медведя в сегодняшний день. Незачем погружаться в то, прошедшее, еще глубже и дальше – они и без того уже... Тем более что у самого Клауса накопилось много такого, про что хотелось спросить, и поскорее. «О чем заговорить с ним, чтобы ничего не испортить? Или, может, изобразить, что мне плохо – это заставит его встряхнуться или хотя бы вызовет какую-то реакцию».
Но, пока Клаус размышлял об этом, прикидывая тактику, Полярный Медведь взял себя в руки без его помощи – перестал отрешенно смотреть в пространство над кроватью, перевел взгляд на Клауса и вежливо улыбнулся.
- Прошу меня извинить, майор. С воспоминаниями покончено. Полагаю, у вас есть ко мне вопросы о более актуальных предметах?
Как кстати.
- Я хочу знать, что произошло. В КГБ задумали подарить меня друзьям из Штази, но вы вмешались уже после того, как передача состоялась? – Это было самым напрашивающимся объяснением, но не единственным.
Полярный Медведь поморщился. Но, кажется, он был рад, что ему задали вопрос, на который можно отвечать долго и обстоятельно, чтобы окончательно отвлечься от предыдущей темы их беседы.
- Не совсем так. Благодаря удачному стечению обстоятельств мне удалось договориться, чтобы вас отпустили. Не выдам никаких служебных тайн, если скажу, что в этом году намечается визит вашего федерального канцлера в СССР, и подготовка к нему уже началась 4. Такой жест доброй воли, как возврат лучшего разведчика западногерманского отделения НАТО, был бы положительно воспринят в Бонне. Все сугубо неофициально, без привлечения дипломатов – вас просто отвезли бы к посольству и оставили у входа. Но те, кто должны были это сделать – не мои подчиненные – зашли непростительно далеко в своем желании пошутить. Им было сказано доставить вас к посольству Германии, и они притворились, что не поняли, какую Германию я подразумевал.
- Идиоты, - констатировал Клаус, почти с жалостью.
Чтобы играть в такие игры с этим человеком, навлекая на себя его неотвратимый гнев – это надо быть вконец обнаглевшими придурками, начисто лишенными инстинкта самосохранения… либо имеющими очень влиятельного покровителя, который не уступает по власти самому Полярному Медведю.
- На вашем месте я бы не стал им сочувствовать.
- Еще бы. Мне черт знает как повезло, что вы успели вовремя.
Можно было только приблизительно догадываться, чего это стоило Полярному Медведю, какие усилия он приложил и чем пожертвовал, чтобы выдрать столь лакомую добычу, как Железный Клаус, из цепких лап Штази. В последние несколько лет отношения между Москвой и Берлином ухудшились – твердолобому маразматику Хонеккеру не нравились те ограниченные, но настойчивые подвижки в направлении демократии, которые несла с собой перестройка. И Полярный Медведь уже не мог открывать дверь восточногерманского посольства величественным пинком, как раньше. Но тем не менее он сделал для Клауса то, чего не сумел бы никто другой.
Никаких воспоминаний о том, как его несли к какой-то машине, усаживали-укладывали в нее и везли – в салоне или в багажнике? – а затем вытаскивали оттуда и переносили в этот дом, у Клауса не сохранилось, что повлекло за собой еще один вопрос:
- Вы лично приехали за мной?
Полярный Медведь пожал плечами.
- Пришлось. По телефону подобные вещи не решаются.
Клаус фыркнул от живо нарисовавшейся ему картины.
- Жаль, что я прозевал такое зрелище. Даже если вы не врывались в посольство с «калашниковым» наперевес, это должно было выглядеть впечатляюще.
Веселая усмешка Полярного Медведя сказала, что он вообразил эту колоритную сцену – или не без удовольствия вспоминает ту, которая имела место на самом деле.
- Не огорчайтесь, вы не пропустили ничего существенного. Там было не на что смотреть – я обошелся без внешних эффектов, дипломатическими методами.
Дипломатические методы Полярного Медведя – тоже действо, заслуживающее умных и понимающих свидетелей.
- Да ну? Вроде тех, какими вы похитили того цэрэушника Меттерниха из Американо-австрийской ассоциации? С фейерверком на весь Ленинский проспект?
Стоит отдать справедливость Полярному Медведю: тогда в Инсбруке его агенты, выполняя указания своего командира, сработали хоть и грубовато, но грамотно: от взрыва, пробившего им дорогу в здание Американо-австрийской ассоциации, где прятали Меттерниха, пострадали лишь ворота и два украшавших их цветочных вазона. Почти никаких разрушений и ни единой жертвы, хотя мирные граждане, не привычные к таким чрезвычайным происшествиям в своем тихом городе – где в последний раз было шумно разве что на зимней Олимпиаде семьдесят шестого года – изрядно переполошились.
Но в столице родной страны даже такой высокопоставленный сотрудник КГБ, разумеется, не позволил бы себе ничего в этом духе.
- Ну что вы, майор, какие могут быть фейерверки в Москве, - укоризненно покачал головой Полярный Медведь. – Тем более это же посольство, да еще дружественной социалистической страны – любое насилие тут недопустимо… Я всего лишь попросил пригласить к контрольно-пропускному пункту того, кто у них главный от Штази, и побеседовал с ним – настолько убедительно, что он, в свою очередь, убедил посла оказать мне всяческое содействие. Товарищ Кёниг 5 никогда не заблуждался относительно того, к чьим инструкциям он должен прислушиваться в посольстве, которое возглавляет.
- Почему вы привезли меня сюда?
- Для надежности, чтобы застраховаться от каких-нибудь новых сюрпризов. Я не хотел больше рисковать.
Те, у кого имеются соответствующие полномочия, бесспорно, узнают, что Полярный Медведь принимал у себя на даче майора фон дем Эбербаха. Но текущий расклад сил в КГБ, очевидно, таков, что это сойдет ему с рук – и сам факт этого беспрецедентного визита, и все проявления гостеприимства в ходе оного. Даже такие, как…
- Это вы меня переодевали? – «И мыли» Клаус добавлять не стал – и так ясно.
- Да, с помощью моего подчиненного – уж извините, но одному мне было бы трудновато, вы слишком тяжелый и высокий. Мы воспользовались одной из ванных комнат посольства; кроме нас двоих, никто при этом не присутствовал.
За эти месяцы его столько раз видели раздетым донага – и трогали за все места – столько людей, что несколько дополнительных зрителей уже не имели принципиального значения. Но все равно хорошо, что Полярный Медведь дал себе труд позаботиться о такой мелочи…
- Вас нельзя было оставлять в промокшем, вы и так уже более чем достаточно належались в снегу, - продолжил Полярный Медведь. – Я ожидал чего-то подобного, поэтому прихватил с собой из дома запасную одежду. Ваш костюм я на всякий случай сохранил, но не думаю, что вам захочется снова его надевать – он так сильно пострадал, что потерял всякий вид.
Никакой костюм, даже самый прочный и высококачественный, не переживет безболезненно пяти месяцев непрерывной носки и всего того, что за эти месяцы делали с его хозяином. И этот костюм рассчитан на химчистку, а не на стирку в раковине дешевым мылом. Повезло еще, что ему разрешали стирать свою одежду – могли и не разрешить. А могли вообще держать голым – и не изредка, как было, а все это время – в виде добавочной меры воздействия…
Полярный Медведь не стал махать рукой перед его окаменевшим лицом, заглядывать в глаза, трясти за плечо или окликать «Эй, очнитесь», а дал ему спокойно, без помех и спешки справиться самостоятельно с внезапно обрушившимся приступом воспоминаний.
- Можете выкинуть, - произнес Клаус как мог беспечно, когда сумел заговорить снова. – У меня целый шкаф таких одинаковых…
- Если хотите, я уничтожу его прямо у вас на глазах, - невозмутимо предложил Полярный Медведь.
- Нет, спасибо, это лишнее.
Что у него пересохло во рту, Полярный Медведь распознал по голосу и подал ему стакан с водой.
Этот костюм Клаусу даже видеть было противно, хотя предложение Полярного Медведя он оценил по достоинству. «Ибо всякая обувь воина во время брани и одежда, обагренная кровью, будут отданы на сожжение, в пищу огню» 6.
Оказывается, он пробормотал это мало того что вслух, но и настолько отчетливо, что Полярный Медведь разобрал слова и растерянно нахмурился.
- Что, простите?
- Это из воскресной школы. Библия, Ветхий Завет. Неважно. Не обращайте внимания.
Если этот советский коммунист-атеист и читал Библию, то вряд ли знает ее так досконально, чтобы опознать цитату. Оно и к лучшему.
Что на нем надето, Клаус рассмотрел, еще когда Полярный Медведь усаживал его и откинул для этого одеяло – фланелевая рубашка в крупную сине-черно-салатовую клетку, белая майка (безрукавная, с глубоким вырезом на груди, а не привычная ему футболка) и серые спортивные штаны с резинкой на талии. Судя по размерам, Полярный Медведь поделился с ним своим собственным гардеробом.
- Понимаю, что изделия нашей швейной промышленности не соответствуют вашим изысканным западным вкусам, - заметил Полярный Медведь. – Но я подобрал такие, в которых будет удобно лежать.
- Мне нравится все, что вы на меня надели, - заверил его Клаус, и не из формальной вежливости. Добротные вещи, теплые и мягкие – как раз то, что сейчас нужно.
Естественно, Полярный Медведь следил за его допросами, хотя и не появлялся на них лично – поэтому знал: после освобождения он будет чувствовать себя так, что ему только и лежать пластом.
Клетчатые рубашки Клаус не носил с самого детства; да и тогда у него их было немного. Отец и дворецкий предпочитали покупать однотонное, а ему самому было все равно. В одежде он ценил прочность и немаркий цвет, чтобы в ней можно было ходить и залезать куда угодно; а излишнюю пестроту не любил. Но сейчас расцветка и узор не играли никакой роли. И ему было комфортно в этих вещах, пускай и чужих.
Полярный Медведь, однако, всматривался в него с нескрываемым сомнением.
- Предполагаю, что, когда бывший ученик католического пансиона цитирует Библию, это свидетельствует только о том, что его память функционирует в штатном режиме, и беспокоиться не о чем. Но если вас утомила наша беседа и вы хотите отдохнуть, то скажите. Перенапрягаться вам совсем ни к чему.
- Я великолепно себя чувствую – лучше, чем когда-либо за всю эту зиму, - возразил Клаус, и это было чистейшей правдой.
Ни бардака в голове и во всем теле от допросных препаратов, ни боли, ни судорог, ни холода, ни… всего остального по списку. Обошлось без переломов и внутренних повреждений (трещины в ребрах, полностью зажившие, можно не считать), даже все зубы на месте. То, что он пока так слаб, что и на локтях не приподняться – ерунда, поправимо. Все просто замечательно, особенно по сравнению с тем, как могло бы быть.
Хотя допросы не принесли русским особого улова разведданных, убивать его не торопились, потому что знаменитый Железный Клаус – большая ценность, и его всегда можно будет обменять на кого-то из советских разведчиков, выловленных на Западе. Поэтому обращались с ним жестко, но до определенных пределов: чтобы, боже упаси, не отдал концы.
«С офицерами вашего ранга мы обращаемся уважительно», - заявил ему Медвежонок Миша несколько лет назад, в испанском кафе, перед их приснопамятной дракой. По-видимому, то, что происходило в эти пять месяцев, и было тем обещанным Клаусу уважением, на которое мог рассчитывать майор разведки НАТО. Может, к подполковникам относятся гуманнее?
Кстати, а куда подевался Миша? Был до того разочарован тем, что это не он захватил и триумфально приволок в Москву Железного Клауса, как ему мечталось буквально со дня их знакомства, что даже не пришел поучаствовать ни в одном из многочисленных допросов своего старинного врага? Клаус знал его: Миша не будет довольствоваться скрытым наблюдением через видеокамеру или одностороннее зеркало. Мише нужно, чтобы побежденный противник видел его торжество и осязал на своей шкуре, а в идеале валялся у его ног, не в силах встать – как ему стало привычно еще в юности на боксерском ринге, где он столько раз оставался победителем.
Надо бы выяснить у Полярного Медведя – если, само собой, тот соблаговолит ответить что-то более конкретное, чем «это засекреченная информация». Попозже, когда подвернется подходящий момент в разговоре.
Полярному Медведю тоже не повредит отдых – он в полтора раза старше, и утро у него выдалось очень хлопотливое. Ни свет ни заря он организовывал освобождение Железного Клауса; потом, когда, наверное, уже собрался наконец отбыть на дачу, как положено советскому человеку в законный выходной день, получил тревожное сообщение от одного из своих, что в посольстве ФРГ почему-то ровным счетом ничего не происходит, зато в восточногерманском – подозрительная активность; срочно вызвав нескольких самых доверенных и надежных людей, рванул туда, взял посольство штурмом… то есть прибегнул к дипломатическим методам; после чего плавно перешел к исполнению не самых привычных для себя обязанностей медбрата при лежачем пациенте, чем и занимается до сих пор.
