Work Text:
У этого мальчишки из первого класса средней школы – кудрявые зелёные волосы, дрожащая улыбка и нет причуды. За спиной годы издевательств, на теле и сердце шрамы, которые заживают быстро, но не исчезнут никогда. На его лице веснушки и недоверчивая радость, потому что ровесники, взрослые, сам мир – перестали быть злы к нему через неделю после становления среднеклассником, и, может, они наконец перестали видеть в нём всего лишь Деку? Может, они, наконец, снова увидели Мидорию Изуку?
У этого мальчишки из первого класса средней школы – кудрявые зеленые волосы, дрожащая улыбка и нет причуды. А ещё разорвано когтями горло, навечно застывшее в моменте, когда жизнь уже стекла с лоскутьев кожи, а кровь – не до конца. Несчастный случай, думают герои и медики, проверяя документы детского трупа. Нападение злодея. Мальчишка рванул спасать детсадовца, взятого в заложники. Крест в графе «причуда» в их глазах превращается в ярлык «самоубийца», и дело закрывают. Новости говорят: герои отлично справились со своей работой, как и всегда. Морг в отделении полиции возвращается к тишине, когда рыдающую мать мальчика выводят после процедуры опознания. Очередная поспешная точка в очередной истории, которую никто не успел прочитать.
А потом мальчик возвращается домой, когда солнце падает с неба, окрашивая его в золотой, и потешно извиняется, не замечая ужаса и неверия на лице любимой мамы. Его школьная форма такая же помятая и чуть запылённая, какой была обычно после совсем не весёлых школьных дней. Волосы так же растрёпанны. С языка так же бурно скатываются слова, воодушевлённые и радостные, полные жизни. Никакой крови на одежде, никакого страха от пережитого. Только рана, которую оставил злодей, пусто и голодно щерится обрывками плоти, выглядывает из-за ворота гакурана. Изуку словно не замечает её. Вьется вокруг матери, обеспокоенно заглядывает в глаза. Пытается выяснить, почему она плакала – это ведь не из-за него, правда?
Инко думает, что сошла с ума. Но она рада этому – её сын, её Изуку, весь мир для неё, и она не может отказаться от любви к своему ребёнку, даже если это призрак, злой дух или галлюцинация. Инко целует в лоб своего бедного, бедного мальчика, который не успел стать героем официально, но погиб как лучшие из них, и отправляет его спать.
— Уже поздно, милый. Не забудь, тебе ещё идти в школу завтра.
Инко улыбается, пока сын бежит в свою комнату, точно так же, как делал это все годы до, как делал это, пока был жив – и набирает номер единственного полицейского, который выразил ей искреннее сочувствие. Ей просто… просто нужно убедиться, хорошо? Простите ей эту последнюю слабость. Может, это внезапно проснувшаяся причуда. Может, когда она увидит Изуку утром, его рана исчезнет, и весь этот кошмар окажется забыт. Она правда хочет надеяться.
— Здравствуйте, детектив Тсукаучи. Это Мидория Инко… Да… Я звоню по поводу… По поводу Изуку. Когда можно будет, можно будет его забрать?
Она не говорит «Мой сын только что вернулся домой». Она не спрашивает «Его тело всё ещё там?». Она выслушивает, как усталый, но заботливый голос отвечает: «Наши врачи ещё занимаются им, но, думаю, вы сможете забрать его в течение пары дней» – и её мозг отключается. Прощание вежливое и машинальное, и всхлип без слёз срывается с губ в секундном прощании с рассудком. Потому что Мидория Инко плохая мать, она знает, и её сын заслуживал кого-то намного лучше. Но если он вернулся к ней, несмотря на свою смерть… Она, разумеется, примет его с распростёртыми объятиями.
И не важно, если всё это окажется жестокой иллюзией, созданной по велению её агонизирующего сердца.
***
Утром вся школа знает, что Мидория Изуку, беспричудный ученик первого класса средней школы и всеобщая груша для битья, мёртв. Большинству всё равно. Кто-то, подобрее, ужасается новости и собирается на учёбу в странном оцепенении – потому что как это? Ведь он был таким маленьким. Меньше и младше, чем большинство из них. Бакуго Кацуки отказывается верить в это дерьмо, пока сам не увидит парту чёртового задрота пустой. И даже если увидит, всё равно не поверит, и придёт под дверь к тёте Инко, благо у него, разумеется, отличная память, и он, блять, не забыл даже спустя столько лет дорогу до квартиры Деку.
Кацуки точно знает: задрот не мог умереть. Не только потому, что слова о самоубийстве – полная чушь! Нет, этот бесполезный кусок упрямства ни за что бы не сдался в своём тупом стремлении стать героем. Как бы он ни ненавидел этот факт, Кацуки обязан быть объективным на этот раз. И если одна часть репортажа ложная, значит, нельзя верить и остальным. Хотя, конечно, броситься на защиту какого-то сопляка звучит очень в духе Деку. Пытаться влезть в чужие проблемы, не решив собственные, с детского сада было его хобби.
