Work Text:
Чтобы подняться на крышу, нужно было пройти шесть постов – в общем-то, немного для пятнадцати этажей. Где-то – с тринадцатого по девятый под землёй – ему просто кивали и открывали двери без лишних слов, где-то заглядывали в пропуск, вчитывались в каждую букву, сравнивали с фотографией. Из-за этого приходилось постоянно заставлять себя бриться – не дай бог ещё придерутся к отросшей щетине и промаринуют для уточнения личности. У выхода на крышу пост стоял особый: перед железной дверью не было турникетов, зато прохаживались трое солдат вместо двоих, а помимо пропуска проверяли ещё и карманы, да и вообще обыскивали не хуже, чем на входе в стерильную зону.
Когда Милтон всё-таки вышел на плоскую бетонную поверхность крыши, совсем стемнело. В этом не было ничего необычного – он вообще всегда следил, чтобы ни в чём не было ничего необычного – ночью исследования не прекращались, антенны транслировали и принимали сигналы круглосуточно. Другое дело, что к медицинской службе это имело мало отношения, и приходилось постоянно напрашиваться к астрофизикам, таская им спирт с шоколадом и прикрываясь детскими мечтами об исследовании космоса. Те уступали с удовольствием – в отличие от «новенького», так и не потерявшего этот статус за пару лет службы, они не горели желанием лезть на крышу, чтобы снимать показатели.
Как туда проникал Окан, для Милтона всегда было загадкой. Он не исключал, что просто обругивал постовых в ответ на любые вопросы и прорывался с боем, потому что никто не хотел с ним спорить. По крайней мере, когда они оба оказывались наверху и Айзекс принимался для проформы обходить вверенные ему антенны, тот просто усаживался прямо на бетон спиной к парапету и поднимал голову к звёздам, иногда даже вытаскивая из карманов маленькую металлическую флягу – и как его обыскивали вообще?
Айзекс обернулся через плечо, хмыкнул под нос чужой изобретательности, и вернулся к осмотру оборудования. Большинство данных антенны передавали дистанционно, и астрофизики, предпочитавшие по ночам спать, разгребали всю информацию с утра. Но подниматься на крышу приходилось периодически, чтобы осмотреть термометры, например, поправить угол наклона, сдвинуть пару тумблеров, действие которых Милтон запоминать и не пытался. Как-то его даже попросили полностью перезагрузить систему – ребята тогда что-то поменяли в коде, но ленились поднять задницу и донести её до крыши самостоятельно. Айзекс им не отказывал: в конце концов, выполнение чужих обязанностей не поощрялось так же, как и отлынивание от своих.
– Что пишет Кейти?
– А? – Милтон нахмурился, отвлекаясь от своего блокнота, и чуть не потерял равновесие, согнувшись на корточках. – А… собирается домой летом. Встретилась там с каким-то парнем, его тоже уже хочет везти знакомить с родителями. Знают друг друга всего ничего, а уже…
Он притих, не договорив. То, что он получил утром письмо от сестры, не было секретом ни для кого – секреты у них тут вообще были не в чести. Личная корреспонденция большинству в лаборатории разрешалась, пока уровень доступа не подскакивал разом на несколько пунктов и связи с внешним миром не пресекались полностью. Айзексу до этого было ещё далеко, кто-то и по десять лет работает на Зоне со вторым-третьим уровнем. Дело случая и удачи – или неудачи, как посмотреть. Милтон придерживался второго варианта, потому что смотрел он на Брэкиша Окана, которого секретность – по его же собственным словам – сожрала практически сразу по приезде в Неваду. Счастливым по этому поводу он не выглядел.
– Первый бойфренд? – Брэкиш отозвался откуда-то из-за спины, поддерживая разговор.
– Ага, первый. – Милтон поджал губы и потянулся к тумблеру на задней стенке антенны. – Чёрт.
Он что-то прокряхтел, вытер выступившие на лбу капельки пота и наконец выпрямился, на ходу засовывая блокнот в боковой карман халата. Окан терпеливо наблюдал за его манипуляциями, приспустив очки, пока его коллега наконец не опустился рядом.