- А вы сами не устали?
Отец на вопросы такого сорта всегда грозно рявкает: «Я еще не настолько старый, чтобы ты обо мне беспокоился!» А Полярный Медведь гораздо моложе отца – как бы не обиделся, сочтя, что это намекают на его преклонный возраст. Впрочем, Железный Клаус никогда не славился тактичностью, так что ее от него и не ждут.
Полярный Медведь не нашел в его вопросе повода для обиды – лишь благодушно отмахнулся.
- Я не делал ничего особо утомительного. А такая энергичная разминка с утра пораньше чудесно взбадривает, не хуже зарядки.
Создается впечатление, что Полярный Медведь нежданно-негаданно извлек либо намерен извлечь из этой истории – причем как раз из того, что его операция прошла не по изначальному плану – некую выгоду для себя: что благодаря этому удастся прижать кого-то из коллег-конкурентов, чужих или своих подчиненных… слишком уж довольным он выглядит.
- Я думал, вам уже поднадоело возиться со мной.
Полярный Медведь сделал небрежный жест.
- Хозяйственные заботы – это неотъемлемая составная часть жизни на даче. Наколоть дров, протопить дом, подготовить комнату для гостей, перестелить постель...
- Вряд ли вы помогаете своим гостям мочиться и кормите их с ложечки.
Милая улыбка Полярного Медведя напомнила о том, что на задания он уже много лет ездит под дипломатическим прикрытием, обычно в ранге второго секретаря, поэтому первоклассно умеет сочетать любезность с уклончивостью.
- Отвечу литературным штампом: «Эти стены повидали всякое».
- Может, вы еще и бульон сами варили? – сделал Клаус попытку непринужденно пошутить, но Полярный Медведь только непонимающе вскинул брови.
- Да, а что в этом особенного? Блюдо элементарное, на кухне всегда есть запас всех необходимых продуктов. И у меня была масса свободного времени, пока вы спали.
«Не забыть сказать шефу, чтобы в досье на Полярного Медведя внесли: «Умеет готовить». Нет, пожалуй, не стоит. Обойдемся без таких интимных деталей – это будет порядочнее по отношению к хозяину дома. Не хочу быть неблагодарным».
Клаус прикрыл глаза и полежал несколько минут, отдыхая, а потом задал вопрос, который уже невозможно было откладывать:
- И что дальше?
- Не беспокойтесь, я не отправлю вас босиком по снегу на поиски ближайшей троллейбусной остановки 7, - усмехнулся Полярный Медведь. - Вечером вас отвезут в ваше посольство и передадут его сотрудникам из рук в руки. На сей раз никаких накладок не будет, даю слово.
- Отлично. Заодно схожу в зоопарк, он все равно по дороге 8. – «Не помешает показать, что я представляю себе карту Москвы, включая местонахождение нашего посольства».
- Он уже закроется к тому часу.
- Ладно, как-нибудь в следующий раз.
«Очень рассчитываю на то, что никаких новых разов у меня не будет. Мне выше крыши хватило и этого».
Клаус предполагал, что его собеседник подхватит и разовьет эту шутку с присущей ему саркастичностью, но оказалось, что мысли у того шли в ином направлении.
- Думаю, что следующий раз будет уже совершенно другим. Вы наверняка отслеживали, как набирают ход все эти новые процессы в нашей стране; рано или поздно они с неизбежностью затронут наших товарищей по социалистическому лагерю. Времена меняются, и скорость этих перемен возрастает стремительно и до того непредсказуемо, что… - Полярный Медведь задумчиво покачал головой. – Я даже не исключаю такой вероятности, что мы с вами, если посчастливится прожить подольше, когда-нибудь станем свидетелями объединения Германии.
- Воссоединения, - непреклонно поправил его Клаус.
- Да, ваш термин более корректен, - согласился Полярный Медведь. – Конечно, это дело не одного десятилетия, но как знать… 9
Для Клауса оно стало бы величайшим событием в жизни; в каком-то смысле оно – не отделимое от победы над коммунизмом в целом, без которой никогда не сможет состояться – было целью всей его работы; но Клаус мыслил трезво, поэтому не слишком надеялся его застать, даже если дотянет до старости, не погибнув на каком-нибудь очередном задании. Вряд ли на такое глобальное изменение, как крах коммунистической системы, уйдет меньше двадцати-тридцати лет.
- Вы имеете в виду, что в следующий раз я приеду в Москву обычным туристом, единственное занятие которого – глазеть на достопримечательности?
Вот уж куда ему стопроцентно никогда не захочется съездить в отпуск, так это в Москву – даже если отношения Запада с СССР наладятся до такого уровня, что это станет осуществимо. Оставим этот город тем, кто жить не может без музеев, церквей и прочих искусств с архитектурой.
- Насколько я вас знаю, вы не относитесь к тем, кто путешествует для развлечения. Но «холодная война» идет на спад; когда-нибудь она завершится, и цивилизованные страны с разным политическим строем найдут точки соприкосновения и общие интересы, достаточные для сотрудничества. Взять хотя бы борьбу с международным терроризмом…
«Сражаться плечом к плечу с вами или с Мишей против нашего общего врага? Что ж, если служебный долг того потребует – почему бы и нет. Вам как минимум не откажешь в компетентности, а это уже немало».
- Почему бы и нет, - вслух повторил Клаус. – Давайте смотреть в будущее, до которого мы доживем.
Вышло очень дипломатично – не хуже, чем на какой-нибудь мирной конференции. А его еще считают высокомерным хамом, не умеющим себя вести! И с чего бы?
- Если бы не правила секретности, очевидные нам обоим, я бы попросил вас передать мои наилучшие пожелания вашему отцу, - вдруг выдал Полярный Медведь. – Пусть ему и в дальнейшем везет больше, чем мне.
Ради такого случая, как возвращение сына – потерянного, а не блудного 10 – отец как пить дать прикатит из своей Швейцарии. Хотелось бы надеяться, что встреча с ним обойдется без обязательных нравоучений на излюбленную тему «А вот когда я был в твоем возрасте»… впрочем, в его возрасте отец как раз уже успел побывать в плену – правда, не у русских, а у союзников, после капитуляции Африканского корпуса в Тунисе в мае сорок третьего – и вернуться оттуда домой, где его ждали родители. Только не через пять месяцев, а через три года.
Нотаций насчет женитьбы и особенно внуков, как ее основной цели, точно не избежать – повод очень уж подходящий. Но без наследника родовой замок бы не остался – в случае его смерти отец выбрал бы ему замену среди многочисленных кузенов или их сыновей, только и всего. Это если говорить о практическом аспекте вопроса.
У Полярного Медведя есть внук – один, и других уже никогда не будет.
Может быть, обсудить с отцом что-нибудь более важное и интересное, чем неизменное «когда женишься – когда дети – почему столько огрехов в содержании Шлосса»? Хотя бы попробовать. Пока не стало поздно – для одного из них или для обоих.
Тогда, много лет назад, отец был не в восторге от того, что единственный сын и наследник переходит из танковых войск в разведку, но в итоге согласился с его решением, высказавшись в том смысле, что главное – служить родной стране там, где тебе это удастся лучше всего. Как отнесся к выбору своего сына Полярный Медведь, уже изведавший на собственном опыте все прелести их ремесла? В досье указывалось, что его отношения с Виктором всегда характеризовались духовной близостью и взаимопониманием. Не стало ли от этого только сложнее, когда дело дошло до того, чтобы позволить сыну следовать его призванию?
«Полярный Медведь способен взглянуть на эту ситуацию с двух сторон одновременно: как разведчик и отец разведчика он в равной мере понимает и меня, и моего отца».
Все это Клаус оставил при себе, а произнес то, что было галантным, нейтральным и более-менее соответствовало словам собеседника:
- А я бы поздравил с наступающим Восьмым марта всех женщин в вашей семье. – Он не был уверен, кто входит в эту категорию с точки зрения Полярного Медведя – к примеру, считает ли тот членом семьи мать своей невестки – поэтому и выразился так общо, не перечисляя женщин поименно.
- О, это как раз можно сделать без нарушения секретности, - отозвался Полярный Медведь. – Я передам им поздравления от одного из моих зарубежных коллег, не уточняя страну... и подарю по второму букету мимозы. – И, видимо, не доверяя познаниям Клауса в советских праздничных реалиях, пояснил:
- Мимоза у нас такое же традиционное растение для Восьмого марта, как елка – для Нового года и вашего Рождества.
Про мимозу Клаус знал только, что ею, как и родственными ей акациями, питаются жирафы. Почему она связана с женским днем? Может быть, срок ее цветения в СССР совпадает?
Что бы еще сказать такого вежливого, безболезненного для собеседника… Что-нибудь на тему названных им праздников?
- Вы ставите на Новый год настоящую елку? – Клаус не знал, насколько широко в Советском Союзе распространена мода на искусственные елки – судя по фотографиям, сделанным в разных городах, ими украшают витрины магазинов, и все они удручающе примитивного облика. Используют ли их в квартирах?
- Какую же еще. Ставить пластмассовую елку – все равно что дарить искусственные цветы. В этом отношении я старомоден.
- Я тоже.
В гостиной Шлосса всегда устанавливали самую громадную ель, какую можно было купить. Сколько Клаус себя помнил, в детстве самым увлекательным в подготовке к Рождеству для него было залезать на стремянку, чтобы развешивать по веткам игрушки – особенно на самый ее верх, на площадку. Когда он вырос, эта обязанность перешла к дворецкому. В это Рождество елка тоже, наверное, была – Конрад не стал бы нарушать заведенный порядок, тем более что молодой хозяин и прежде редко оказывался дома в праздничные дни.
Став взрослым, Клаус перестал придавать значение праздникам, но календарь – это другое дело. За ним нельзя не следить – нужно знать, какая сегодня дата, эта та базовая информация о мире вокруг тебя, без которой никак не обойтись. Но он так и не понял, в который из дней прошлый год сменился новым. Не было никаких признаков, по которым он мог бы определить…
- Майор?
Полярный Медведь что-то спросил у него, а он настолько ушел в себя, что не расслышал? Не годится так снижать самоконтроль, и слабость здесь не оправдание.
- Я задумался об этой общности наших семейных традиций, - ответил Клаус, почти не соврав.
И прибавил, сам не зная почему:
- Детям надо давать побольше настоящих вещей – поддельного они еще досыта нахлебаются в жизни.
«Кому, как не нам с вами, это знать».
- Верно. Каждое новое поколение должно быть умнее и счастливее предыдущего – в этом вся суть прогресса, вне зависимости от государственного устройства.
Полярный Медведь опять перевел взгляд на что-то, что было за открытой дверью… за стенами этого дома, в памяти. «С воспоминаниями покончено», - пообещал он ранее. Нет, это не воспоминания – а то, что всегда рядом, при тебе.
«Если он снова заговорит о Викторе, придется поддерживать беседу. Для меня это тоже не самая легкая тема, но что поделаешь – если ему это нужно, то простая благодарность обязывает…»
На сей раз Полярный Медведь не стал уходить так далеко.
- У меня замечательный внук, - сказал он после совсем краткого молчания. - Я не дам ему выбрать нашу профессию, даже если это вдруг станет его мечтой.
Одно из правил этикета: когда ваш собеседник упоминает своих детей или внуков, проявите умеренную и доброжелательную заинтересованность.
- А он уже планирует, кем быть? – задал Клаус самый банальный вопрос.
Про себя Клаус знал это лет с пяти: он будет танкистом, как отец. Другие варианты даже не рассматривались… им самим или отцом? Он как-то никогда не задумывался – настолько был уверен в своем будущем. И действительно прослужил несколько лет в танковых войсках.
- Он собирается строить – дома или корабли, пока еще не решил, но склоняется к кораблям. Математика ему дается легко, рисование тоже. А недавно увлекся астрономией, хотя по школьной программе она только в десятом классе.
Дедушки всегда обожают хвалиться достижениями своих внуков – Клаус не только знал это в теории, но и сталкивался с этим на каждом семейном сборище, когда ему волей-неволей (главным образом волей отца) приходилось изображать перед родственниками почтительного слушателя их рассказов. Но разговор с Полярным Медведем был совсем не то, что родственная болтовня – он сильно отличался от нее в лучшую сторону.
- Ваш… - Как же зовут этого мальчика? Схоже с именем отца Полярного Медведя, но вторая половина другая. - …Владислав мог бы проектировать заводы, производящие космические корабли, - предложил Клаус. – Так получится три в одном.
«…Корабли». Он бросил взгляд на фотографию, где был Виктор с яхтой. Полярный Медведь, конечно, понял, куда он смотрит, хотя сидел спиной к той стене.
- Очень качественная модель, - сказал Клаус часть того, что думал. Самую маленькую и безопасную часть.