Кацуки точно знает, что Деку не мог умереть потому, что этого просто не может быть. И как же чертовски приятно знать, что ты прав – думает Катсуки, замечая в воротах знакомые зелёные волосы и красные ботинки. Статисты вокруг странно смотрят на первоклассника, отходят с его пути, даже не шепчутся между собой – видимо потому, что они, идиоты, поверили новостям! В отличие от него, ха. Кацуки хватает пискнувшего Деку за лямку школьной сумки, останавливая грубым жестом, и ухмыляется с выражением «я был прав» и «я не беспокоился» в примерно равных пропорциях.
— Ха! А говорили, что ты подох, тупой задрот!
Триумфальная ухмылка застывает на губах Кацуки, когда Деку поворачивается. Его гакуран аккуратный и чистый. Он приводит его в порядок каждый вечер, чтобы на следующий вновь прийти домой потрёпанным. Его улыбка всё такая же дрожащая, но упрямая, разве что, на этот раз, немного более жалобная – возможно, из-за его слов. И глаза, зелёные блестящие глаза, напуганные, но радостные, потому что Кацуки подошел первым, заговорил первым, такие же яркие, как обычно. Только из-за ворота, на всё горло, рваная рана, глубокая и уродливая, и среди красноватых ошмётков мяса, распахнувшихся, как чья-то пасть, что-то едва белеет. Кацуки смотрит и отказывается понимать. Его, кажется, сейчас стошнит. Поэтому люди так смотрели на Деку? Не потому, что новости оказались ложью, а потому… что они оказались правдой?
— Э-это твоя новая шутка, Каччан? Прости, н-но она не очень смешная!
Кацуки думает: «Вот же блядство» – и молча проходит мимо, задевая Деку плечом. Оно такое же мягкое и теплое, как обычно. Его голос такой же мягкий и теплый, как обычно. Но Деку – Деку больше не был обычным. И Кацуки уверен, что с ним всё в порядке, что это не галлюцинация. Значит, проблема снова в задроте. Снова он думает о Деку одно, а всё оборачивается совсем иначе. Как было с их причудами. Как стало с его твёрдой уверенностью, что Деку всегда будет рядом, раздражающим напоминанием о том, что не всё идёт по его идеальному плану достижения лучшего будущего.
Как долго призраки задерживаются на этом свете после смерти? Ему нужно будет провести исследование после уроков.
***
Тсукаучи Наомаса сидит на уютной кухне маленькой квартирки Мидорий, держит в руках чашку и не может ничем себе помочь – пялится на мальчика напротив, смущённо краснеющего ушами и щеками от такого пристального внимания. Его труп детектив видел прошлым вечером. И сегодня утром тоже – спустился лично убедиться в том, что судмеды закончили оформлять бедного ребёнка, до трагедии которого, почему-то, никому не было дела. А сейчас Мидория Изуку, двенадцать лет, причуда отсутствует, сидит с ним за одним столом, ест свежий кацудон, приготовленный его матерью, и совсем ничего не помнит о своей смерти.
Очищенная от крови и лишней плоти рана на его горле торжественным галстуком выделяется, не скрываемая воротом свободной домашней футболки с нелепой надписью «пижама». Тсукаучи делает глоток невероятно вкусного, уже немного остывшего, чая, и отстранённо думает: с этим миром что-то глубоко не так. Потому что добрые дети, которые мечтают стать героями, умирают вот так случайно и несправедливо. Потому что после они возвращаются, став чем-то иным.
— Прости за то, что так настаиваю, Мидория-кун, но ты уверен, что ничего не помнишь о вчерашнем вечере? Для следствия важна любая информация.
Он не лжёт – просто опускает, что речь идёт не о злодее, который уже за решёткой, а о самом мальчике. Его тело в полицейском морге, но и здесь, на маленькой кухне, сидит настоящий живой ребёнок. Он моргает, дышит, у него есть пульс, и зрачки реагируют на свет так, как должны. Просто рана, забравшая его жизнь, на месте, и она должна доставлять неудобства, но очевидно этого не делает. Когда Изуку ест, Тсукаучи не может не ожидать, что куски пережёванной свиной котлеты вывалятся через дыру. Особенно когда кудрявая голова так старательно и виновато трясётся в отрицании.
— Н-нет, детектив, совсем. Только как вышел из школы, услышал звуки нападения какого-то злодея, а п-потом очнулся в другом месте, очень поздно. Мама наверняка в-волновалась, поэтому я побежал домой.
Детектив кивает. Причуда в его голове мелодично звенит: «Правда» – на каждое слово, но мозг всё ещё отказывается принимать информацию. Тсукаучи улыбается ребёнку как может искренне.
— Ты можешь вспомнить, что это была за улица?
Изуку задумывается. По его живому лицу видно, как он старается, как тяжело даётся эта попытка найти в своей памяти нужные данные. У Тсукаучи немного болит сердце. Страшно смотреть на тело человека, которого знал лично. Но понимает ли кто-то, кроме него, каково это: узнавать лично человека, чьему мертвому телу пытался обеспечить подобающее отношение несколько часов назад?