– Только первого бойфренда везут к родителям через… сколько, месяц?
– Типа того, – рука Айзекса протянулась, и в ней оказалась маленькая фляга Окана. Внутри, судя по запаху, было что-то травяное и безалкогольное. Сделав глоток, Милтон поморщился, – с такой крепостью никакой алкоголь и не нужен, горечью обжигает не хуже джина.
На самом деле, своего «бойфренда» Китти знала уже с полгода – стажировка в Вене у неё началась зимой, – но самому Милтону этот срок казался не слишком отличным от месяца или недели. Как вообще они это делают – только познакомились, и уже в отношениях, живут вместе, знакомятся с родителями? Сколько времени остаётся на тот этап, когда вы ходите друг вокруг друга, присматриваетесь, улыбаетесь неловко?
Ещё один глоток оказался не таким противным, как ожидалось. К сожалению.
Захотелось перевести тему. Милтон поднял голову вверх, к звёздам – здесь, посреди пустыни, небо всегда было сказочно высоким и ясным, с целой россыпью мерцающих то и дело огней, подмигивающих редкому наблюдателю. Съехав спиной ниже по вертикальной поверхности парапета, Айзекс почти улёгся на крышу.
– Будоражит, да? – сказал он, не отрывая глаз от величественного чёрного купола над головой. Редкие облака, освещённые половинкой луны, гнал куда-то жаркий пустынный ветер.
– Что?
Милтон махнул рукой с зажатой в ней флягой куда-то в сторону звёзд:
– Знать, что там кто-то есть. Знать наверняка.
Они никогда об этом не говорили: было как-то не принято – будто произнесёшь вслух и выставишь себя дураком. Удивляться стало дурным тоном, чем-то… недостойным, что ли. Но оттого всё это не становилось вдруг обыденностью, как по мановению волшебной палочки. Для Милтона, по крайней мере.
Окан протёр очки полой халата и повёл плечами – будто звёздное небо наводило на него тревогу. Он бросил на него быстрый взгляд и, отобрав у друга флягу, остался сидеть, не спеша запрокидывать голову вверх.
Айзексу отчего-то подумалось, что такие разговоры лучше вести за папиросой – хоть оба и не курили.
– Ты что, – не дождавшись ответа, переспросил Милтон, – совсем не мечтал о космосе в детстве?
– А ты так привык вешать лапшу на уши астрофизикам?
Брэкиш поднял брови и кивнул, отчего фраза прозвучала совсем не обидно. И всё же Милтона накрыло возмущение:
– Вообще-то, – поднял он палец вверх, – чтобы играть натурально, нужно строить ложь на правде! Это же основы вранья, Брэкиш!
– И как тебя тогда угораздило пойти в медики? Это же не имеет отношения к космосу.
– Потому что я вырос и узнал, что инопланетян не существует. Прямо как Санты.
– Погоди ещё, – Окан рассмеялся, прикрывая ладонью рот, чтобы случайно не докричаться до охраны внизу. – На следующее Рождество того и гляди подобьём летающие сани.
Айзекс беззвучно прыснул от смеха. В короткой паузе стало слышно, как над ухом вьётся комар.
– Нет, правда! – не в силах оставить эту мысль, Милтон развернулся, подперев голову кулаком. – Ты не читал комиксы? Не делал эти… антенны, приёмники, чтобы поймать на радио сигналы от НЛО? У тебя детство было вообще?
– Не знаю, я как-то быстро понял, что это брехня всё. Ну, то есть…
– Разумно предположил, – подсказал Айзекс.
– Да, точно, – Брэкиш закивал. – Поэтому я был больше по мумиям.
– Пирамиды?
– О, да. В девять я хотел быть гидом в Гизе.
– Солидно, – Милтон тоже кивнул. – По крайней мере, это настоящая работа. Я в девять хотел быть трицератопсом.
– И звездолётом?