- Мы сделали ее вместе. В мое время все мальчишки что-то мастерили, самостоятельно или в кружках, клубах, домах пионеров, - охотно отозвался Полярный Медведь. – Это называлось «детское техническое творчество». У следующего поколения появилось гораздо больше занятий, из которых можно выбирать, а о современных детях и говорить нечего. В школе я увлекался судомоделированием. А как было у вас?
Раз пошла такая лирика, то, пожалуй, можно и поделиться какими-нибудь самыми невинными из детских воспоминаний.
- Мне нравились игрушки в натуральную величину, например, фамильная коллекция холодного оружия. Я вечно приставал к электрикам, слесарям и водопроводчикам, чтобы объяснили, как что ремонтировать. А на каникулах носился по всему замку и его окрестностям… ах да, еще пытался угнать отцовский «Мерседес».
Полярный Медведь усмехнулся, провел ладонью по усам, но не отпустил какого-нибудь идеологически выдержанного замечания в духе «Типичное детство богатого избалованного аристократа из капиталистической страны».
- И почему я не сомневаюсь, что вам это удалось?
Славное было предприятие, до сих пор приятно вспомнить. Потрясающее, впервые изведанное ощущение того, что эта мощная машина повинуется ему, его командам, стоило наказания, которое неотвратимо последовало. Но к многочасовому сидению взаперти в одной из башен он уже привык – это было почти единственной воспитательной мерой, к которой прибегал отец чуть ли не с того дня, как его не в меру энергичный сын начал ходить. За угон «Мерседеса» в башню отправили на целый день, без обеда и ужина. Жрать хотелось зверски, но Клаус подбадривал себя мыслью, что это полезная тренировка на тот случай, если он когда-нибудь попадет в плен к врагам, которые будут морить его голодом. Не станешь же выпрашивать у них еду – это недостойно немецкого офицера…
- Отец научил меня водить, когда мне исполнилось двенадцать. Всю теорию я к тому времени уже освоил.
- А я был допущен за руль в шестнадцать, когда мы купили первую машину – «Победу». И сильно вас выдрали за «Мерседес»?
- Отец меня ни разу пальцем не тронул. А наказывал заключением в башне.
- Где-где? – переспросил Полярный Медведь с легким замешательством.
Ну да, «turret» ведь означает еще и орудийную, боевую башню, турель. Надо было сказать не «turret», а «tower».
- В одной из сторожевых башен нашего замка.
- А-а. Я было подумал, что вас запирали в танке.
- Это было бы не наказанием, а наоборот. Люблю военную технику.
Полярный Медведь тихо рассмеялся.
- Поразительно, до чего же легко с вами общаться. Вам когда-нибудь говорили, что вы прекрасный собеседник?
- Говорили прямо противоположное, и неоднократно – с самого детства и до сих пор, – чистосердечно ответил Клаус.
«Ваши коллеги совсем недавно тоже были очень раздосадованы как моей некоммуникабельностью, так и тем, что я произносил, когда все же открывал рот. Но это уже дело прошлое».
По-видимому, Клаус подумал это, невысказанное, настолько громко, что Полярный Медведь услышал.
- Вы замечательно держались, учитывая все обстоятельства – а вы ведь догадываетесь, что мне есть с чем сравнивать. – В его тоне звучало исключительно уважение, ни капли издевки. – Никогда не мог понять, почему вас называют Железный Клаус, а не Стальной. Эпитет «Стальной» вам подходит гораздо больше.
Да уж, тогда не было бы всяких дурацких каламбуров про ржавчину, вроде сегодняшних.
Как удачно, что он не довалялся в этих сугробах до воспаления легких, даже не простудился. Наверняка его оставили именно там, а не где-нибудь поближе к дверям посольства, как раз с этой целью – ведь Ржавый Клаус с температурой под сорок окажется уже не таким Железным, а настолько мягким и покорным, что с ним будет легче управиться, чем со здоровым. Помнится, в ходе той их встречи под дождем перед цюрихским банком 11 Миша тоже пригрозил, что, когда проволочет его по Красной площади, он превратится в насквозь проржавевший металлолом. Но, очевидно, холод быстро привел его в сознание – а дальше уже подоспел на выручку Полярный Медведь.
- Такая оценка от вас дорогого стоит – я знаю, что вы не склонны разбрасываться комплиментами.
- Совершенно верно. У меня очень высокие стандарты.
- Я это заметил по выучке ваших подчиненных. В Австрии они проявили себя лучше, чем люди Дика Парового Катка.
Это было не лестью, а беспристрастной оценкой. От столь же беспристрастного продолжения «Но в конечном итоге я со своими подчиненными и Эроикой обставил вас обоих» Клаус бы и так воздержался – из щепетильности, вообще-то ему не свойственной, дабы пощадить чувства хозяина дома, который, весьма вероятно, сейчас думает про то же. Но беседу прервало неожиданное вмешательство извне: в соседней комнате зазвонил телефон… первый громкий звук в этом доме.
Полярный Медведь отправился туда, а Клаус навострил уши, хотя понимал, что вряд ли удастся услышать что-нибудь ценное. И точно: разговор оказался настолько коротким и несекретным, что Полярный Медведь даже не удосужился ни закрыть дверь, ни специально понизить голос – помимо начального «слушаю», всё им произнесенное состояло из нескольких «да» и «хорошо». И беседовал он явно не с кем-то из своей семьи.
Снова усевшись на стул у кровати, Полярный Медведь проговорил с удовлетворением:
- Ну что ж, майор, все идет как надо. Мне сказали, что с посольством недавно связались; там готовы к тому, что вы прибудете, и наверняка уже сообщили в Бонн, так что о вашем возвращении знают все, кому следует.
Клаус постарался, чтобы его улыбка не выглядела ликующим оскалом, но не слишком преуспел.
- Процесс пошел, как выражается ваш генеральный секретарь.
- Вот именно. И сделайте одолжение – доставьте послу поменьше хлопот, а не как его коллеге в Австрии. Господин Майер-Ландрут 12 – в высшей степени достойный человек, много делающий для развития отношений между нашими странами; мне было бы жаль узнать, что у него из-за вас какие-то проблемы.
- Я не задержусь в посольстве настолько, чтобы их создать, - ответил Клаус честно, даже самокритично. – Кроме того, в Австрии я был на задании, а сейчас… хм…
- Сейчас вы будете почетным гостем, - подсказал Полярный Медведь.
- Которого надо поскорей спровадить домой.
В посольствах к таким гостям относятся настороженно – от разведчиков и их деятельности дипломатам одна морока. Клаус неоднократно с этим сталкивался, и в последний раз – не далее как в прошлом году. Его просьбы выполняли, с ним ни разу не пытались спорить, но все, от посла до судомойки, хором вздохнули с облегчением, когда он наконец убрался восвояси.
- Но ведь вам и самому туда хочется, не так ли?
- Жду не дождусь. – К чему лукавить – Полярного Медведя не обманешь напускным безразличием.
Посольство – вынужденная остановка на пути из Москвы в Германию. Если б можно было без нее обойтись, Клаус бы не огорчился. Если б из калитки этой дачи шагнуть прямо в парадный двор Шлосса, к лестнице, ведущей на террасу перед главным входом… там в левом углу балюстрады еще с лета трещина, которую нужно заделать… чем вызывать по такой мелочи каменщика, проще самому…
Его опять повело куда-то не туда, но он сумел остановиться почти сразу. Вроде бы внешне это никак не проявилось, и Полярный Медведь ничего не заметил, потому что безо всяких заминок продолжил разговор:
- Кстати, раз уж речь зашла о тогдашних событиях… утолите мое любопытство – это уже никого не скомпрометирует: когда вы в Инсбруке напросились поплясать с тирольским ансамблем – вы это сделали только для того, чтобы сбежать от нас с Диком через сцену и служебный вход? Или у вас была и другая цель?
На что не пойдешь ради задания! Даже на то, чтобы продемонстрировать свои умения по танцевальной части перед агентами КГБ, ЦРУ и толпой туристов. Во всяком случае, он без ошибок исполнил все фигуры танца – попутно добившись того, чего хотел, так что этот позор окупился.
Клаус улыбнулся как можно обворожительнее – той же широкой дружелюбной улыбкой, которой приветствовал Полярного Медведя в саду посольства ФРГ в Вене.
- Была, и еще какая. Мне понадобилось срочно переговорить с одним из членов ансамбля, не привлекая к себе вашего внимания. Он знал, где тайник с тем микрофильмом. – Правда, микрофильма в каблуке ботинка Меттерниха уже не было – Эроика украл, но это детали, о которых незачем сообщать.
Полярный Медведь от души расхохотался.
- Ох, майор, вы неподражаемы! Так дерзко привлечь к себе всеобщее внимание специально для того, чтобы НЕ ПРИВЛЕКАТЬ его к тому, к чему не следует… Я еще тогда подозревал, что дело не в бегстве и у вашего танца есть веская причина, но мне не хватало данных. Я предположил, что вы собираетесь так передать закодированные сигналы кому-то из присутствующих, но ваши позы и движения ничем не отличались от тех, что у остальных танцоров. Если бы я наблюдал за вашим лицом с более близкой дистанции, то заметил бы, как шевелятся губы, но мы с Диком сидели слишком далеко от сцены. Между прочим, вы превосходно танцевали – не знал, что вы и такое умеете.
- Зато я знаю, что вы неплохо поете – это есть в вашем досье. – Клаус не только читал об этом, но даже прослушивал магнитофонную запись – Полярный Медведь исполнял какую-то советскую песню в ритме марша, про облака и казака 13. – Вам тоже доводилось применять свой талант в ходе заданий?
- Нет, исключительно на семейных праздниках и дружеских застольях, ну и в самодеятельности, - улыбнулся Полярный Медведь. – А вы, кажется, пытаетесь незаметно перевести нашу беседу в допрос?
- Что поделаешь, профессиональная привычка. Больше не буду. Я… - С его ответной улыбкой, такой старательно непосредственной еще мгновение назад, что-то происходило. Не из-за слов, произнесенных собеседником и им самим, а из-за тех, которые сложились в голове и которые Клаус сказал через секунду, подразумевая всего лишь ироничное извинение:
- Я ведь понимаю, где нахожусь.
…А было и так, что не понимал. Дни, часы – он не знал, сколько продлилось это состояние после того, как ему вкололи что-то, вызвавшее в качестве побочного эффекта хоть и не сенсорную депривацию в строгом смысле этого термина, но нечто предельно близкое к ней. Все органы чувств отказали не полностью, но он словно барахтался – или висел как парализованный, своего тела и его движений он не ощущал – в абсолютной, беззвучной пустоте, где не было ни света, ни темноты, ни тяжести, ни легкости, вообще ничего. Он тщетно силился понять, кто он и где, и в конце концов решил, что он – астронавт, у которого в процессе выхода в открытый космос оборвался страховочный фал, и его унесло куда-то за миллионы световых лет от корабля, от Земли – в такую невообразимую даль, что даже звезд вокруг нет. Межгалактическое пространство? Наша галактика и то не видна. Наша галактика – это Млечный путь. Молоко. Белизна. Белое в окне. Небо и сосны в нем.
Когда такое случилось в прошлый раз, каким невыразимым счастьем было ощутить под разбитой щекой грязный бетонный пол камеры и заново осознать себя и окружающий мир. Теперь он возвратился куда быстрее и легче.
- …Йор! Майор Эбербах! Господин фон дем Эбербах! Клаус!
Полярный Медведь нависал над ним и звал на все лады, вроде бы на разных языках. Но не притрагивался к нему и не наклонялся чересчур близко.
- Ничего, - прошептал Клаус. – Всё. Уже всё. Я уже здесь.
Пустота ушла, оставив после себя знобящий холод. Его заколотило так, что, кажется, даже кровать под ним затряслась. Он вцепился обеими руками в простыню, которая была такой восхитительно материальной… как и подушка под головой, и одежда, облекающая его тело (до чего же замечательно, что это не тот костюм), и эта деревянная комната, и то, что видно за окном. И даже человек, которому все это принадлежит и который с такой тревогой смотрит на него сейчас.
Полярный Медведь отошел к окну, взял с кресла полосатый плед, развернул его и укрыл Клауса поверх одеяла.
Дополнительный согревающий слой помог. Озноб отступил, побежденный этим новым теплом, растворился в нем и исчез без следа. Клаус обмяк, разжал пальцы, судорожно комкавшие простыню, и постарался дышать ровно и глубоко – это тоже должно помочь. Вдох, выдох… еще раз, и еще…
Полярный Медведь напряженно застыл у кровати, не сводя с него взгляда.
- Каких слов и тем нам с вами надо избегать в разговоре, чтобы это не повторилось? – спросил он очень серьезно.
Клаус только мотнул головой, не отрывая ее от подушки. Он и сам этого не знал.
- Мне уйти?
