Chapter Text
eins
Комментарий к eins
*в (скобках) перед главой чей POV
(Вальтер)
— Поезжайте в Швейцарию, Штирлиц, — Вальтер закрывает глаза, потому что смотреть на человека напротив просто не может. Касается. Ладони у Штирлица крупнее, Вальтер за его пальцы цепляется как за последнюю соломинку.
Он должен отпустить. Он даже сможет, он для себя всё решил ещё вчера. Только… Секунду. Чуть-чуть, пару секундочек. Шелленберг глубоко вдыхает и договаривает.
— Уезжайте, — и добавляет намного тише, так, что Штирлицу приходится наклониться к его лицу, чтобы услышать, — и никогда не возвращайтесь.
Вальтер не открывает глаз, он протянул небольшой свёрток: там поддельные документы и один билет, сначала до Берна, потом есть ещё один через Италию и до Ливии, дальше придётся самому вертеться, но Штирлиц — умный и изворотливый, он что-нибудь придумает. Шанс всего один. У Шелленберга вышло договориться всего на один. Что ж поделать, раз «его друзья», что английские, что шведские… Да какая разница, какие они. Документы и билеты были всего на одного.
Вальтер весь день думал и снова, и снова приходил к одному и тому же безумному ответу. Он хотел, чтобы Штирлиц выжил. Он идиот, раз ценой тому будет его собственная шкура.
Но Вальтер всё решил.
Вальтер отдает единственный шанс на спасение тому, кто значит для него слишком многое. Вальтер протягивает ему этот единственный шанс, вкладывает в чужие руки, раз Штирлиц свёрток сам не берёт. Вальтер цепляется за чужие пальцы. Чьи дрожат? Кажется, его самого. И Вальтер невыносимо долго держится за такую тёплую руку, намного больше, чем можно считать… чем угодно, кроме безумства.
Ладони у Штирлица крупнее его собственных.
Пальцы у Штирлица теплее его собственных.
Вальтер этот момент в памяти высекает. Он его согреет, он этот момент с собой унесёт в допросы, арест и, скорее всего, расстрел. А Штирлиц сейчас заберёт документы и билеты и уедет в Швейцарию. И никогда не вернётся, Вальтер его больше никогда не увидит. Последний шанс посмотреть, запомнить — но Вальтер не может заставить себя открыть глаза. Он только за пальцы цепляется, греется.
— Нет.
Шелленберг вздрагивает.
— Что, просите? — переспрашивает, ведь ему точно показалось.
— Нет, — точь-в-точь повторяет Штирлиц, но свою руку не вырывает. Только отталкивает свёрток, вкладывает его обратно в ладони Вальтера, а сверху накрывает обеими своими, большими.
— Н-но… — голос Вальтера предательски подводит. Для него в простом «нет» очень многое слышится. На взаимность он не рассчитывал из-за всей ситуации, в которой они оказались: у них не было времени. Но иногда ему казалось, что он ловил на себе взгляды, такие задумчивые взгляды, как часто смотрел Штирлиц и на других. Только на него, на Вальтера, казалось, он смотрел чуточку по-другому.
Казалось.
«Казалось»… Ибо насколько нужно ненавидеть человека, чтобы даже не взять из его рук единственный шанс на спасение? Ведь Штирлиц не был фанатиком, что отдал бы жизнь «за идею», когда судьба Рейха была решена. Когда союзники вот-вот войдут в Берлин. Штирлиц и психом не был, чтобы умереть за «просто так». О, нет. Он не хочет брать этот шанс из рук Вальтера.
— Если вы предлагаете то, что я думаю, вы предлагаете, бригадефюрер, — шепчет Штирлиц, а Вальтер так и не может открыть глаза. Только Штирлиц наклоняется так близко, что дыхание обжигает кожу. Чуть ниже скулы, ближе к уху. — Тогда, думаю, вы от моего предложения не откажетесь.
Что? Вот теперь Вальтер распахивает глаза и резко вскидывает голову. Он сталкивается взглядом с таким сосредоточенным, так близко.
— Возможно, он хуже, но у меня есть два билета, — одними губами договаривает Штирлиц.
zwei
(Всеволод)
— Он хуже, он хуже, — в который раз ужасается Вальтер, когда они остаются одни. Только он упрямо цепляется за ткань на спине куртки бывшего подчинённого, обнимает, не отпускает и льнёт всем телом. Со стороны: чтобы походило на его роль, мол, едва может ходить и сам не стоит.
И это Всеволод ему так и не рассказал, что он русский разведчик. И имени своего не назвал, впрочем, он своего настоящего имени столько лет не называл. Но Вальтер не знает и «Максима Исаева», чего уж там говорить о «Всеволоде Владимирове».
— Мухамед, — упрекает его Вальтер.