– По возможности.
Беседа уплыла куда-то в направлении трицератопсов – и их вымирания, которое не слишком сильно сказывается на их общей крутости, хотя если уж и быть трицератопсом, то лучше хотя бы на поколение раньше, чем те, которых потом обнаружат в Колорадо. Ведь быть костями в палеонтологической коллекции музея так же уныло, как быть мумией в саркофаге в соседнем зале – в этом они девятилетние сошлись бы.
– Ты удивительный человек, – сказал вдруг Милтон, пожалуй, неожиданно даже для себя. Он тут же развёл руками и пояснил: – Когда ребёнок узнаёт о том, что что-то невозможно, он обычно считает, что ему просто наврали, и продолжает собирать тарелку из картона для школьного проекта. А ты решил, что раз им не преодолеть световой барьер, то и думать о них нечего!
– Ну, справедливости ради, тарелки мне это собирать не мешало, – Брэкиш кивнул пару раз. – Видел бы ты мои тарелки. А вообще… – впервые за вечер он запрокинул голову и взглянул на звёзды. – Когда земля такая большая и на ней столько всего можно сделать, зачем смотреть в небо? Все эти шары из плазмы, куски льда и пыли размером с Нью-Йорк, вакуум, в котором у тебя глаза закипят от мороза…
– Да уж, если так смотреть на космос…
– Кстати, – Окан резко обернулся. – Почему у Китти первый бойфренд? Она разве не старше тебя?
Милтон замялся, не поспевая за резкой сменой темы.
– А, да… – пробормотал он под нос, стараясь привести в порядок разбегающиеся мысли, часть из которых всё ещё оставалась в подвалах пирамид, а часть – в чёрном враждебном вакууме. – Старше, но у неё в этом плане была не слишком насыщенная юность.
– А у вас не особо весёлая семья, как я посмотрю. Легко могу представить, как вы оба все старшие классы просидели за книжками, пока остальные шатались по вечеринкам.
Слова не прозвучали подколом, даже если должны были. Милтон не был уверен.
– О нет, – он усмехнулся, всё ещё не понимая, как сюда пришёл разговор, – я ранняя пташка, у меня были насыщенные походы скаутов. Я когда втрескался впервые в своего… первого партнёра…
– О Господи, Милтон, ты что, помнишь свою первую любовь?
– Конечно, а как же?
Ответ прозвучал растерянно, а потом мысли завертелись стайкой назойливых жужжащих мух, то и дело разлетающихся каждая в свою сторону. Первым делом Милтон подумал, что надо было бы поделиться каким-то воспоминанием, наверное, поддержать разговор. Или оправдаться? Сказать, что это не сентиментальность, а просто возраст уже был осознанным, да и моменты такие… запоминаются. Даже если ты не получаешь взаимности – в этом Айзекс не сомневался.
«Хоть бы он не спросил имени», – мелькнуло в голове, а затем сменилось на обжигающее «Хоть бы он спросил». Лгать бы он не смог, а так не пришлось бы принимать никаких решений самому – он просто отвечает на вопрос, вот и всё. Прятаться уже не было сил – не от него, не от Брэкиша, который всегда казался тем человеком, перед кем таиться нужно в последнюю очередь. Хоть в чём, а в этом – особенно.
Милтон одёрнул себя: раз тот не запомнил своей первой влюблённости, первого осознания, кто ты есть на самом деле, то нечего больше и думать об этом. Он ошибся, снова, как в детстве, влюбился в невозможное – на этот раз, правда, не в истории про НЛО, да и барьеры тут посерьёзнее светового.
Пара секунд тишины ощущались странно. Айзекс поёжился. Брэкиш ничего не спрашивал.
– А ты не помнишь разве?
– Мама как-то рассказывала, что в пять у меня была «невеста». Это считается?
Милтон натянуто усмехнулся:
– Нет, пожалуй.
– В десять тоже кто-то был.
– Тоже не считается.