— Я… Я думаю, это был район Минато, 12-73? Н-ну, я довольно уверен в районе и номере дома, но не в б-блоке, простите…
Адрес верный. Именно там, по отчётам, он умер. Это обязано что-то значить. Тсукаучи откладывает этот факт на потом, потому что…
У Изуку зелёные глаза. Умные и сосредоточенные, немного обращённые в себя, когда он вспоминает. На несколько секунд даже пропадает заикание – и голос не скачет, мягкий, уверенный, совсем немного вопросительный. Затем, с движением ресниц, на это маленькое круглое лицо вновь наползает вина за, кажется, само его существование, и Тсукаучи упускает момент для одобрительного кивка, поражённый мыслью о том, как сильно принижали этого ребёнка за то, что от него не зависело. Поэтому Изуку начинает оправдываться.
— Я довольно хорошо з-знаю город, на самом деле, п-потому что часто гуляю, ч-чтобы посмотреть на разных героев з-за работой, просто в, в тот раз, ну, вечером, я имею в виду, я слишком в-волновался из-за времени, и у м-меня немного болела г-голова, поэтому я у-уделял не так много внимания…
— Всё в порядке, Мидория-кун. Ты молодец уже потому, что запомнил так много, это очень хорошо для твоего возраста. Тебе нравятся герои, да?
Если не опускать глаза слишком низко, этот мальчик – само очарование. Тсукаучи не может сопротивляться болезненному расположению, зарождающемуся в его сердце на месте тлеющего праведным гневом сожаления. Он видит, как Мидория Инко смотрит на них из-за своей чашки. Её взгляд, направленный на сына, полон любви настолько же нежной, насколько решительной. Но когда она смотрит на детектива, постороннего им человека, её глаза лучатся мягким пониманием. Изуку бормочет, постепенно увеличивая свою громкость, и Тсукаучи думает: «Этот мальчик мог бы многого добиться» – перед тем, как его пронзает неожиданной, но такой правильной мыслью.
«Почему мог бы?»
Когда Изуку убегает к себе, делать уроки, Тсукаучи остаётся наедине с его матерью. Смутная идея, безумная в своей наглости, вертится где-то на корне языка, ещё не готовая облечься в слова.
— Знаете, когда Изуку пришел домой вчера вечером, я подумала, что сошла с ума.
У Мидории Инко ласковые руки, подливающие ему ещё чая, и неожиданно твёрдый голос. Тсукаучи смотрит на неё, не отводя глаз, потому что чувствует – незримая нить повисает в воздухе между ними. Связывает накрепко, намертво. Как соучастников преступления, за исключением того, что они не собираются нарушать закон.
— Но потом мне позвонили из школы. Сказали, что Изуку пришел. Что он ничего не знает о вчерашних новостях, и совсем не понимает, когда его спрашивают про эту рану. Он… его вижу не только я, понимаете? Он на самом деле здесь. Он ещё может вырасти. Добиться всего, о чём мечтал. Я никогда… не была достаточно поддерживающей для него. Достаточно сильной. Но теперь я буду, детектив. Вы понимаете?
Тсукаучи понимает. Эти зелёные глаза такие же, как у маленького Изуку. Мягкие и округлые, твёрже стали. На долю секунды перед его мысленным взглядом встаёт лицо Яги, моложе, до его страшной травмы, до того, как боли в нём стало столько, что ещё немного – и сломается. Тсукаучи медленно кивает.
—...Я сделаю, что смогу, Мидория-сан. Но мы не знаем, что произошло, поэтому придётся вести наблюдение. Могу я нагло записаться в друзья вашей семьи? Вы делаете восхитительный чай.
Мидория Инко улыбается, ямочки на её щеках абсолютно очаровательны, и ничто не указывает на то, как секунды назад эта нежная женщина угрожала детективу полиции. Мороки с телом будет очень много. Им придётся провести похороны, потому что труп не исчезнет сам по себе, но… Ведь ребёнок здесь, верно? И он в порядке. Кто знает, может, произошедшее – результат злой шутки кого-то с подходящей причудой. Никто не станет расследовать это. И Тсукаучи неприятно признавать, но то, насколько невидимками оказываются беспричудные в обществе, может сыграть им на руку. Вот только…
— Но стоит придумать что-нибудь для его шеи. Не думаю, что оно куда-нибудь исчезнет.
Кажется, он только что оказался в сговоре с весьма опасной любящей матерью.
***
— Ты можешь стать героем.
Хрупкий и измученный, Яги чувствует, как в его горле бурлит дурная кровь, но не может перестать улыбаться. Мальчик перед ним, плачущий с широко распахнутыми глазами, напоминает умирающему Символу мира, что такое быть героем на самом деле. Он задыхается перед ним, открывает и закрывает рот, как маленький карп, и его губы расплываются в широкой ответной улыбке. Да, думает Яги, он станет отличным преемником.
— Я вижу, ты в неплохой форме, но этого недостаточно! Завтра утром приходи на пляж Дагоба. Я расскажу тебе кое-что важное, юный Мидория, а затем мы займёмся твоей тренировкой!