Ответить «Нет» – пусть даже не словами, а еще одним отрицательным движением головы, признаваясь в том, что ему сейчас необходим кто-то рядом, что это «Нет» расшифровывается как жалобно-умоляющее «Побудьте со мной» – было бы чудовищным насилием над гордостью; но Полярный Медведь правильно истолковал его молчание и неподвижность и без каких-либо комментариев сел на свое прежнее место.
Тишина и тепло оказались самыми эффективными лекарствами, при всей их незамысловатости. А еще – не закрывать глаз, смотреть в окно на небо и деревья. Клаус не сразу заметил, что Полярный Медведь передвинул свой стул так, чтобы не заслонять ему обзор.
Он согрелся, отдышался и уже совсем успокоился. Опять нахлынуло такое изнеможение, что он чувствовал себя даже не ржавым металлоломом, а бесформенной тряпкой без единой твердой частицы. Сна при этом не было ни в одном глазу, так что Клаус не вздрогнул, когда Полярный Медведь негромко обратился к нему:
- У вас подушка сползла. Могу я прикоснуться к вам, чтобы ее поправить?
Он здорово напугал Полярного Медведя этим своим приступом выпадения из реальности, если тот ведет себя с ним настолько осторожно… еще осторожнее, чем раньше.
- Да, пожалуйста. Это не связано с прикосновениями.
- А с чем?
- Не знаю. Не могу вычислить.
- Постепенно это пройдет, вот увидите. Вам нужно время. – Это прозвучало не как шаблонная попытка утешить, а как авторитетное заверение человека, знающего, о чем он говорит.
Такую самоочевидную вещь, как консультация психологов, Полярный Медведь упоминать не стал, но Клаус и без того понимал, что общения с ними не избежать. Стандартный протокол в таких случаях. Плевать, он имеет представление, как себя с ними вести, чтобы все прошло гладко.
Полярный Медведь подсунул одну руку ему под плечи и без особых усилий помог приподняться, а другой рукой перевернул и взбил обе подушки.
В анализе своего состояния Клаус не ошибся: прикосновения и в самом деле не вызвали никаких негативных ассоциаций. Или же причина заключалась в том, что руки этого человека никогда не причиняли ему непосредственного вреда. Мало о ком из коллег Полярного Медведя, дотрагивавшихся до Клауса, можно было это сказать.
- С вами такое тоже бывало?
Полярный Медведь улыбнулся ему коротко и невесело.
- Бывало и не такое. Как со всеми нами.
«Даже с некоторыми из тех, кто оставался в тылу нашего, как выражаются эти безмозглые болтуны-газетчики, «невидимого фронта» – но кому настолько не повезло, что он оказался связан с кем-то из нас…»
- А как сейчас Елена? Ей стало лучше?
Вот вам и пониженная вероятность брякнуть что-нибудь не то, если разговаривать на английском.
Но Полярный Медведь не удивился вопросу и не счел его неуместным.
- Она в стабильном состоянии. Тихая, контактная… Нам пообещали, что никаких изменений не будет.
Вдову Виктора увезли в психиатрическую больницу прямо с похорон – все это было на той видеозаписи, которую Клаус смотрел еще тогда. Последний раз он видел Елену случайно – года три назад, когда при подготовке одной операции понадобилось на некоторое время усилить слежку за всеми перемещениями Полярного Медведя, и дом на Кутузовском проспекте, где он жил, взяли под круглосуточное наблюдение. Одна из видеозаписей зафиксировала, как жена Полярного Медведя и Елена выходят из подъезда и прогуливаются в сквере возле дома. Елена выглядела здоровой – красивая молодая женщина, стройная, аккуратно одетая, молчаливая, изредка улыбающаяся… не только понимающая слова своей спутницы, но даже отвечающая на них.
- Она постоянно живет с вами? Вы не думали поместить ее в какой-нибудь приличный интернат?
- При всех достоинствах советской медицины, как бесплатной, так и платной, у нас нет такого заведения, куда я был бы готов навсегда отправить небезразличного мне человека, особенно женщину, - отрезал Полярный Медведь. - Елена безопасна для самой себя и окружающих, ее можно оставлять одну, хотя она и не способна жить самостоятельно. И у ребенка должна быть мать.
Насколько было известно Клаусу, мать Елены, школьная учительница, не горела желанием забирать нуждающуюся в присмотре дочь в свою квартиру из двух комнат, а о том, чтобы родители Виктора согласились расстаться с внуком, и речи не заходило. Кроме того, у русских принято держать инвалидов дома, если для этого есть хоть малейшая возможность – не в последнюю очередь по той причине, которую упомянул Полярный Медведь.
Каково было этой девушке, дочери скромных беспартийных интеллигентов, студентке, учившейся по какой-то на редкость непрактичной гуманитарной специальности – то ли искусствоведение, то ли музееведение – адаптироваться к жизни в семье разведчиков, со всеми сопутствующими ограничениями, которые она до этого и представить не могла? Виктор, при всей его рассудительности, влюбился в нее настолько сильно, что смог уломать отца, чтобы тот разрешил этот брак? Нет, Полярный Медведь не способен поддаться на уговоры даже любимого сына. Возможно, он просто искал красивую, воспитанную и послушную мать для своих будущих внуков, и – после того, как девушку негласно проверили на потенциальные связи с любыми мыслимыми разведками и не нашли чего-либо подозрительного – он одобрил выбор сына, трезво рассчитав, что эта кандидатка годится по всем статьям. Был ли расчет и с ее стороны? Пожалела ли она уже потом – когда вполне осознала, куда ввязалась – что поддалась чувствам? Все эти матримониально-сентиментальные материи были Клаусу чужды, но иногда ситуация побуждала о них задуматься – и лишний раз порадоваться, что к нему самому они отношения не имеют. В отличие от многих его подчиненных и начальства.
- Это тяжело, - пробормотал Клаус, больше своим мыслям – всем сразу – чем собеседнику.
- Мы привыкли. Моя жена… справляется, как всегда справлялась со всем, с чем приходилось. У нее накопилась богатая практика за тридцать с лишним лет нашей семейной жизни.
Если вспомнить некоторые факты из его досье… мда. Практики по части «справиться» у Светланы Николаевны было хоть отбавляй, и это еще без учета всего того, о чем она не знала. Она оказалась сильнее Елены – быть может, еще и потому, что у нее был муж, на которого она могла опереться.
Полярный Медведь сказал только о своей жене – не о себе. Но ничего удивительного, что он так хорошо умеет обращаться с человеком, у которого припадки неадекватности – натренировался на вдове своего сына.
А не воспользоваться ли тем, что Полярный Медведь столь сочувственно настроен к нему сейчас, и спросить…
- Где Миша? Почему он за все это время ни разу меня не навестил? Ну, сами знаете – порасспрашивать о государственных секретах, набить морду…
- Он на задании.
Лаконичность ответа Клауса не удовлетворила.
- Настолько длительном? Что такого ему могли поручить, что это заняло несколько месяцев?
Полярный Медведь аж скривился от наглости вопроса.
- Майор, ну что вы как следователь в шпионском детективе. Вы же не думаете, что я стану выдавать вам оперативную информацию.
- Он жив? – спросил Клаус без околичностей.
- Если бы его не было в живых, я бы это от вас не утаил, можете мне поверить.
Услышать, что отсутствие Миши объясняется не тем, что он отправился к праотцам, а обычными для них всех служебными обстоятельствами, было… ну, не то чтобы приятно, таким словом это не назовешь, но успокоительно. Значит, всё по-прежнему идет так, как и должно быть. Все противники на своих местах.
- А что вы утаите от Миши?
- Миша – мой самый близкий друг, но это не означает, что у меня нет от него секретов, и он всегда относился к этому с пониманием. Для него предназначено то же объяснение, что и для всех остальных: вас освободили в связи с готовящимся визитом Гельмута Коля.
Полярный Медведь сделал паузу – не ожидая, как ощущал Клаус, вопроса или замечания от него, а колеблясь, говорить ли что-то еще. Принял решение – и продолжил:
- Миша не знает о том, что вы сделали для Виктора, и я никогда ему об этом не расскажу. Это останется только между мной и вами. Про то, что вы побывали здесь, он не узнает тоже.
Интересно и полезно было бы выяснить, насколько далеко в точности простираются границы их дружбы. Можно попробовать, хотя вряд ли Полярный Медведь будет откровенничать о таких вещах.
- Не стану утверждать, что меня это огорчает. Тайна на двоих? Отлично, я согласен. Только хочу спросить – считайте это взаимной услугой по утолению любопытства: если бы тогда в Стамбуле Миша все-таки был на том траулере, который я разнес из гранатомета – вы бы все равно меня спасли? – Маленькая лобовая атака зачастую способна принести такие плоды, каких не добьешься никакими обходными маневрами.
Полярному Медведю его прямота пришлась по вкусу – это стало понятно уже по тому, как тот подкрутил правый ус привычным жестом.
- Мой долг перед вами таков, что никакая дружба его не отменяет. Но я не повез бы вас в свой дом, не стал бы сам готовить вам еду и делать все прочее, а переложил бы все заботы о вас на своих людей.
Сказал ли Полярный Медведь правду? Не проверишь… Но Клаусу казалось, что да.
Самое время предупредить Полярного Медведя кое о чем; хотя он вполне мог уже подумать о том же самом, просто пока не затрагивал в разговоре столь щекотливый вопрос.
- Когда я стану отчитываться перед своими начальниками, мне придется сказать, где я был и что со мной происходило в промежутке между камерой и нашим посольством. Солгать про целый день беспамятства не получится… и умолчать о вашем участии – тоже.
- Разумеется, - кивнул Полярный Медведь без тени недовольства. – Но я буду вам признателен, если в своем докладе вы опустите все те детали, которые возможно счесть малозначащими.
Даже не просит, чтобы Клаус не разглашал содержание их разговоров. Гордость Полярного Медведя может поспорить с его собственной, и к ней надо отнестись с уважением.
- Я сообщу только самое основное, и все это будет правдой: что находился в каком-то доме сельского типа, и вы там тоже появлялись; что меня не запихнули в погреб или на чердак, а обращались со мной в строжайшем соответствии с Женевской конвенцией, и даже еще гуманнее. Что касается остального, то преувеличу паршивость своего самочувствия настолько, чтобы ни у кого не возникло вопросов, почему я больше ни хрена не запомнил.
«У меня в организме, по милости ваших коллег, был такой коктейль всякой медикаментозной дряни, до сих пор не выветрившийся окончательно, что на это удастся списать очень многое… да почти что угодно».
- Да, так сойдет. Заранее благодарю.
Нужно будет обойти молчанием еще кое-что существенное – и Полярный Медведь должен об этом знать.
- И я не стану говорить, что сначала меня завезли не в то посольство. Если моим начальникам об этом уже известно, я буду придерживаться версии, что не помню ничего происходившего со мной до «сельского дома».
- Как же приятно иметь с вами дело, - сказал Полярный Медведь, помедлив. – Вы – человек чести, майор, несмотря на все ваши выходки. Отнюдь не обо всех в нашей профессии можно это сказать.
- Сегодня у нас день комплиментов? – хмыкнул Клаус.
- День признания несомненных достоинств противника. И к слову о «не том посольстве»… скажите, почему вы после того, как очнулись, стали двигаться к зданию, а не от него? Вас настолько впечатлила расцветка флага, что вы не обратили внимания на множество несообразностей?
Клаус про себя отметил тактичный выбор Полярным Медведем предельно нейтральной замены для «поползли». И отчасти поэтому ответил более искренно и развернуто, чем намеревался:
- Флаг я вообще не разглядел – только в самом конце… А ошибся гораздо сильнее, чем вы думаете: из-за всех этих сосен решил, что попал в горный лес. Принял здание за гору.
Полярный Медведь слушал с таким видом, словно параллельно вспоминал о чем-то своем. В досье были очень скудные сведения о той авиакатастрофе, в которой ему удалось выжить; указано было только, что она произошла в ненаселенной местности и находившихся на борту самолета людей, почти все из которых погибли, отыскали лишь через несколько суток. Может, как раз в лесу или в горах?
- В этом районе Москвы сосны весьма распространены, - заметил Полярный Медведь в ответ на его признание в своей кратковременной дезориентированности, вызванной, впрочем, объективными причинами. И прибавил с усмешкой:
– У вашего нового посольства, которое сейчас строят на Мосфильмовской улице, они тоже будут, по плану озеленения 14. Вы знаете русскую идиому «Заблудиться в трех соснах»?
- Там их было намного больше, это меня оправдывает, - откликнулся Клаус ему в тон.
Он уже очень устал от такого сравнительно долгого бодрствования, сопровождающегося светскими беседами, но не стремился показывать это своему гостеприимному хозяину. Хотя тот слишком давно и хорошо с ним знаком – да и вообще разбирается в людях – чтобы не заметить в ближайшее же время.