Пока им хватает этого, с третьей пары фальшивых документов. Про настоящее имя Шелленберг не спрашивает, пока Всеволод гадает, что ему ответит. Соврёт? Не сможет. Есть что-то во «врать человеку». Этому человеку, который пошёл за ним в никуда, этому человеку, который так и не знает его имени, этому человеку, который так и не знает, кто Всеволод на самом деле, который ровным счетом ничего про спутника не знает, который всё равно отдал бы Штирлицу единственный билет на спасение. Врать Вальтеру Всеволод больше не может физически и потому рад, что тот пока не спрашивает.
Кажется, Вальтер боится спросить. Или ответа боится, но, скорее, что их подслушают, и у них ничего не получится. План Штирлица и так трещит по швам, где только можно.
— Как ваша матушка? – спрашивают у Всеволода по-французски.
— Верит, — коротко отвечает он и кивает заглянувшему в их шатёр. — Спасибо.
Да-да, в Алжире они «Мухамед и-ещё-десяток-имён» и его смертельно больная умирающая матушка, которую молодой мужчина везёт в Мекку.
— Почему через Алжир? — иногда ужасается Вальтер.
Одними губами, говорить вслух он тоже явно опасается, как хорошо, что Всеволод понимает его и по глазам, по жестам, а уж когда тот так очевидно предлагает прочитать по губам — так тем более.
— Они верят, — шепотом, задевая губами чужое ухо, отвечает Всеволод. — Религия — опиум для народа, — рассеяно замечает он.
Бывший Штирлиц, погибший Шелленберг — Всеволод и сам в их удачу не верит. Все пошло не по плану в Италии, времени думать не осталось, вот Всеволод и закатал Вальтера с головы до пяток в паранджу и ударил в солнечное сплетение, чтобы тот истошно кашлял. «Умиравшего» сторонились, кашлял он похуже туберкулезного. Так и сели на пароход, а в алжирском порту их встречали новости, что начальника внешней разведки службы безопасности, бригадефюрера СС, Вальтера Шелленберга — убил советский диверсант. Адьютант увидел их, когда диверсант избавлялся от тела, но ни тела, ни диверсанта не нашли. Французские газеты приписывали, мол, искать не стали — других проблем навалом, погибает Германия. Англичане насмехались, итальянцы подозрительно проверяли всех, пересекавших границу.
В Алжире «Мухамеду» пришлось разораться. Мол, матушка смертельно больная, мол, хоть расстреляйте потом, но выполню её последнее желание, отвезу её в Мекку, она умрёт, хоть раз там побывав… И им поверили.
— … опиум для народа, — рассеяно бормочет Всеволод.
Вальтер кашляет пострашнее туберкулезного и кутается в паранджу.
drei
Комментарий к drei
Дописать главу, как только очухался от наркоза: ✅
Египет встречает двух советских инженеров. Марк Витальевич Барков, начальник делегации из двух человек, на свое имя не откликается и вообще неразговорчив. Его помощник, Андрей Андреевич Вишман, дружелюбно поясняет каждому, мол, нужно обращаться «товарищ Барков», а иначе, да, не откликается. Андрей Андреевич, вообще, разговорчивее не только из них двоих, но и всех, кого они встречают.
Вскоре «встречающие» понимают две вещи. Во-первых, главный в делегации как раз разговорчивый Вишман. Потому что каждый раз, когда кто-то пробует заговорить с его «начальником» и спрашивают что угодно, от «что вы думаете по поводу египетского машиностроения» вплоть до «какое блюдо подать на ужин» — товарищ Барков всегда молчит и посмотрит на своего «заместителя». Если тот кивнет, то кивнет и Барков. Если тот покачает головой — головой качает и Барков. А когда молчит, тоже молчит: так и не ладится любой разговор с советской делегацией.
Но «не ладится» — это уже третье, а второе — предельно простое. Андрей Андреевич Вишман, он же тайный председатель делегации, он же просто очень болтливый человек. Казалось бы, кладезь для расспросов, да только отвечает он не на тот вопрос, который ему задали — а на какой хочет.
Вот например,
— Товарищ Вишман, а что вы думаете о победе союзников в войне? Советская военная техника, должно быть-
— Техника? Замечательная у вас техника! — перебивает и как будто бы всегда искренне восхищается тот. — Как фрукты нарезаете, посмотрите, товарищ Барков, цветы из фруктов вырезали! Красота какая, вот это, я понимаю, техника повара!
Встречающие советскую делегацию из двух человек запишут две мысли: не заговаривать с Вишманом. Раз. Заговаривать с Барковым бесполезно, он ничего не решает. Два. Третью не запишут: переглянутся и все всё поймут.
«Идиоты, » будет написано на лицах египетских инженеров.
— Идиоты, — усмехнется одними губами Всеволод, опуская руку на плечо Вальтера и увлекая его на следующий корабль.
*** (Вальтер)
— Lieber Himmel, — причитает Вальтер, как только видит свои «следующие» документы. — Давай я лучше обратно в паранджу?