Подросток энергично кивает, нетерпеливо поправляя ворот своей высокой черной водолазки, и потешно кланяется на прощание. Жёлтый рюкзак едва не бьётся о кудрявый затылок от силы инерции. Яги хохочет, и они расходятся. А утром начинается тяжелая работа. Для них обоих.
— Мой мальчик, ты точно в порядке?..
Прогресс юного Мидории поразителен. Он упрям, старателен и не берется за всё подряд. К моменту, когда Яги прибыл на пляж, немного беспокоясь из-за своего опоздания, мальчик уже обошёл приличную часть свалки и составил план уборки в своём блокноте. Он внимательно слушает все инструкции, задаёт умные вопросы, некоторые из которых вводят в ступор и самого Яги, и работает, работает, работает. С той же скоростью, с какой мышцы на угловатом подростковом теле крепнут, становится сильнее привязанность в старом сердце Тошинори. Смотреть на юного Мидорию… оказывается вдохновляюще. Слушать его интересно. Отвечать ему – важно. Яги размышляет: Нана чувствовала себя так же, когда учила его? – и понимает. Ах, он полностью готов усыновить этого ребёнка вне зависимости от обстоятельств. Ему не нужно дожидаться очистки пляжа, чтобы принять это знание, поселившееся за его рёбрами и, кажется, почти смягчающее постоянную боль в роковой ране.
Всего лишь самообман, конечно. Но какой же приятный.
— Съешь это!
Свой волос Яги отдаёт с гордостью за чужие достижения: у них даже есть немного времени поработать над причудой до вступительных экзаменов в UA. Юный Мидория, Изуку, немного морщится, когда глотает золотистую прядь, но мужественно справляется и с этим испытанием. Яги знает: он ни за что не оставит своего преемника теперь. Он последует за ним куда угодно, чтобы защитить и помочь во всём, что только будет нужно. И даже не прими мальчик Один за Всех, Яги не уверен, что не сохранил бы их наставническо-ученические отношения. Он не знал, что может быть таким предвзятым, пока не познакомился с Девятым.
Что-то в груди Яги обрывается, когда во время тренировки причуды вечная водолазка Изуку разлетается лоскутами, не выдерживая силы Одного за Всех, и огромная, несовместимая с жизнью, рана обнаруживается на юношеской шее. Она выглядит свежей. Полученной вчера или сегодня. Но чистой и совсем не воспалённой. Всё ещё, очевидно, смертельной. Кажется, Яги смотрит на неё слишком долго, потому что воодушевлённо щебечущий Изуку затихает, не получая ожидаемой реакции.
— Всемогущий?
Яги открывает рот, но не может издать ни звука. Что-то здесь неправильно, очень, очень неправильно, и его мозг не может это осмыслить. На лице юного Мидории замешательство сменяется догадкой, и он закрывает горло ладонью. Тогда Яги, наконец, может моргнуть и отвести от неё взгляд.
— Я не знаю, что это. Люди постоянно смотрели на мою шею, поэтому мама купила мне много водолазок, чтобы закрывать её. Что-то не так, Всемогущий?
То, что мальчик не знает, или то, что сам Яги не уверен, что хочет знать – любая деталь этого момента выглядит жутко нелепой. Поэтому он медленно качает головой, успокаивающе улыбается своему ребёнку и говорит:
— Вовсе нет, юный Мидория! Знаешь, стоило давно подумать об этом, но, наверное, мне следует познакомиться с твоей семьей? В конце концов, теперь, когда ты мой преемник, и я отвечаю за тебя…
Изуку начинает светиться от радости, в буквальном смысле: зелёные молнии причуды пробегают по его коже секундным отблеском. Яги смущённо улыбается и протягивает пакет с запасной одеждой, который им не доводилось использовать раньше.
Ужин на маленькой кухне Мидорий приводит к одной неожиданной встрече и нескольким невероятно болезненным открытиям. И, ещё, парочке хороших новостей. Теперь, когда он в сговоре с Инко-сан и Наомасой… Похоже, Яги официально принят в семью Изуку.
***
Шота смотрит на детей перед ним, чувствуя, каким же сложным будет этот год. Его новый класс полон подростков с сильными, яркими причудами, а они всегда идут в комплекте с большим самомнением. Точнее, почти всегда. Потому что его новый класс, самые сильные и многообещающие по результатам экзамена ребята, слишком тихий. Тодороки Шото, рекомендованный ученик, больше похож на злую морозилку, чем на человека. Яойоройзу Момо, рекомендованная ученица, деликатная, но выказывает признаки сильной тревожности. Бакуго Кацуки, первое место на практическом вступительном экзамене, угрюмый и недоверчивый, как свернувшийся ёж, с нездоровым количеством подавляемой агрессии и странными взглядами в сторону одного из одноклассников. Мидория Изуку, второе место на практическом экзамене, тот самый парень, на которого не перестаёт коситься Бакуго – и это единственное, что его выделяет, кроме хорошо освоенной причуды усиления.
— Тот, кто займёт последнее место, будет исключён.