Одной из гадостных особенностей его теперешнего состояния было то, что упадок сил наступал резко и сокрушительно, без привычной для здорового человека постепенности, не оставляя резервов, на которых можно продержаться.
Клаус даже глаза не закрывал, но Полярный Медведь увидел все, что нужно.
- Думаю, на сегодня с нас обоих уже хватит задушевных разговоров, - решительно сказал он, вставая со стула. – Отдохните до вечера, и постарайтесь поспать. Я буду в соседней комнате.
- А эта комната, где мы сейчас, чья – ваша?
На супружескую спальню или детскую она не походила. Есть ли в доме таких размеров специальная комната для гостей?
- Да, нечто вроде кабинета. Обычно я ночую не здесь, если для вас это имеет значение.
Полярный Медведь вдруг ухмыльнулся самым что ни на есть хулиганским образом.
- Если бы я был представителем декадентствующей западной богемы, как один наш общий знакомый из Великобритании, то сострил бы насчет того, что вы побывали в моей постели. Но, как морально устойчивый советский гражданин, воздержусь от таких пошлых двусмысленностей.
- Ну, спасибо, - отозвался Клаус, вложив в голос побольше яда – не подлинной злости, потому что ее он не испытывал.
От Полярного Медведя такие скабрезности воспринимались не в пример менее раздражающими, чем от Эроики – потому что это были заведомо шутки, за которыми не пряталось даже тени намека на настоящее предложение или желание.
- Спите, майор. Я вас разбужу, когда пора будет ехать. Отдыхайте спокойно, мы здесь одни.
- А вашей жене не вздумается сюда прибыть по случаю выходного дня?
«Возможно, вместе с внуком и его матерью».
- Нет, не волнуйтесь. Я предупредил ее, что мне нужно здесь поработать.
А удобно иметь два отдельных дома, даже если это всего лишь квартира и дача, неважно какой величины. Из фамильного замка жену, а тем более семью в полном составе, так легко не выставишь при необходимости принять там человека, с которым никому из них нельзя встречаться.
- Если вам что-нибудь понадобится – зовите. И чтобы никакой ложной застенчивости, вы меня поняли?
Полярный Медведь дождался его подтверждающего кивка и вышел, оставив дверь приоткрытой.
Невзирая на усталость, спать пока не хотелось. Теперь, когда стало ясным все, что требовало разъяснений, можно было отдохнуть как следует – просто лежать, ни о чем не думая, разве что о каких-нибудь совсем уж ничтожных пустяках.
Клаус поглубже зарылся под одеяло и принялся ни о чем не думать.
Раньше такая кровать показалась бы ему чрезмерно мягкой. Но сейчас она была в самый раз. Еще славно было бы полежать в горячей ванне (словечко «понежиться» оставим всяким гедонистам-извращенцам), и чтобы не меньше часа; когда вода остынет, подбавить новой... Но с такой роскошью придется подождать до дома – даже не до госпиталя. «Запасемся терпением».
И что еще нужно будет сделать дома, так это съездить подстричься. Челка отросла сантиметров на пять, уже лезет в глаза. Да и кончики длиннее, чем он обычно носит.
На одном из допросов ему сказали, что обреют наголо. Клаус не понял, было ли это такой оригинальной угрозой или всего лишь уведомлением о предстоящей гигиенической процедуре, но съязвил про Самсона и Далилу: если товарищи парикмахеры верят, что сила Железного Клауса – в его волосах, то сначала должны обольстить его своими ласками и обаянием так, чтобы он уснул у них на коленях, и уже после этого им удастся его остричь. Товарищи попались эрудированные по части библейских историй, а может, сюжетов живописи (не иначе, прошли специальную подготовку на знание западной культуры), и аллюзию не только поняли, но и оценили. Поэтому ограничились тем, что поколотили его немного – и вполовину не так, как он схлопотал бы за такую нахальную реплику от Миши – и более к этой идее не возвращались, к его тайному облегчению. Конечно, волосы рано или поздно отрастут снова, но у Клауса не было никакого желания лишаться их даже временно. Даже несмотря на то, что за них так удобно его удерживать – не только рукой: наступить на волосы ногой тоже можно, чтобы не дать ему поднять голову с пола, и… Стоп. Это уже закончилось, а волосы приведены в порядок – чисто вымыты и причесаны, все тем же Полярным Медведем.
На этот раз воспоминания, при всей их яркости и силе, не утянули его за собой так, чтобы вызвать отключение от действительности. Надо же, какой прогресс.
Прошлой весной в Вене он наплел Эроике с три короба о чудодейственной пользе дзен-медитации, в расчете, что тот отцепится от него и переключится на эту новенькую забаву. После того, как Эроика всласть наигрался в странствующего буддистского монаха, Клаус об этом и думать забыл – но не всё в этой самой медитации было чушью. Сейчас с ним происходило что-то подобное ей. Это состояние абсолютного душевного и телесного покоя, однако, не было равнодушием к жизни – совсем наоборот. Он всецело предался тихому – потому что безмолвному и бездвижному – но от того не менее яростному наслаждению свободой. Только теперь, когда исчезли все отвлекающие факторы, Клаус начал ощущать ее в полной мере.
Странно, каким блаженством может стать избавление от бетона и железа. Вокруг него сплошное дерево – бревна стен, доски пола, сосны, подступающие к самому окну… даже кровать, и та деревянная, а не как в его спальне в Шлоссе. Он всегда любил металл и камень, но именно сейчас было хорошо, что их нет поблизости. Сейчас ему нужно побыть подальше от них. Да, это еще одно проявление слабости, но простительное и неизбежное – как костыль при сломанной ноге. Временная опора на период выздоровления.
Истекают последние часы, пока он принадлежит только самому себе. Стоит покинуть этот дом, как все изменится. Предстоит общаться с подчиненными Полярного Медведя, которые его повезут, затем с послом и другими сотрудниками посольства; завтра или послезавтра – с алфавитами, которые приедут за ним, а в Бонне – с шефом и другим начальством, врачами, психологами, дворецким, отцом… Все эти встречи и разговоры необходимы, а многие из них являются его служебным долгом, от которого он не имеет права уклоняться; но пускай они отложатся еще на какой-то срок. Ему так нужно еще немного отдохнуть. Хотя бы несколько часов одиночества, чтобы никто не приставал. У него совсем нет сил.
Как здесь тихо. Больше никаких телефонных звонков, и не слышно ни радио, ни телевизора, хотя эта техника на даче, безусловно, наличествует. Полярный Медведь настолько предупредительно оберегает покой своего дорогого гостя? Или просто сам любитель тишины? В досье на него нет таких сведений.
Из соседней комнаты доносились какие-то шорохи, шелест переворачиваемых листов бумаги – больше похоже на книжные страницы, чем на газету. Потом шелест прекратился, раздался звук удаляющихся шагов, открылась и закрылась наружная дверь… шаги в обратном направлении. Об пол глухо стукнули вразнобой не очень увесистые, но твердые предметы, звякнул металл, что-то зашуршало, треснуло, послышались еще какие-то приглушенные нераспознаваемые звуки – и через несколько минут запахло горящим деревом.
Полярный Медведь топил печку.
Жаль, что это происходит за стеной – было бы приятно посмотреть на огонь. Будь силы, чтобы встать – обязательно сполз бы с кровати и перебрался туда. Но это из области неосуществимого.
«Ничего, дома насижусь перед камином».
Печка начала нагреваться, в комнате постепенно становилось теплее, и Клауса потянуло в сон.
За месяцы плена он отучился спать на спине – в таких условиях выгоднее всего поза «на боку, свернувшись», чтобы максимально сохранять тепло и защищать самые уязвимые места на теле. Но здесь и сейчас в этом не было нужды. До чего же хорошо будет поспать в любимой позе, вытянувшись во весь рост.
За окном и в комнате стало темнеть. Клаус лениво смотрел, как день сменяется сумерками, как небо из белого превращается в серо-синее… задремывал ненадолго, но упрямо сопротивлялся сну – не хотелось расставаться с этим ощущением покоя, таким целительным.
Сейчас это самое безопасное для него место во всей Москве, не считая посольства ФРГ.
В конце концов он все-таки уснул – без снов и до того крепко, что Полярному Медведю и правда пришлось его будить.
- Просыпайтесь, майор, вам пора ехать в посольство.
В первые секунды Клаус не сообразил, где он, и, заслышав чей-то голос поблизости, рефлекторно сжался в комок, еще плотнее – чтобы получше спрятать лицо, живот и пах. Засыпал он на спине, но во сне все равно скорчился в позе эмбриона, как привыкло тело. И вновь ощущение тепла и мягкости возвратило его в реальный мир. Он узнал голос того, кто обращался к нему… расслабился и без опаски открыл глаза.
Да, это не камера. Многоцветные полоски на укрывающем его пледе, торчащее из-под пледа одеяло в белом пододеяльнике, которое свесилось углом до самого пола, деревянные половицы... уже знакомая комната, освещенная только лампой на письменном столе у окна. Лампа отражалась в стекле, и сосны за ним пропали в темноте.
Полярный Медведь, не приближаясь к кровати вплотную, очень спокойно попросил:
- Вы не могли бы лечь на спину, чтобы нам было проще переложить вас на носилки?
Распрямиться и повернуться удалось не сразу, но он справился с этим сам – а Полярный Медведь терпеливо ждал. И явно оценивал, как он себя чувствует – не только физически.
Кстати о физическом… черт, опять придется просить, куда денешься.
- Вы велели не стесняться, если что-то нужно… помогите мне еще раз с тем же самым.
Во второй раз это так же вгоняло в краску, как и в первый. Откровенно говоря, Клаус никогда не понимал, почему при раздевании и всяких интимных нуждах людей своего пола следует стыдиться меньше, чем противоположного: главное, что это другой человек, а мужчина или женщина – какая разница. Но радуйся, что есть тот, кто готов тебе помочь.
И еще один повод для радости: когда Полярный Медведь снова опустил его на подушки, головокружение миновало через минуту-другую – и никаких обмороков. Новый шажок к исцелению.
«Почему бы не показать, что мне тоже доступен непристойный юмор».
- Теперь вы сможете похвастаться, что дважды снимали штаны с самого Железного Клауса. И всё за один день.
- Трижды, - самым безмятежным тоном возразил Полярный Медведь. – С учетом переодевания.
Он сказал «переодевание», а не «мытье» – употребив то же слово, что и сам Клаус в начале их беседы. Деликатность этого человека иногда просто поражала.
Пока Клаус отдыхал, Полярный Медведь отлучился куда-то и вернулся в верхней одежде – куртке с меховым капюшоном, а не в одном из тех длинных деловых пальто, в каких бывал во время всех их предыдущих встреч. Ну да, это же дача. Здесь одеваются так, как удобно.
Подчиненные Полярного Медведя, как оказалось, дожидались с носилками в соседней комнате, той, где печка – четыре человека, все рослые, мускулистые, с пистолетами в подплечных кобурах… Полярный Медведь и впрямь не желал рисковать. А еще, похоже, не слишком принял на веру слова Клауса, что чужие прикосновения для него ничего не значат, и, пока его перемещали с кровати на носилки, закутывали в снятое с них шерстяное одеяло и несли к выходу из дома, держался рядом и зорко следил за его поведением, готовый в любой момент вмешаться и все прервать, если с ним опять начнет твориться что-нибудь не то. Но все прошло благополучно.
Второй раз за сегодняшний день Клаус очутился на открытом воздухе. Солнце давно село, но от лежавшего повсюду снега было как будто светлее – начало марта в этих краях еще зима, а не весна. Высоко над ним покачивались кроны сосен, растущих около дорожки, по которой его несли – черные в темно-синем небе. Холодный ветер пошевелил ему волосы, но под одеяло не сумел пробраться.
Внезапно стало неуютно от такой спеленутости – впервые с той минуты, как Клаус очнулся в этом доме, он ощутил себя несвободным. За все часы, что он провел на кровати, такое чувство ни разу не возникло, но вот сейчас это обмотавшее его одеяло, плотное и неподатливое, сковавшее от шеи до ступней... это не фиксаторы, не веревки, но…
Клаус неуклюже дернул правой рукой, стараясь, безо всякого успеха, выпростать ее из окутывающего его шерстяного кокона, и Полярный Медведь – дьявол побери его проницательность! – тут же наклонился к нему.
- Что-то не так?
Еще не хватало признаваться в таких ерундовых переживаниях.
- Нет, все в порядке. Надоело лежать.
- Потерпите еще немного. Вам нужно оставаться в тепле.
Кажется, Полярный Медведь понял насчет одеяла. Черт, да он вообще все понимает.
Что ни говори, а сил у Клауса прибавилось – он даже сумел оторвать голову от подушки, чтобы взглянуть, куда его несут.