Штирлиц качает головой и мягко улыбается в ответ. Вальтер понятия не имеет, что он вообще творит. Что они творят. Что Штирлиц творит. Вальтер уже вообще очень мало в чем уверен, например, а точнее «а особенно» не напутал ли он чего. Когда Штирлиц предложил ему два билета, два поддельных паспорта. Два шанса на побег.
Который раз уже Шелленберг ловит себя на том, что пристально разглядывает мужчину рядом с собой? Может… не хочет думать, но, может, он ошибался. Может, он был для Штирлица настолько важным другом, что тот предложил эту авантюру? Может, то и не был вовсе шанс на спасение, и Штирлиц вел его прямиком в руки, ну, на кого бы там он ни работал. Ведь Вальтер давно догадывался, что Штирлиц — работает не только на благо Рейха.
У Штирлица широкие плечи и крепкие руки, на которые так хочется опереться. У Штирлица с каждым месяцем всё больше седины в волосах, что, в глазах Вальтера, его только красит. У Штирлица тяжелый подбородок и мужественный профиль, на который снова и снова смотрит Вальтер. Он про второй вариант думает мало, а вот про «спасти друга» всё больше. Потому что идёт уже июль 1945-го года, а Штирлиц не позволяет себе большего, чем обнять Вальтера. В разных ролях, в любых обстоятельствах.
Как «матушка Мухамеда» Вальтер цепляется за его руку и висит на плече. «Матушку» иногда несут на руках, так трепетно и бережно. «Матушку» целуют в щеку, скрытую паранджой, в макушку поверх проклятой ткани, целуют руку, несут на руках…
«Товарища Баркова» хлопают по плечу, подталкивают в спину, по-дружески обнимают, снова, и очень часто! , касаются плеча — Штирлиц вообще понимает, как действуют на Вальтера его случайные прикосновения? Может, для Штирлица они и случайные, он ведёт себя как с лучшим другом, но для Шелленберга они значат слишком многое.
И Вальтер третий месяц сомневается, что понял Штирлица верно. Может, когда Вальтер предложил обменять жизнь любимого на его собственную — Штирлиц всего лишь предложил спасти двух друзей? Лучших, но всё же.
Им через пару минут сходить с парохода в Египте. И Шелленберг уверен, пять человек с портфелями встречают именно их.
Поэтому Вальтер грубо дёргает Штирлица за плечо.
— Я не могу быть советским инженером, — он шипит, но так тихо, что голос для остальных заглушает гул парохода и разбивающиеся волны. — Я даже не говорю по-русски!
— Они тоже, — резонно парирует Штирлиц. Всё же Египет.
— А если они заговорят со мной по-русски?! — Не унимается Вальтер. Он не внемлет ни голосу своего разума, ни логике Штирлица. — Вы не говорите по… русски…
Вальтер не договаривает. О Боже. Он понимает всё. Сразу. Lieber Himmel, помоги ему.
Начинает осторожно, пробует почву.
— Я… догадывался. Несколько лет. — Жаль голос предает, поэтому Вальтер говорит исключительно коротко: так не слышно, что он едва держится. — Что вас завербовали. Потом что подослали, последние месяцы особенно, но… но советский? Советский разведчик, — Вальтер осекается, когда хочет обратиться по имени, путается он уже во всех именах Штирлица, а на языке последнее Мухамед, — Макс?
— Андрей, — никак не реагирует на всю эмоциональную тираду тот. Штирлиц просто раскрывает свои новые поддельные документы и показывает страницу Шелленбергу.
— Я не могу это прочитать, — упрямится Вальтер. Кириллица.
В ответ получает лишь выразительный взгляд и чуть приподнятые брови.
— Хорошо, могу, — вздыхает Вальтер и трет переносицу. Откуда только узнал, что Шелленберг?.. — Но. Скажите, пожалуйста, что мы хотя бы не в Союз направляемся!
Через Италию, Алжир и Египет, но кто ж их знает!
— Нет, на родине меня тоже расстреляют, — качает головой Штирлиц.
Пароход с громким сигналом пристает в порту.
Вальтера долго забавлять будет, как просто в голове Штирлица сочетаются «родина» и «расстреляют». Шелленберг бы давно променял такую родину на фантик, Штирлиц же остаётся верен и в бегах. Ну, хорошо хоть доносы не строчит, хотя кто ж его знает.
Вальтер тяжело вздыхает.
И снова.
Но всё же плетется за вдруг широко улыбающимся Штирлицем с парохода и на встречу делегации.
— …?
Шелленберг никогда ещё не был так близок к провалу. Но Вальтер поглядывает на Штирлица: тот кивает — а значит на вопрос, озвученный, будь он проклят, по-русски Вальтер кивает.
И так ещё много раз, нет, Штирлиц не переводит, в том нет необходимости. Вальтер банально копирует его жесты, не удосуживая словесным ответом.
… и как им только поверили?
Тем не менее, они со Штирлицем в обнимку едут дальше.