Он не отправляет домой никого из них. Шота думает, что с этим набором вполне можно работать. У всех них есть потенциал. Но на пути домой, недалеко от ворот школы, голос Бакуго Кацуки врезается в его уши нежелательной встречей, и это крик, и злость, и что-то, похожее на отчаянный страх или грусть, и Шота вздыхает – потому что его рабочий день уже закончен. И Шота поворачивает на звук, потому что это, теперь, его ученик. Его ответственность.
— Почему ты всё ещё здесь! Когда ты, наконец, оставишь меня в покое! Грёбаный призрак, ты не упокоишься, пока не заберешь всё, к чему я стремился? Это твоя месть?
Учеников оказывается двое. Бакуго напирает на Мидорию, прижимая его к стене, и зелёные глаза вот-вот превратятся в водопады, а ворот школьной формы трещит от хватки. Кажется, ткань даже немного тлеет – показанный утром контроль над причудой оказался не таким уж идеальным. Всё происходящее очень похоже на травлю, старую и привычную, потому что на лице Мидории обречённость смешивается с болью, и смирением, и совсем немного – усталостью. Дети не замечают его, разумеется, поэтому Шота может услышать дрожащий, но твёрдый ответ.
— Я-я не понимаю, о чем ты говоришь, Каччан. Мне не нужно первое место! Ты ведь з-знаешь! Я всегда х-хотел просто спасать людей с улыбкой, как Все-
— НЕ СМЕЙ ЛГАТЬ! – Мидория вздрагивает, когда рёв отражается от стен, и Шота почти дёргается тоже. Он понимает, что должен вмешаться, поэтому делает шаг. Бакуго по-прежнему не видит его. Мидория – да, и в его глазах просьба. Почему-то, не о спасении.
— Не говори так! Ты, блять, не Изуку, так что не смей-
— Бакуго. Неподобающее поведение за пределами академии также может послужить поводом для отчисления. Травля относится к неподобающему поведению.
Мальчишка разворачивается стремительно, мгновенно отпуская чужую форму. Шота смотрит в красные глаза и понимает: не от страха. Бакуго на грани слëз, и он зол, что им помешали. Ни капли вины. Мидория за его спиной активно трясёт головой, словно пытается сказать: всё в порядке. Я не жертва. Это всё выглядит странно и неправильно, и впечатление становится только сильнее, когда Бакуго агрессивно вытирает слёзы и почти шипит на него.
— Вы ничего не понимаете.
А потом он уходит. Словно Шота забудет о том, что видел, из-за странной шаблонной фразы, брошенной с явным «пошел нахрен» посылом. Намного хуже то, как Мидория тратит ещё десять минут на убеждения и мольбы не устраивать своему хулигану неприятностей. То, как Шота поддается этим уговорам – нонсенс.
Провожая взглядом уже второго ребенка, он тяжело вздыхает и признаёт: остаться в стороне не получится. Не понимает, да? Что же. Тогда он разберётся.
***
— Ты мёртв, Мидория. Ты умер, когда тебе было двенадцать.
Изуку смотрит на Айзаву с чувством глубокого предательства в сердце и, он уверен, на лице тоже. Эта жестокая шутка, которую он не слышал с той самой странной недели в первом классе средней школы, должна была остаться в прошлом вместе с прочими издевательствами над жалким беспричудным Деку. Точно не звучать вновь изо рта учителя, которым Изуку так восхищается, которому хотел довериться, несмотря на скверный характер и сомнительные методы преподавания.
Но вот этот восхитительный герой смотрит на его лицо своим красным от недосыпа взглядом, серьёзный и что-то ищущий, наблюдающий так, словно Изуку не студент, а злодей на допросе. Не зная, что ответить, он делает то же, что делал всегда – натянуто смеётся, совсем не чувствуя на то желания, и дрожаще улыбается, пытаясь не заплакать.
— Вы… П-пытаетесь так пошутить, сенсей? Или это ваша новая ловушка? Пр… Простите, но я не понимаю…
От того, что Айзава цыкает с явным раздражением, Изуку рефлекторно вздрагивает и втягивает голову в плечи. Ему грустно и страшно, и хочется сбежать, но они одни в классной комнате, и справиться с самим Сотриголовой кажется невозможным. Особенно потому, что ноги Изуку дрожат, а разум в полном хаосе. Он нервно одёргивает повыше ворот своей водолазки, одна из многих вредных привычек, и этот жест привлекает внимание Айзавы.
Учитель, наконец, моргает, но после его лицо становится только более хмурым. Он не приближается, и это вызывает у Изуку трусливую радость – хотя неловкость всё ещё обвивает его горло жесткой нитью, заставляет его чесаться, лишает голоса.
— Почему ты постоянно носишь вещи с высоким горлом?
На это Изуку отвечает быстро, выработанный за последние годы рефлекс срабатывает едва ли не так же быстро, как его реакция на упоминание Всемогущего.
— Люди странно смотрят на мою шею, так что мама купила мне много такой одежды.
Только после того, как Изуку без запинки проговаривает заученную фразу, он подозрительно щурится в сторону Айзавы и, словно защищаясь, закрывает шею от чужого взгляда ещё и ладонью. Упоминание этой странности в контексте нынешнего разговора вызывает очень неприятное чувство где-то под рёбрами. Почему он спрашивает? Почему Всемогущий спрашивал это? Почему даже мама и офицер Тсукаучи иногда странно смотрят, когда думают, что он не видит?