Заснеженные кусты, дощатый забор, утонувший в сугробах, за распахнутыми воротами белеет узкая дорога, покрытая укатанным снегом, за ней – такие же заборы и неизменные сосны. Если это остров, то где…
- Где здесь река? – Глупый вопрос. Это же не какой-то декоративный островок в садовом пруду – площадь Серебряного Бора несколько квадратных километров, а они могут находиться где-нибудь посередине; да еще все эти деревья вокруг…
- Скажем так, со всех сторон. Только ее отсюда не видно – надо дойти до конца линии… улицы. И река сейчас полностью покрыта льдом, он пока что не начал таять. Вы хотите посмотреть на нее?
Если ответить «да», то Полярный Медведь действительно прикажет своим людям отнести его к берегу реки и пойдет вместе с ними. А там будет ждать, когда Клаус на нее насмотрится – не торопя его и ни о чем не спрашивая.
- Нет, просто стало любопытно.
У ворот стоял пассажирский фургон защитного цвета, самой распространенной в СССР марки – как там ее, эти три буквы… УАЗ, с уже открытыми задними дверцами. «Волги» Полярного Медведя нигде не было заметно. Конечно, он мог бы поехать и в УАЗе… Нет, вряд ли он намерен самолично транспортировать Железного Клауса в западногерманское посольство – на этом этапе его участие необязательно.
- Вы не поедете с нами?
Этот вопрос Клаус задал чисто для уточнения, а не как завуалированную мольбу «Посидите со мной рядышком и подержите меня за ручку, а то я боюсь ехать в машинке без окошек с чужими дядями неведомо куда».
- О нет, нам ни к чему такая публичность, - улыбнулся Полярный Медведь. – Посольство ФРГ – не из тех, где мне обрадуются. Мы расстанемся у машины. Далее вас будут сопровождать мои люди, которые отвечают передо мной за то, чтобы вы прибыли в пункт назначения в целости и сохранности. Заверяю вас, что они прилежно учили географию в школе и не перепутают запад с востоком, а Большую Грузинскую улицу – с Ленинским проспектом.
Говоря это, Полярный Медведь словно бы невзначай опустил ладонь на носилки и отвернул подоткнутый край одеяла там, где была правая кисть Клауса. Для рукопожатия было поздно – носилки уже загружали в фургон; да и зачем им такие официальные жесты. Но с одной свободной рукой Клаус, как это ни нелепо, сразу почувствовал себя увереннее, хотя на скамью напротив него уселись двое вооруженных кэгэбэшников, а еще двое – в кабину.
Полярный Медведь заглянул внутрь – проконтролировать напоследок, все ли идет как надо? – и прощально помахал ему.
- До свидания, майор.
…А еще в досье на Полярного Медведя написано, что жена называет его Павликом – это уменьшительно-ласкательная форма от «Павел». Искушение сказать по-русски «Poka, Pavlik» мелькнуло и исчезло – не стоит смущать полковника КГБ при его подчиненных. «Я все-таки имею представление о приличиях и манерах, хотя многие это и отрицают».
- Нет уж, никаких следующих разов.
- Таких – да. Но нормальные встречи у нас наверняка еще будут. Поэтому до встречи.
Дверцы захлопнулись, и Клаус начал свой путь домой.
* * *
Он выстроил в голове тот кусок карты Москвы, по которому должен пролегать их маршрут: Серебряный Бор – Хорошевский мост – проспект Маршала Жукова – Хорошевское шоссе… Никаких крутых поворотов и других чем-либо выделяющихся пунктов там нет. Расстояние – около одиннадцати километров.
Он понял, что они переехали по мосту на проспект – снаружи сразу донеслись звуки дорожного движения, типичные для крупного города, хотя и не такие, как в центре. Его охватило странное, иррациональное сожаление от того, что он уже не на острове. Остров – цитадель покоя и уединения, место безопасности, даже если его отделяет от внешнего мира только река, на которой еще не растаял лед, и поэтому она является весьма условной защитой от вторжений извне.
Тот, кто был за рулем, вел аккуратно: мягко тормозил у светофоров и так же трогался с места. Ни рывков, ни превышения скорости.
Они были в пути уже с полчаса, когда наконец появился четкий ориентир. Где-то под ними железнодорожные пути – много: характерный шум проезжающего поезда, рядом еще одного, в другую сторону… гудки… Они на мосту через железную дорогу – на маршруте от Серебряного Бора до посольства ФРГ должно быть только одно такое место, очень приметное.
- Где мы сейчас? – спросил Клаус для проверки.
- Между Беговой 15 и Ваганьковским кладбищем, - любезно проинформировал его старший из четверки. – Скоро приедем.
Пока что они двигаются в правильном направлении, но еще рано радоваться свободе. Все решится в ближайшие десять минут. Если его и впрямь везут в родное посольство, то они, закончив крутиться по дорожной развязке, проскочат через пару ничем не примечательных коротких улиц, перетекающих одна в другую и выходящих на Большую Грузинскую, свернут направо – и вот он, дом номер семнадцать. А если нет – если все, что сказал и сделал за сегодня Полярный Медведь, было ложью, безукоризненно артистичной игрой матерого кэгэбэшника старой советской закалки, таким ловким и, признаться, сильнодействующим приемом, чтобы сломить Железного Клауса миражом этого невозможного, непредвиденного, волшебного спасения… то машина на Большой Грузинской свернет налево, проедет по ней до улицы Горького и проследует по всей длине – километра два – этой широкой центральной магистрали с интенсивным движением, а дальше свернет еще раз, к площади Дзержинского – к Лубянке. Такую разницу в маршрутах нельзя не заметить – звуки снаружи, продолжительность поездки – и тогда… Что ж, тогда нужно будет расстаться с очередной иллюзией и приготовиться к новым допросам, вот и все. Ему не привыкать.
По крайней мере, он получил передышку – провел почти целый день в человеческих условиях, поел, немного отлежался. И на том спасибо.
Поворот, еще один… Машина покатилась под уклон, а через минуту – снова в гору 16. Свернула направо и затормозила.
- Мы на месте, - объявил старший.
Залязгали раздвигающиеся металлические ворота, машина проехала в них и опять остановилась, теперь уже окончательно. Задние дверцы распахнулись, и носилки с Клаусом вытащили наружу.
Да, это внутренний двор посольства. Темно, но уличного освещения хватает, чтобы узнать известный опять-таки по фотографиям длинный одноэтажный особняк с надстройкой, протянувшийся фасадом вдоль улицы и ничем не отделенный от тротуара, зеленый с белой лепниной… флага отсюда не видно, но здание то самое.
Он уже практически дома. Полярный Медведь не обманул.
Носилки внесли не в вестибюль, а в какой-то безлюдный боковой коридор, где поджидал подтянутый высоколобый мужчина лет пятидесяти, в очках с тонкой металлической оправой, одетый так, что хоть сейчас на прием в Министерство иностранных дел. Из-за Клауса у него пошел насмарку весь субботний отдых, включая обязательную поездку верхом в манеже Московского ипподрома, но недовольным он не казался.
- Я рад познакомиться с вами, майор фон дем Эбербах.
- Взаимно, господин посол.
После этого началась неизбежная суета, которая, однако, удержалась на сносном уровне благодаря характеру и организаторским талантам господина Майера-Ландрута. Из его обтекаемых высказываний было ясно, что он, едва узнав, какой гость пожалует, предусмотрительно подготовился к любому обороту событий, включая необходимость срочного вызова «скорой помощи» с реанимационной бригадой. Или с психиатрической – смотря как пойдут дела.
Настолько тяжелая артиллерия не понадобилась, но штатный врач посольства Клауса расспросил и осмотрел. Сошлись на том, что капельница с глюкозой ему безусловно не помешает, равно как и кое-что еще по мелочи, а всем остальным займутся уже в немецком госпитале. Врач сразу предупредил, что на восстановление уйдет много времени, но Клаус и без него это знал.
Полярный Медведь был бы доволен, если бы видел, до чего образцово-показательно он ведет себя в посольстве со всеми сотрудниками, выполняя свое обещание не создавать лишних проблем господину Майеру-Ландруту. Сотрудники, как можно предположить, уже составили представление о майоре фон дем Эбербахе по отзывам своих невезучих коллег из Вены – и теперь были разочарованы его неслыханной кротостью. Истинная причина заключалась в том, что Клаус находился здесь не по служебным делам, поэтому своих агентов, чтобы орать на них, под рукой не имелось; для гнева на сотрудников посольства у него не было поводов, а несуразные капризы больного, которого злит любая неровная складка на шторах – это омерзительно и недостойно.
Вероятно, Клаусу стоило испытать хотя бы минимальные угрызения совести из-за того, что он лишил не только Полярного Медведя, но и посла своей страны нормального выходного дня; но он был слишком счастлив наконец-то очутиться на безопасной территории, чтобы чувствовать что-то еще.
Понятно, что его присутствие в посольстве не афишировалось, но когда это в таком учреждении, где сплетни – образ жизни, удавалось сохранить что-либо в тайне. Наверняка все до единого сотрудники были в курсе того, кто к ним прибыл, почему его прячут в одной из комнат для гостей и чем так заняты весь вечер посол и врач.
Время уже близилось к полуночи, когда господин Майер-Ландрут заглянул к нему сообщить, что все формальности с советским Министерством иностранных дел улажены и завтра утром за ним прилетят, чтобы отвезти в Бонн.
Завтра он уедет домой, в Германию. Теперь можно заснуть по-настоящему.
* * *
Когда Клаус открыл глаза, над головой была белая изогнутая поверхность – низкая, не потолок гостевой комнаты в посольстве; и откуда-то сбоку шел дневной свет. Это вообще не комната… салон маленького самолета. Носилки стоят вдоль борта, и в иллюминаторе сереет пасмурное небо. А вот, судя по звукам, заходит на посадку пассажирский лайнер. Они в аэропорту.
Опять он проспал все на свете, даже умудрился не проснуться, когда его везли из посольства в аэропорт и переносили на борт самолета. Клаус бегло оглядел салон. Бизнес-джет, «Сессна-650 Сайтейшен». Ну естественно – военный самолет из ФРГ, даже транспортный, в Москву бы никто не пустил. Они ведь пока еще в Москве? Не мог же он продрыхнуть весь полет?
Рядом с носилками кто-то сидел – прямо почетный караул у гроба.
Агент Z? Как он уговорил старших коллег, чтобы его взяли? Мальчишка так рвался поскорее увидеть своего драгоценного командира, что над ним сжалились и захватили с собой?
В глазах и в голове прояснилось, и Клаус понял, что это агент Е. У них с Z почти одинаковые прически, и лица схожие, но Z намного младше.
Клаус и не помнил, когда в последний раз видел всегда уравновешенного агента Е в таком волнении.
- Сэр! Сэр, вы… вы слышите меня? Как вы себя чувствуете? – Похоже, там должно было быть не «слышите», а «узнаёте».
Им разве не передали, что он в здравом уме и твердой памяти, когда звонили из посольства?
- Со слухом у меня полный порядок, агент Е, - сухо огрызнулся Клаус. – И со зрением тоже. Поправьте галстук и прекратите кудахтать.
Агент Е расцвел так, словно… Клаус даже сравнения не сумел подобрать – никогда не был силен в литературе. Исправил положение галстука и отчеканил:
- Есть, сэр!
Из конца салона уже несся агент А. Видимо, он разобрал весь их короткий разговор, потому что обошелся без идиотских вопросов о самочувствии – но, затормозив у носилок, произнес все равно с необъяснимо чрезмерной, по мнению Клауса, радостью:
- С возвращением, сэр!
Из-за плеча невысокого агента А нетерпеливо выглядывал агент D. Сколько там еще прячется этих бездельников, решивших воспользоваться возможностью слетать на воскресенье в Москву за казенный счет?
- Вы что, явились всем отделом? – Это было преувеличением: в таком самолете весь отдел не уместился бы, разве что половина.
- Нет, сэр, только мы трое – сколько русские согласились принять. Агентов D и E я выбрал сам. Агент G очень просился с нами, даже соглашался ради этого одеться по-мужски, но я посчитал, что его участие нежелательно.
- Правильно. Только G здесь не хватало.
Чтобы этот полоумный рыдал у него на груди, заливая слезами и растекшейся косметикой весь самолет, или, еще того хуже, вытворял это в посольстве, на потеху всему персоналу? Позорил своего командующего офицера и себя самого? Ну уж нет.
- Если он вздумает припереться в аэропорт меня встречать, да еще с цветами, я засуну ему эти цветы в такое место, куда он никогда не наносил макияж. И это будет не ухо!
Агент А так красноречиво потупился, что стало яснее ясного: предупреждение запоздало – G уже в аэропорту, и одетый в самое нарядное из своих бесчисленных платьев. Пользуясь тем, что сегодня выходной, приехал заранее, чтобы как-нибудь нечаянно не проворонить заветный рейс, и сидит караулит. С цветами, само собой. Которые Клаус сейчас даже схватить и отшвырнуть не сумеет, не то что затолкать туда, куда посулил.