– Ну, тогда четырнадцать, – Окан вновь открутил крышку почти опустевшей фляги и тут же закрутил её обратно. – Её звали Марджори. Однажды она дала мне списать её лабораторную по биологии. А потом.. были… другие всякие…
Крышка на фляге шурхнула ещё раз – открутилась и закрутилась.
Над головой продолжал виться комар; Айзекс хлопнул себя по уху, надеясь хотя бы избавиться от надоедливого писка, но тот, исчезнув секунд на десять, тут же вернулся к тому же уху.
На самом деле, они нечасто так выбирались. В этом, в общем-то, не было такой уж большой необходимости – за чашкой чая на кухне можно было посидеть почти так же, разве что комары не доставали. Вместо них полагалось непрерывное движение коллег, которые то и дело хлопали дверцами холодильника, открывали и закрывали шкафчики с казённой посудой, эту же посуду споласкивали под оглушительным напором государственной воды – если удосуживались, конечно, а не просто сгружали тарелки в раковину на милость кого-то, кто окажется в этот раз самым нетерпеливым. Дружеские контакты среди гражданских контролировались не слишком строго, так что Милтон бывал на этаже инженеров раз в пару дней и часто именно он оказывался тем самым «нетерпеливым», кто раздражённо загружал дешёвый фарфор в посудомоечную машину – пару таких выбили у снабженцев из ЦРУ уже на его памяти, потому что штат Зоны неумолимо расширялся, а мыть за собой тарелки профессора удосуживались редко.
Поэтому большинство таких бесед случались под шум посудомойки, когда Брэкиш, облокотившись на стену у холодильника, вертел в руках кружку с крепким чаем. Обсуждали музыку, старые телешоу; кое-кто из пробегавших мимо коллег, уже не в халатах, а в объёмных свитерах всех цветов радуги – в подземных коридорах всегда было холоднее, чем на поверхности, – подкидывал к диалогу по реплике, прежде чем утащить тарелку с бутербродами к себе в комнату.
Окан время от времени тоже предлагал «передислоцироваться» к нему – чтобы сам он мог прилечь на кровать, закинув руки за голову, и не отвлекаться даже на стук в дверь, если не запираясь, то криком отгоняя незваных гостей и не слишком учтиво предлагая им зайти завтра. Милтон таких встреч всё же избегал – часто проводить так вечера казалось странным, даже подозрительным, что ли. Ему казалось, что и ребята не просто так за чаем высовываются на кухню, и в дверь барабанят, не рассчитывая на то, что их пригласят войти. Как будто глаза – сосредоточенные, всезнающие и неизменно осуждающие – выглядывают из-за каждого угла, и один только Брэкиш ничего не замечает.
Для человека, знающего, как всё нынче плачевно у ЦРУ, Айзекс порой слишком уж увлекался своей паранойей. Как-то раз посчитал, сколько коллеги обычно удерживают рукопожатие, чтобы это выглядело нормально: три-пять секунд – в норме, обычно, а вот Джейк из лаборатории мог руку коллеги не отпускать, пока не изложит всё, за чем приходил. Фрэнку из дома присылали коробочки с воском для усов, Пит как-то отпрашивался в город, чтобы постричься, потому что местным армейским цирюльникам не доверял и заявлял об этом настолько громко и назойливо, что ему дали увольнительную на день, записав под уважительной причиной. Милтону казалось – так уж его воспитали, – что всё это «странные замашки», и уж где-где, а на армейском объекте завивать усы воском не стоит; сам он в таком случае вообще сбрил бы к чёртовой матери и их, и ту шевелюру, которую не подстричь на военной базе. Но никто из ребят проблем никаких не видел – как и в рукопожатиях, как и, скорее всего, в закрытой двери. Скорее всего.
На крыше, под звёздным небом, параноить не приходилось – тут подглядывать могли разве что комары и красные глазки антенн. И Брэкиш, который сидел расслабленно, как обычно, пил свою отраву и, кивая самому себе, продолжал болтать о какой-то чуши. И как-то всё было для него просто, так что глядя на него можно было даже поверить, что нет никаких постов внизу, нет ЦРУ с их любопытными носами за твоим плечом, нет даже чёрной махины корабля, над которым бились четыре лаборатории. И риска вылететь отсюда по статье из-за неосторожного слова или взгляда – тоже нет.