Изуку чувствует себя так, словно его атакуют, и не может не вспомнить свою прежнюю привычку защищаться тихо и скромно, с чувством вины за само своё существование, одной лишь закрытой позой и крепкой хваткой на своей же одежде. Ему не приходилось делать это ни с кем, кроме Каччана, со времён средней школы.
Айзава молчит до нервирующего долго, смотрит не моргая, словно хочет пролезть в его голову. А потом поднимает папку, которая лежала на его столе всё это время, и протягивает её Изуку с мрачным, коротким приказом – слово звучит как приговор.
— Читай.
Конечно, Изуку не может сопротивляться.
Его пальцы немного дрожат, когда он берёт самую обычную канцелярскую папку. Она почти ничего не весит, кажется бессмысленно пустой, но стоит открыть её, как в глаза бросаются фотографии. Изображения отпечатываются в сознании Изуку, выжженные, пульсирующие страхом и болью. Сначала он видит переулок, смутно ему знакомый. Медленно прогружаясь, его мозг осознаёт опечатанное место преступления. Кровь на стене здания и асфальте, яркие оградительные ленты. Там, на земле, лежит тело, изломанное, слишком маленькое, но Изуку пялится на него, не узнавая, пока Айзава молча не сдвигает фотографию, показывая следующую за ней.
Ту, где крупным планом снято лицо Изуку, каким оно было лет в двенадцать. Вот только его глаза слишком пустые, даже в сравнении с его худшими временами, и кожа слишком бледная, и веснушки слишком яркие на этом фоне. И его подбородок и школьная форма измазаны в крови, больше всего – в районе воротника. Испорченного, словно разодранного когтями дикого животного. И это выглядит неправильным, потому что Изуку видит среди всего этого лишь свою целую шею, слишком чистую для такого количества крови вокруг.
Он чувствует, что слёзы текут по его щекам, знает, что выглядит жалко, но всё равно пытается улыбнуться, защищая своё трещащее по швам сознание. В его голове полный бардак. Вещи не сходятся, а белый шум в ушах нарастает. Его голос ломается скрипучей улыбкой.
— Э-это очень нелепый фотошоп, сенсей. Зачем вы сделали его?
Но Айзава смотрит на него странным взглядом, не злым и не презрительным, просто, почему-то, очень усталым.
— Это не монтаж. Это файл по твоему делу из полицейского участка. Пришлось постараться, чтобы его найти. Дела о беспричудных хранят слишком халатно. Хотя, поэтому я и смог его забрать.
Сердце Изуку подскакивает в горло и тут же падает обратно, вызывая сильнейшую тошноту. В ушах звонкое эхо чего-то лопнувшего. Возможно, это была ниточка его надежды на хорошее будущее в качестве героя. Поэтому Сотриголова издевается над ним сейчас? Потому что он узнал, что Изуку беспричудный, и теперь не считает достойным учиться здесь? Но это не должно быть правдой. Айзава не такой. Не может быть таким.
Тогда зачем он делает всё это?
— Похоже, ты не видишь этого. Не только в жизни, но и на фотографиях.
Изуку дергается, когда снова слышит голос учителя, и смотрит на него загнанным взглядом. Его сознание слишком истощено скачками этого разговора, и мысли совсем отказываются быть связными. Ни одна из тренировок Всемогущего не готовила его к такому. Ни один из уроков жизни от офицера Тсукаучи тоже. Изуку хочет вышвырнуть чёртову папку куда подальше, уйти домой, лечь спать и проснуться с осознанием, что весь этот нелепый, ужасающий разговор не более, чем кошмар.
Он не успевает поддаться своим навязчивым мыслям, потому что Сотриголова забирает папку, с глухим хлопком закрывает её и убирает обратно к стопке учебных материалов, среди которых прятал изначально.
— Я не собираюсь тебя отчислять. Или спрашивать что-то. Меня не волнуют секреты, которые ты прячешь, пока они не вредят тебе или окружающим, проблемный ребёнок.
Раздражение, которое Айзава старательно пытается задавить в своём голосе, не направлено на Изуку – он чувствует это так же ясно, как заполошное биение своего сердца. Да, его классный руководитель любит словесные ловушки, любит водить детей за нос, а потом смеяться над их вытянутыми лицами – но никогда не лжёт им. Поэтому Изуку поднимает взгляд, кожа на щеках отвлекает тянущим ощущением там, где пролились слёзы.
Он всё ещё защищается, ему всё ещё больно, но Изуку хочет верить своему учителю. Даже когда тот беспричинно, внезапно жесток.
— Но когда ты сам не знаешь о своём состоянии – это уже моё дело.
И желание понять, о чём говорит Айзава, смешивается с густым, ржавым страхом, отнимая у Изуку голос. Он открывает рот, неспособный сказать и слова, а затем закусывает губу до боли, до крови, чтобы прийти в себя. Это плохой способ, Изуку знает. Но единственный, что работает безотказно.