Ладно. С агентом G и его неуставными эмоциями разберемся потом.
И агент Z наверняка тоже приехал с ним в аэропорт – только при виде своего командира воздержится от демонстрации каких-либо чувств, кроме полагающейся по уставу вежливости, как и от иного неподобающего поведения. Что этот мальчишка будет испытывать в глубине души – его личное дело... если это не создает помех исполнению служебных обязанностей.
«Когда встану на ноги, надо будет пригласить его куда-нибудь на ужин, как раньше. Чтобы он не подумал, будто у нас что-то изменилось».
- Что вам рассказали, когда отправляли за мной?
- Немногое, сэр. Сказали только, что русские просто доставили вас вчера вечером в наше посольство, не выдвинув каких-либо встречных условий. Это не было обменом. И не велось никаких предварительных переговоров: они связались с послом всего за несколько часов до того, как привезти вас – чтобы получить пропуск для машины.
Всё как обещал ему Полярный Медведь.
- Сейчас мы находимся в аэропорту Шереметьево; наша очередь на взлет в десять сорок. - Агент А взглянул на свои часы. - Через двадцать пять минут.
- Хорошо. – Чем быстрее они уберутся из Советского Союза, тем лучше. Безопаснее.
- Вам что-нибудь нужно, сэр? – Добавить «Не стесняйтесь» агент А, в отличие от Полярного Медведя, не посмел.
- Потом.
Прежде всего узнать о самых важных вещах. С которой из них начать…
- Кто меня замещает?
- Подполковник Эгон Ланнер.
Неплохой выбор, могло быть и хуже. Но все-таки Ланнер чересчур мягок, чтобы держать в узде его алфавитов. Этой ораве разгильдяев стоит дать волю, и они в два счета сядут на шею кому угодно, кроме него.
- Как он только с вами справляется?
- Сэр, подполковник Ланнер вполне удовлетворен эффективностью нашей работы. – Агент А что, обиделся на несправедливое подозрение? – Мы бы ни за что вас не подвели.
- Ланнер, может, и остался доволен – ему угодить нетрудно, а вот я за вас возьмусь. Готовьтесь.
- Так точно, сэр!
Они и правда рады, что он опять с ними? Странные люди. Чего доброго, и шеф запрыгает от счастья, услышав о возвращении своего «Вечного майора» – с этого старика-извращенца станется. Лишь бы не полез обниматься от избытка восторга.
А от еще одного старика, который его ждет, объятий, кудахтанья и прочих глупостей в этом роде не будет… какое облегчение.
- Моему отцу сообщили?
- Да, сэр, шеф сам позвонил ему перед нашим вылетом. Ваш отец просил передать, что ожидает вас дома, в Шлосс Эбербах.
Ожидает?
- Он уже успел приехать? – удивился Клаус и, заметив недоумение на лице агента А, уточнил:
- Из Швейцарии.
- Нет, сэр, он с октября живет в Шлоссе – прибыл в Бонн сразу же, как только его известили, что случилось. Он сказал, что хочет быть поближе к источникам свежей информации о вас.
Этого еще недоставало!
Из аэропорта его отвезут, разумеется, не домой, а прямиком в госпиталь – и не на один день. Но отца к нему пустят беспрекословно, по первому требованию – как самого близкого родственника. И тогда…
Клаус вдруг понял, что не против повидаться с отцом. Совсем не против. Ненадолго – чтобы тот удостоверился своими глазами, что с сыном ему повезло больше, чем некогда Полярному Медведю. Надо будет благонравно извиниться за то, что не сумел, как ежегодно делал до сих пор, поздравить его с Рождеством, поинтересоваться здоровьем дворецкого, задать парочку каких-нибудь хозяйственных вопросов о состоянии замка после зимы, и…
Клаус отвернулся, чтобы подчиненные не видели сейчас его лица. Стиснул зубы, подавляя постыдную, отвратительную дрожь, вызванную, без сомнения, телесной слабостью, истощением и другими объективными факторами, которые он знал и мог расписать не хуже любого штатного психолога. Это всё последствия плена, не более чем. А не всякие там… чувства.
Агент А всегда был понятливым – он немедленно опустил глаза и принялся очень усердно поправлять свисающие с носилок края одеяла. И занимался этим, пока Клаус не совладал наконец со сбившимся дыханием.
Черт, до чего же унизительно это бессилие – понятное и оправданное, но все равно... Так сильно ему еще никогда не доставалось, хоть кости и целы, не то что в предыдущий раз. Ничего, он восстановится. Ближайшие недели… ну ладно, месяцы только этому и посвятит – будет слушаться врачей, выполнять все их предписания еще целеустремленнее и дотошнее, чем год назад, после того взрыва гранаты в Стамбуле. Пора возвращаться в форму и в строй. Разведке НАТО вредно так долго обходиться без Железного Клауса.
Агент А робко кашлянул, привлекая его внимание.
- Сэр, мы привезли вашу одежду, несколько комплектов на разную погоду – господин Хинкель собрал и отдал нам перед отъездом все, что нужно, в отдельном чемодане. Может быть, вы хотели бы переодеться?
- Нет.
Даже смешно, как все только и норовят его переодевать. Нашли тоже Anziehpuppe 17. Клаус вовремя подавил едва не вырвавшееся хихиканье – а то подумают еще, что у него истерика. И, вспомнив ехидную фразочку Полярного Медведя, изрек с самым непроницаемым и бесстрастным видом:
- То, что на мне в данный момент, соответствует моим изысканным вкусам.
Агент А, моргнув в замешательстве, уставился на клетчатую рубашку и серые штаны так, как будто пытался отыскать в их расцветке и фасоне какие-то неведомые достоинства, которых до сих пор не разглядел – но, соблюдая положенную по уставу субординацию, воздержался от расспросов.
Должно быть, дворецкий вложил всего себя в этот сбор чемодана, стараясь предусмотреть любые варианты не только погоды, но и самочувствия молодого хозяина, от заботы о котором – своего любимого дела – был отлучен аж на пять месяцев. Теперь возьмется наверстывать с этим своим непреходящим энтузиазмом – уже начал. Ну, во всяком случае, у Конрада было общество старого хозяина, так что ему нашлось чем заняться в отсутствие Клауса, помимо всегдашних ежедневных дел по дому. При встрече предстоит перетерпеть его умиленные рыдания, но это ничего. Не смертельно. Конрад по-другому не может.
А забавно будет вернуться домой в одежде, принадлежавшей самому Полярному Медведю, хотя дворецкий и расстроится, что его усилия пропали даром. Если бы Клаус коллекционировал материальные доказательства своих успехов – эдакие сувениры о работе – то непременно включил бы эти штаны, рубашку и майку в коллекцию. Как там дальше у того же Исайи: «Он облек меня в ризы спасения, одеждою правды одел меня…». Спасение, о да. И ни капли лжи.
По сути, они обменялись одежными сувенирами. Интересно, что Полярный Медведь сделает с тем его костюмом, который Клаус разрешил выкинуть? Если уничтожит, как предлагал ему, то каким способом – искромсает на мелкие кусочки, сожжет, утопит в реке? Или – тут Клаус все-таки фыркнул, не сдержавшись – как хозяйственный dachnik, использует пиджак и брюки, чтобы обновить дизайн огородного пугала на участке? Есть же у них пугало на этих самых грядках с клубникой и смородиной, чтобы отгонять птиц от урожая… Надо было подать Полярному Медведю такую идею – и полюбоваться на его реакцию. Тряпичный Клаус, гроза всех пернатых вредителей. «…И, как невесту, украсил убранством».
Не проверить ли, насколько добросовестно посещал воскресную школу примерный католик агент А? Или бедняга до того переволновался за своего пропавшего командира, что, не дай бог, тоже заподозрит, будто майор Эбербах заговаривается после всех перенесенных испытаний?
Клаус вгляделся попристальнее в своих агентов и отказался от идеи экспериментировать с библейскими цитатами. Ему не нравилось выражение лица у подчиненных – одно на всех. Ну да, он похудел и побледнел за время плена, пока еще вынужден передвигаться на носилках, и даже – вот ужас-то! – несколько дней не брился, но это же не поводы для такой кучи гребаных сантиментов. Распустились при замещавшем его начальнике.
- Что вы сидите с такими физиономиями, как на государственных похоронах? – осведомился он сердито. – Боитесь, что потребую с вас отчеты за все пять месяцев сразу?
- Извините, сэр, - пролепетал агент Е, самый молодой и бестолковый из троих. - Это мы от радости.
Нет, эти болваны неисправимы. И наверняка уже…
- Бонхэму вы уже, естественно, протрепались? – Напрямую упоминать Эроику у него не было желания.
В первую очередь вопрос относился к агенту А, много лет беззастенчиво приятельствующему с доверенным помощником Принца воров. Он и ответил:
- Это целиком моя вина, сэр. Лорд Глория был очень… очень тяжело переживал то, что с вами произошло, и было бы неоправданной жестокостью оставить его в неведении, что вы живы, свободны и возвращаетесь домой. Я готов к любому дисциплинарному взысканию. – Покаянный вид у него непротиворечиво сочетался с твердым сознанием своей правоты.
Значит, по прибытии в Бонн придется иметь дело еще и с Эроикой, который мигом прискачет туда, размахивая цветочными вениками и своими пылкими чувствами, и не угомонится до тех пор, пока не встретится с ним – просочится в госпиталь, в Шлосс, куда угодно. «Ха, как будто ты всерьез думал, что удастся без этого обойтись».
На мгновение остро захотелось вернуться обратно на дачу Полярного Медведя и попросить у него политического убежища в этом чудесном тихом местечке, где, кроме них двоих, никого не будет.
- Этот проклятый ворюга не натворил ничего непоправимого?
Агент А замялся. Это предупредило Клауса, что ответ ожидается неутешительный – но все же не худший из возможных.
- Ничего серьезного, к счастью, не случилось… но лорд Глория ездил в Москву.
Если бы у Клауса были силы и хоть какая-нибудь подходящая жесткая поверхность под рукой, а не носилки, он бы саданул кулаком по ней так, что осколки бы полетели. Но в его распоряжении не имелось ни того, ни другого, поэтому он только выругался от всего сердца – словами, которые употреблял редко, лишь по особым поводам. Наподобие этого.
Агент А, по-видимому, был с ним согласен.
- Прошу прощения, сэр, - сказал он, культурно дождавшись завершения тирады своего командира, - но я выразился примерно так же, когда узнал.
- Этот кретин вконец рехнулся? На что он рассчитывал – что, прогуливаясь по Москве, заметит меня в окошке какой-нибудь тюрьмы, забросит туда канат, вскарабкается по стене в своем дебильном псевдосредневековом плащике, перепилит решетку и унесет меня оттуда?
- Насколько нам известно, сэр, лорд Глория задействовал свои криминальные связи, чтобы вас найти, но в Советском Союзе их не хватило, учитывая, что он никогда там не… не работал. Он пробыл в Москве почти весь декабрь и возвратился в Лондон ни с чем.
Клаус отогнал от себя видение Эроики, лезущего через забор на дачу Полярного Медведя или в окно его квартиры… какой там этаж – восьмой, девятый?
- Он не понимал, что если его поймают, то используют против меня? И начхать им будет на то, что он гражданский и член Палаты лордов.
«А меня заставят на это смотреть, но я все равно буду молчать, пока его не…» До этого бы неминуемо дошло, потому что КГБ в курсе необычных отношений Железного Клауса с Эроикой давным-давно, еще с того дела в Риме, когда он был вынужден сотрудничать с этим эстетом-уголовником, одноразово нанятым НАТО для задания повышенной сложности – кражи из ватиканского сейфа 18. А их дальнейшие приключения – до прошлогодней истории с микрофильмом в Австрии включительно – лишь укрепили убежденность всего международного разведывательного сообщества, что эти двое представляют огромную ценность друг для друга. Хотя это не так. Не совсем так. Так – у Эроики. А у него…
Агент А дисциплинированно промолчал.
- Где этот придурок сейчас? – Можно было и не спрашивать, ответ предугадать нетрудно. О «В своем замке в Норт-Даунс» не стоило и мечтать.
- Кхм… по всей вероятности, уже в Бонне, сэр, - смущенно подтвердил его предположения агент А. – Лорд Глория сказал мне, что вылетит самым ранним рейсом, на который сумеет достать билет; он очень… хм… воодушевился, узнав новости о вас. Я смотрел расписание – по воскресеньям между последним утренним рейсом из Хитроу и первым дневным перерыв, но думаю, что он сел на один из утренних.
Клаус только зубами скрипнул. Эроика из тех людей, кто обожает валяться в постели до полудня, но, если понадобится, способен сорваться с места в любое время суток и даже не опоздать на самолет, вылетающий в шесть-семь утра.