И при этом выть хотелось от этого непоколебимого спокойствия, которое, даже если Окан взрывался на какой-то мелкой неурядице, ставшей последней каплей для накопившегося напряжения, всё равно чувствовалось в жестах, в глазах, в подбородке, который с кивком опускался, а когда поднимался обратно, всё уже снова было хорошо. И как бы Брэкиш ни суетился, как бы ни мерил комнату шагами, без остановки расхаживая из стороны в сторону – он мог быть взбудоражен, раздражён, перевозбуждён от череды бессонных ночей и тонны кофеина, но только не встревожен. И это было то спокойствие, которое не только вызывало зависть, но иногда и откровенно бесило. То же спокойствие, с которым Китти привозила домой бойфренда на праздники.
Пальцы Окана расслабленно удерживали уже опустевшую флягу. На тыльную сторону его ладони опустился комар, Брэкиш дёрнул рукой, и тот тут же улетел куда-то в черноту. Айзекс сглотнул – как ему показалось, слишком громко, но Окан не услышал, так и оставаясь в своём удивительном взбудораженном спокойствии.
Милтону вдруг захотелось прикоснуться к этой ладони, почувствовать, какая она – холодная или тёплая. Ему эта гладкая кожа почему-то представлялась теперь ледяной: всё-таки ветер здесь прохладный, да и металл фляги должен холодить пальцы. Вот бы дотронуться до этой руки, накрыть бы её своей, чтобы Брэкиш обернулся и удивлённо поднял брови, почувствовав, как по плечу вверх через всё тело распространяется чужое тепло.
«Ты идиот, Милти», – отчётливо прозвучало в голове, и ладонь Айзекса зависла на пару секунд в воздухе, прежде чем вернуться обратно на его собственное колено. Бросив нервный взгляд на Окана, который теперь молча вглядывался куда-то в строения на горизонте, он убедился, что тот ничего не заметил. Бровь зачесалась, и Айзекс хлопнул по ней с размаху, но не услышал, улетел комар или нет.
Звёзды затягивались облаками. В это время года по ночам всегда стремительно холодало сразу после полуночи – пустыня остывала, и ветер из тёплого за считанные минуты превращался в практически зимний и гнал облака на восток, как сумасшедший. Айзекс поёжился и с непроизвольным хрипом поднялся на ноги, отряхивая халат и брюки.
– Пошли, а то примёрзнем тут к этим самым антеннам, – он протянул ладонь, и Брэкиш обхватил её, тоже поднимаясь. На секунду уголок губ Милтона дрогнул в наметившейся ухмылке – чужие пальцы были тёплыми, а вовсе не ледяными, как он себе представлял. Тёплыми и мягкими.
Ноги кололо после долгого сидения, и бетонная поверхность крыши ощущалась выстланной губчатой резиной. Охрана на выходе привычно кивнула обоим.
– Спокойного! – бросил парням Милтон, привычно не договаривая фразу. Желать «спокойного дежурства» считалось плохой приметой даже там, где нарушить это самое спокойствие в принципе мало что было способно, поэтому прощались военные обрывками предложений, как подростки на телефоне.
– И вам того же, – отмахнулись дежурные, замыкая за ними массивную дверь на крышу. Створки захлопнулись с глухим стуком, и ничто больше не выдавало в плохо освещённом длинном коридоре, точно таком же, как ещё сотни таких же белых коридоров, места, откуда открывался путь к маленькому островку свободы. За железом двери остались красные огоньки антенн, остались облака с комарами, остались звёзды и вся та чушь, которая лезет в голову, если смотреть на них слишком долго.
А ещё, одиноко лежащий у парапета, остался исписанный на четверть блокнот, незаметно выскользнувший из кармана.