— Я… О чём, что именно вы имеете ввиду? Эту… ерунду про мою смерть? Но я ведь жив. Я стою здесь, и постоянно проходил медосмотры, и, и даже Исцеляющая Девочка ничего никогда не говорила-
Изуку бормочет, его голос приливной волной набирает силу, и громкость, и отчаяние, потому что вслух повторять все эти страшные слова, которые так хотелось забыть, ужасно отвратительно, и его тошнит, и он давится собственным бессилием, но решительность искрится в мокрых от слёз и страха глазах, отражаясь во взгляде Айзавы. Когда Изуку замолкает, чтобы глотнуть немного воздуха, его перебивают.
— Я расскажу всё, что узнал. Но нам нужно сходить в одно место. Прямо сейчас.
Конечно же, Изуку следует за своим учителем.
Конечно же, он не ожидает увидеть свою могилу в конце их пути.
На этом кладбище Изуку уже бывал, очень-очень давно. Папа привёл его познакомиться со своими родителями, которые не застали рождение внука. И теперь он снова стоит здесь, перед семейным памятником Мидорий, очень ухоженным и с цветами, не успевшими высохнуть до конца, а на нём – его имя.
— Когда тебе было двенадцать, ты попытался спасти ребёнка от злодея с причудой трансформации. У тебя получилось. Но тот злодей ранил тебя прямо перед прибытием героев. Когда приехали скорая и полиция, ты был уже мёртв. Тебе разорвали горло звериными когтями, от боли ты, вероятно, потерял сознание и в итоге истек кровью. Из-за статуса беспричудного всё это списали на самоубийство и забросили дело.
Слушать это невыносимо. Сухой голос Айзавы безжалостно бьёт по ушам, от имени на каменном столбе не получается отвести взгляд. В голове Изуку пусто-пусто, не осталось ни мыслей, ни слёз, и только болезненная пульсация, кажется, сейчас заставит взорваться его не способный справиться мозг.
— Твоя мать приходила на опознание тела. Все документы сохранились в файле, который ты видел. Я также нашёл копии документов о кремации и церемонии захоронения. Кто-то очень старался спрятать всё это, поэтому сначала я решил, что ты можешь быть злодеем, укравшим личность погибшего ребёнка.
Изуку хочет сказать, что это не так. Хочет снова расплакаться, вытошниться, хоть как-то избавиться от мерзкого ощущения в своем желудке – а потом умолять Айзаву прекратить. Но его тело не двигается.
— Но это, очевидно, полная чушь, и твоя реакция это подтверждает.
С тяжестью, которую он не чувствовал и во время тренировок на пляже Дагоба, Изуку медленно моргает перед тем, как наконец посмотреть на своего учителя. Тот выглядит так буднично. Всё ещё в своём костюме героя, сутулящийся и уставший. Смотрит прямо в глаза Изуку, словно ничего из происходящего не имеет значения.
Но оно имеет значение.
Потому что тяжело осознать свою смерть, когда ты стоишь здесь, живой, до недавнего времени – абсолютно счастливый. Когда это имеет так много смысла теперь, когда ты знаешь.
Изуку снова смотрит на своё аккуратно вырезанное имя. Его голос ровный, но слишком пустой, чтобы быть спокойным. И слишком тихий, хотя это – не проблема. Здесь нет никого, кроме них двоих. Полная тишина.
— …Когда я был в первом классе средней школы, к нам в первый раз пришёл детектив полиции. Он спрашивал меня о нападении злодея, в котором я участвовал, но я совсем этого не помнил. А я хорошо помню такие вещи, всегда. После этого он часто к нам приходил, мама сказала, они подружились. Но они все вели себя странно, с того дня. Не только из-за моей шеи. Мама стала… другой. Она не хотела, чтобы я стал героем, знаете, но после этого стала поддерживать во всём. Пыталась исполнить все мои желания. И… и в школе всё стало по-другому. И с Каччаном.
Его рука, тяжелая, чужая, тянется к закрытому водолазкой горлу. Непослушные пальцы оттягивают ворот, обнажая рваную рану, по-прежнему слишком яркую, спустя столько лет. Изуку замирает, не смея её коснуться, не понимая, есть ли там что-то на самом деле. Хочет ли он проверять сейчас.
— Он стал называть меня призраком, и это было неприятно, но потом он перестал обращать на меня внимание вообще, и даже учителя меня сторонились, и мы решили… мы в итоге поменяли школу, хотя это было неудобно, и сложно, и я не слишком этого хотел. Но мама сменила ещё и квартиру, потому что люди в нашем районе тоже вели себя странно, но я просто думал, что это очередная стадия их отношения к моей… моей беспричудности.
Горечь слов и поднимающейся по горлу желчи заставляет Изуку сглотнуть, прерваться в своем привычном бормотании. То ли размышление вслух, то ли исповедь – Айзава рядом молчит, и его присутствие совсем не ощущается, но Изуку знает, что учитель не ушел. Не мог уйти после того, как привёл его сюда.