«Ну, я ему устрою, когда мы встретимся. Выскажу всё, что думаю о его идиотском поведении. Только на него это, как и всегда, не подействует, потому что он свято уверен, что обязан спешить мне на подмогу каждый раз, когда у него возникает такой шанс». И уж перед самим собой-то можно признать, что в те прошлые разы Эроика не всегда бывал вреден или бесполезен.
Знал ли Полярный Медведь о поездке Эроики в Москву и более чем очевидной цели этого визита? «Голову даю на отсечение, что да. И не рассказал, скотина». Не хотел попусту волновать своего немощного гостя? Ха-ха. По каким-то соображениям счел предпочтительным, чтобы майор Эбербах услышал об этом от своих агентов, а не от него? Вероятно.
За все эти пять месяцев, даже когда становилось совсем худо, Клаус ни секунды не тешил себя надеждой, что Эроика сумеет освободить его – потому что такие противники Принцу воров не по зубам, это совсем другой уровень, не для героя-одиночки, ни разу никого не убивавшего, вооруженного только отмычками, метательными ножами и усыпляющим газом. И сам Эроика не мог этого не понимать – он ведь вовсе не такой идиот, каким его называет Клаус – но все равно помчался в опасную для себя страну, куда его уже неоднократно угрожали увезти силой, и даже пробовали это сделать. Для чего он приезжал – побиться лбом о кремлевскую стену?
Тогда в Стамбуле после взрыва гранаты Эроика сказал: «Если бы тебя убили, я бы отправился в Москву, чтобы отомстить за тебя. Хотя шанс на успех был бы мизерный». Так чего же удивляться, что он пошел на это не ради мести, а ради спасения, при том, что шанс был не то что мизерный, а неотличимый от нуля.
«Попытка тоже идет в счет», - как выразился Полярный Медведь.
И что, теперь на этом основании признать себя должным Эроике? За все годы их знакомства они никогда не вели счет взаимным долгам, потому что тех уже набралось столько, что бессмысленно выяснять, в чью пользу это соотношение. И долги эти были самого разного калибра – от спасенной жизни до мелкого, но полезного и своевременного совета – что еще сильнее затрудняло подсчеты. Вот и сейчас – они встретятся, он пропесочит Эроику за самоубийственную глупость, тот ответит какой-нибудь романтической чепухой, и, может быть, будет сказано что-то серьезное. Как всегда. Это у них не изменится… и лучше бы никогда не менялось.
А алфавиты заметно приободрились от его фирменных воплей – поняли, что их начальник возвратился к ним таким же, каким был до плена. Самое время их пугнуть, превентивно, чтобы не слишком расслаблялись – пусть не воображают, что он, размякнув на радостях, позабыл про их былые прегрешения и не способен предвидеть будущие.
- Ну что, небось уже успели назаключать пари со всей штаб-квартирой, в какой день я сбегу из госпиталя – по образцу прошлого года? И каковы нынче ставки? 19
Да, они усвоили урок – покраснели прямо-таки наперегонки, один другого гуще.
- Никак нет, сэр! – выпалил агент А, как всегда, беря начальственный огонь на себя – он заместитель, ему положено. – Мы… мы больше никогда себе такого не позволим. Это было недопустимым нарушением субординации и безответственностью с нашей стороны. Извините еще раз, сэр.
«То-то же. По-другому с этими обалдуями нельзя, если не хочешь, чтобы отдел разведки превратился в помесь луна-парка с детской площадкой».
- Хмф. Похвально, что вы, как взрослые люди, сподобились осознать разницу между государственным учреждением и букмекерской конторой.
Половину той весны он провел в госпитале; с этой будет так же, если не хуже. Ничего. Уж к своему дню рождения-то 20 он возвратится на работу.
Опять подступает эта проклятая усталость – почему-то быстрее, чем от вчерашних, гораздо более длительных и насыщенных разговоров с Полярным Медведем. Нет, это не ухудшение – просто он только-только начинает приходить в себя после всего, поэтому самочувствие и такое неустойчивое, гуляет туда-сюда. Но, прежде чем позволить себе отдых, надо выяснить еще кое-что. Заодно проверить, правду ли ему сказал хозяин серебряноборского дома.
- Что слышно про Медвежонка Мишу?
Алфавиты не могли не расследовать самым тщательным образом, замешан ли Миша в его пленении и последующих событиях.
- Он на каком-то долгосрочном задании в Италии, сэр, работает под прикрытием – это всё, что нам удалось установить, - отрапортовал агент А. - Достоверно известно, что он отсутствует в Москве с августа.
И опять все сходится с тем, что сообщил ему Полярный Медведь. Как же много искренности вместилось в один вчерашний день. «Я к такому не привык».
Ну вот, все основное он знает. Теперь можно и передохнуть немного. О новостях в отделе и в штаб-квартире еще будет время расспросить, когда они прибудут в Германию. Если бы было что-то сверхсрочное, ему бы сказали прямо сейчас – его агенты знают, когда и с какими новостями нельзя медлить.
Клаус прикрыл глаза. Это он сделал зря, потому что агент А тут же обеспокоенно нагнулся к нему:
- Сэр, вам нехорошо?
- Мне замечательно, - пробормотал Клаус; от усталости язык уже еле ворочался. – Спать хочу.
- Да-да, конечно… отдыхайте. Мы будем рядом.
Агент А отодвинулся, чтобы не висеть у него над душой, и сел в кресло напротив носилок, по другую сторону прохода, где уже расположились D и E. От сознания, что все трое постоянно готовы, если что, ринуться ему на помощь, было как-то спокойнее.
На самом деле Клаус не собирался засыпать до взлета, и не от подозрительности, занудно нашептывавшей, что еще ничто не закончено, он по-прежнему в Советском Союзе, и его в любую минуту могут вытащить из самолета и уволочь назад в подвалы Лубянки – этот мерзкий параноидальный голосок на задворках сознания он подавил без особого труда. Но он всегда слишком любил взлет – без разницы, сам ли сидел за штурвалом или, как чаще всего, был обычным пассажиром; тот миг, который про себя называл пограничной чертой, отделяющей от всего, что случилось на земле, и после которой все можно предать забвению.
Самолет наконец-то тронулся с места. Клаус ощущал все так, точно сам был в кресле пилота: вот они катятся по рулежной дорожке, поворачивают, еще раз… остановились – заняли предварительный старт, готовятся выезжать на взлетно-посадочную полосу. Снова двинулись вперед – значит, получили разрешение занять исполнительный старт. Опять остановились, уже на полосе. Прибавляют обороты двигателей и начинают разбег. Скорость все растет, самолет задирает нос, поднимая переднее шасси над полосой… есть отрыв! Они в воздухе и набирают высоту. Выходят на эшелон. Через три часа будут в Германии.
Взлет состоялся благополучно. И случившееся на земле… нет, не все нужно забыть.
Самолет поднялся выше слоя облачности, под яркое солнце. Гудение его моторов делалось все глуше, отступая куда-то далеко, сменяясь тишиной и теплом. К самолету подплыла яхта, на палубе которой стоял светловолосый мальчик. Он ловко перепрыгнул на крыло и уселся на нем, поболтал ногами, поставил рядом с собой яхту, уменьшившуюся до размеров модели, и улыбнулся фотографу, а может быть, и Клаусу. Самолет летел в чистом голубом небе, между рядами бесконечных сосен.
__________________________________________
1 Флаг ГДР с 1959 г. по 1990 г. (до воссоединения Германии) отличался от национального флага ФРГ только наличием герба в центре – циркуль и молот в обрамлении венка из колосьев пшеницы, перевитого лентой в цветах флага. На государственном флаге ФРГ – который поднимают в том числе в посольствах – в центре тоже герб: черный орел на золотом щите.
Новое здание посольства ГДР было открыто в 1984 г. на Ленинском проспекте, д. 95а, у перекрестка с ул. Академика Пилюгина; в конце 1980-х гг. слева от него, ближе к центру Москвы (если стоять лицом к фасаду) уже был жилой квартал, но перед ним и справа оставалось обширное открытое пространство, занятое газонами, а сзади – Воронцовский парк. Здание и территория выглядят так, как описано в фанфике; сосны там росли еще до того, как посольство построили. Сейчас в этом здании находится консульский отдел посольства ФРГ.
2 В округе Лихтенберг Восточного Берлина располагалась штаб-квартира Министерства государственной безопасности ГДР (разговорное сокращение Штази – Stasi, от Ministerium für Staatssicherheit).
3 События главы 14 «Императорский вальс» (тома 16 – 18), как и другие далее в тексте, где упоминается Австрия и ее города.
4 Визит Гельмута Коля в СССР, когда он впервые встретился с М.С. Горбачевым, состоялся 24 – 27 октября 1988 г.; о возможности этого визита заговорили в начале февраля того же года на встрече М.С. Горбачева с заместителем председателя партии «Христианско-демократический союз», премьер-министром земли Баден-Вюртемберг Л. Шпэтом, и изначально он намечался на май.
5 Герд Кёниг (1930 – 2009) – восточногерманский политик, партийный функционер и дипломат; последний посол ГДР в СССР в 1987 – 1990 гг.
6 Исаия 9:5.
7 Всю населенную часть Серебряного Бора, до самого берега Москвы-реки, пересекает Таманская улица, по которой с 1965 г. ходит троллейбус (с 2020 г. – электробус) № 21 до станции метро «Полежаевская» (это единственный общественный транспорт, проходящий по всей длине Таманской улицы – все другие доезжают только до автобусно-троллейбусного круга через одну остановку от ее начала); улица начинается от Хорошёвского моста, соединяющего Серебряный Бор с «континентом» и переходящего в проспект Маршала Жукова.
8 Посольство ФРГ со времени установления дипломатических отношений с СССР в 1956 г. по 1992 г. размещалось на Большой Грузинской улице в д. 17 («Особняк Горбуновых» 1897 г. постройки), рядом с Московским зоопарком. Улица разделяет старую и новую территории зоопарка; его официальный адрес – Большая Грузинская ул., д. 1.
9 Во время действия этого фанфика воссоединение Германии считалось весьма отдаленной перспективой; Г. Коль на встрече с М.С. Горбачевым в октябре 1988 г. сказал, что это «шанс, который может открыться через несколько поколений. <…> Конечно, речь идет о задаче не нашего поколения. Но мы должны идти в Европе на сближение. И, может быть, нашим внукам будет предоставлен тот шанс, о котором я говорил». Но уже 9 ноября следующего года пала Берлинская стена, а официально ГДР и Западный Берлин вошли в состав ФРГ 3 октября 1990 г.; этот день с тех пор отмечается как государственный праздник, День германского единства.
10 По-немецки «блудный сын» – «der verlorene Sohn»; при этом основное значение прилагательного «verloren» – «потерянный, утраченный, обреченный».
11 События главы 13 «Седьмая печать».
12 Андреас Майер-Ландрут (р. 1929 г., Таллинн, Эстония) – выдающийся дипломат ФРГ, по образованию историк-славист. Был одним из лучших экспертов МИД ФРГ по России; в 1971 – 1980 гг. возглавлял в нем отдел, ведавший отношениями с СССР и восточноевропейскими странами. Посол ФРГ в СССР в 1980 – 1983 и 1987 – 1989 гг. Всю жизнь увлекался верховой ездой; был вице-президентом Федерации конного спорта ФРГ в 1985 – 2001 гг.
13 «Терская походная» («То не тучи – грозовые облака…») – песня на слова А.А. Суркова композиторов братьев Покрасс, написана в 1936 г. В личном фаноне автора фанфика это любимая песня Полярного Медведя, который исполняет ее в манере народного артиста СССР Ю.И. Богатикова.
14 Современный комплекс посольства ФРГ – канцелярию и жилой городок на 120 квартир – на Мосфильмовской ул., д. 56 (перекресток с ул. Улофа Пальме) строили с 1982 по 1992 гг. Официальное открытие состоялось в октябре 1992 г., то есть уже после воссоединения Германии. Вдоль стены, окружающей территорию посольства, со стороны фасада действительно растут сосны.
15 Название «Беговая» (в честь Центрального Московского ипподрома) носят находящиеся неподалеку друг от друга железнодорожная платформа, улица и станция метро. При съезде с Краснопресненского путепровода в направлении ул. 1905 года (как везли Клауса) сзади остаются улица и станция метро в ее начале, справа – Ваганьковское кладбище, а за ним – железнодорожная платформа.
16 Это ул. Климашкина – она начинается от Большой Грузинской ул. и имеет сильное понижение там, где пересекается с Новопресненским переулком.
17 Anziehpuppe (нем.) – «кукла с приданым», кукла с набором одежды (особ. бумажная).
18 События глав 3 «Экспресс «Аллилуйя» и 4 «Veni vidi vici» («Пришел, увидел, победил»).
19 События сайд-стори «Интермиссия» (после главы 13 «Седьмая печать»).
20 День рождения Клауса в каноне не упоминается, но по информации от автора манги Аойке Ясуко он 15 мая.