— И я думал, что это шутка, когда все говорили, что я должен быть мертв. Это же нормально, то есть, конечно, нет, но я имею в виду, что это обычно для таких, как я. Для беспричудных. До этого мне никто не говорил прямо, но, знаете, это всегда было видно? По их лицам? Глазам? И я никогда не ждал, что они начнут говорить вслух, но знал, что однажды так будет. И это было странно, когда они начали, а потом вдруг… просто перестали? Я тогда решил, что, может, они поняли свою ошибку, что так нельзя обращаться, ни с кем, совсем. Но быстро понял, что всё не так. Просто не понял, что именно.
Запинка в речи – фантомной болью откликается в теле. У Изуку всего лишь заплелись язык и мысли, но он чувствует себя так, словно во время пробежки наткнулся на камень и улетел вперёд головой. Не успев сгруппироваться и, для пущей приятности ситуации, прикусив щёку. Его взгляд, мокрый и побитый, с трудом отрывается от надгробия – находит Айзаву безошибочно, смотрит насквозь. Доли секунды, с движением липких ресниц фокус возвращается. Теперь в нём вопрос, и сомнение, и усталость, – и обманчивое спокойствие вуалью оборачивает все остальные эмоции, прячет за собой бьющий из глубины зрачков свет. Ещё немного – погасит.
— Почему вы решили мне рассказать?
Взрослое лицо мало отличается от камня перед ними. Изуку старается найти в его отстранённом холоде чувство надёжности. Защищённости. Хоть чего-то, что поможет ему не рассыпаться прахом ещё раз – здесь и сейчас. Изуку не находит, и его нижняя губа дрожит, когда он резко отворачивается. Иррациональная обида душит, злость колет своими когтями его рёбра, предлагая, зовя, настаивая.
Вместо ответа Айзава задаёт собственный вопрос.
— Теперь ты понимаешь, почему Бакуго называл тебя призраком?
Словно они на уроке, и учитель снова бросил в них задачку с подвохом, как любит это делать, а когда никто не смог ответить правильно – посвятил весь урок смежным темам, чтобы под конец спросить снова, и на этот раз действительно ожидать правильного ответа. Изуку слишком отвлечён нарастающим его ушах гулом. Голоса шепчут, их слова, которые он не может разобрать, отравляют разум. Тяжёлая рука на плече ощущается гарпуном, проткнувшим насквозь, вытянувшим на сушу – Изуку снова может дышать. Даже если истекает кровью – только сильнее.
— …Нет, учитель.
Он давится словами. Чувствует их горечь в своём горле, и чувства лгут ему, ржавая тень кровавых пузырей – приправой на самый корень языка. Изуку не помнит, чтобы он умирал, Изуку не помнит, как он умирал. Но фотографии, которые ему показали, стоят перед глазами, и детали на них проявляются, как на плёнке, и мозг достраивает события слишком достоверно теперь, когда им обоим известно – это действительно произошло.
Айзава не убирает свою руку, и в этом жесте не то чтобы поддержка – скорее контроль. Над ситуацией, над бушующими эмоциями Изуку.
— Похоже, он считает тебя злым духом, который его преследует, чтобы отомстить.
Абсурдные слова звучат так неправильно, когда их говорит Айзава. Самый рациональный человек, которого Изуку когда-либо встречал, как ни в чём ни бывало называет его призраком, и смысла в этих словах настолько мало, что сознание резко проясняется. На лице не остаётся ничего, кроме чистейшего удивления, а голос даёт петуха – громкий вопрос неприятно режет собственный слух.
— За что мне ему мстить??
Спокойное лицо учителя почти не меняется, но Изуку явно видит чужой скепсис. Это поведение, абсолютно обычное, окончательно заземляет его, и воздух снова поступает в лёгкие, и голоса затихают, уходят вместе с неясным звоном в ушах.
— Откуда мне знать?
Нервный смешок вырывается сам собой. И правда, откуда? Учитель многое выяснил о его прошлом, но никто не поймет, что именно связывает их с Каччаном. Взгляд возвращается к могиле, но прежних эмоций в нём уже не найти. Только припыленная усталостью растерянность прячется под мокрыми ресницами на несколько секунд перед тем, как на красное лицо возвращается решимость.
— …Вы же не думали на самом деле, что я настоящий призрак? Правда?
Изуку уже знает ответ. Ни секунды в нём не сомневается. И поэтому хочет услышать его ещё сильнее. Надеется – приземленность Айзавы убедит и его самого.
— Я не верю в сверхъестественное. Скорее всего, дело не в духах, а чьей-то причуде.
Спокойный ответ прохладой ложится на мозг, воспалëнно пульсирующий после всего произошедшего. Дрожащие губы с трудом складываются в улыбку.
— …Да. Верно. Я не призрак и не злодей. Просто я. Мидория Изуку. Вы… всё ещё не отчислите меня, правда? Даже если… Всë это действительно произошло. Я всё ещё могу стать героем?
Хватка на его плече становится крепче. Всего пара мгновений – Изуку воспринимает их как безмолвное утешение. Единственное за весь этот невероятно изматывающий разговор.
— Это зависит только от тебя.
Айзава не говорит “нет”. И этого, в общем-то, достаточно.