Chapter Text
— Могло быть и куда хуже, — произнёс он. — Несомненно, хуже.
Рядом развернулся Лань Ванцзи, и на его лице читалось больше открытости, чем за все минувшие десять лет. А затем он улыбнулся — тёплой, исполненной решимости улыбкой, что словно говорила: «Мы сделаем это».
Что же оставалось? Их некогда безмятежный мир лежал в руинах, тихое счастье было похищено теми, кто отказался принять новый порядок. Но на сей раз, стоя на краю, Вэй Усянь был не одинок. И если они не смирятся с этой реальностью — он разрушит её вместе с ними.
Этот массив был одним из сложнейших, что он когда-либо создавал — предназначенный для восстановления утраченных воспоминаний, задуманный для личного пользования. Он должен был помочь вернуть обрывки прошлого, вспомнить родителей, чьи имена были заглушены жестокостью улиц и детством, проведённым в месте, где говорить о них было запрещено.
Но теперь, с небольшими изменениями, этот же массив совершит большее, нежели просто возвращение воспоминаний. Он исправит несправедливость, совершённую против него и его близких, порождённую жадностью, честолюбием, завистью и обидой, искажённую неуместной ненавистью.
Вэй Усянь взглянул в эти прекрасные янтарные глаза.
— Лань Чжань, мы очнёмся в момент, когда впервые сформировали золотые ядра. Это самый отдалённый рубеж, куда массив способен нас перенести.
Лань Ванцзи взял супруга за руки, притянул к себе в крепкие объятия и прошептал:
— Начинай.
Массив вспыхнул, сияя, словно солнце, разрывая ткань настоящего, чтобы проложить путь к новому будущему.
Он ощутил холод, сырость и голод — чувства знакомые, почти позабытые за годы благодатной жизни в объятиях мужа. Почти, но не до конца.
Вокруг простиралась безрадостная, унылая картина — полуразрушенные строения, теснящиеся вдоль узкого переулка, их стены изъедены временем и забвением. Землю покрывали грязь, лужи и сор.
«Прямо как я», — мелькнула у него горькая мысль.
И всё же, несмотря на удручающую обстановку новой реальности, он был счастлив — ибо это сработало. Его сознание перенеслось назад во времени, в его куда более юное тело.
Слишком юное, если быть точным.
Им овладело лёгкое смятение. Почему он не в Пристани Лотоса? Если память не изменяла, он сформировал золотое ядро спустя несколько месяцев после своего восьмого дня рождения. Так отчего же он оказался здесь? В этом переулке Илина, где в нос ударило зловоние — смрад гнили, грязи и сырости атаковал его обоняние. После лет, наполненных ароматом сандала и свежего горного воздуха, контраст был ошеломляющим.
Желудок судорожно сжался, и он, отвернувшись, почувствовал приступ тошноты.
Но извергать было нечего.
Он сделал паузу, чтобы успокоиться, обострить восприятие и вернуть себе контроль. Обратив взор внутрь себя, он принялся искать нечто знакомое — и тогда обнаружил.
Нечто невероятное.
Нечто, чего там быть не должно.
Золотое ядро. Крошечное и хрупкое, едва больше искры — но, несомненно, это было оно. И уже одно то, что он мог его ощущать, делало это ещё более удивительным.
Когда он впервые использовал массив, возвращающий воспоминания, они приходили обрывками — мимолётные образы родителей, яркие и тёплые.
Мать с отцом играли с ним, напевали колыбельные, направляли его маленькие ручки, когда он учился держать палочки, терпеливо объясняли, как одеваться. Он видел их улыбки, радость в глазах, когда они учили его первым иероглифам, их восторг от его быстрого понимания.
А затем — чёткое воспоминание: его крохотные пальцы, сжимающие кисть, впервые аккуратно выводящие собственное имя в возрасте всего двух лет.
Голос матери, полный нежности и гордости:
— А-Цзэ, наш сын — вундеркинд.
Теперь же всплыло ещё одно — ясное и отчётливое, столь же невероятное. Его мать. Её движения были плавными и исполненными грации, когда она вела его через медитативную технику, вплетённую в танец. Каждый жест был осознанным, идеальным сплавом изящества и контроля.
— Это растянет твои мышцы, сделает суставы гибче и укрепит золотое ядро, — говорила она, улыбаясь. — Чтобы ты стал сильным, как твои мама и папа.
Он почти физически ощутил, как её руки поправляют его осанку, услышал теплоту в её голосе, увидел гордость в её взгляде, когда он спотыкался, но продолжал. Воспоминание было столь ярким, столь живым, что на мгновение он вновь стал тем ребёнком — защищённым, любимым, непобедимым.
Он припомнил, как повторял эти движения, когда ему было холодно, голодно и страшно на улицах.
Не ощущая тепла, кроме собственного дыхания, не имея укрытия, кроме теней, он двигался — растягивался, тёк, повторял каждое движение, как учила мать. Эти упражнения согревали его дрожащие конечности, придавали сил уставшему телу и, что важнее всего, дарили искру надежды.
Надежды на то, что он выживет. Надежды на то, что отыщет путь вперёд. Надежды на то, что однажды перестанет быть одиноким.
Когда Цзян Фэнмянь нашёл его, эти воспоминания уже поблёкли, превратившись в смутные отголоски прошлого, за которые он цеплялся из последних сил. Изящный танец, которому научила его мать — тот, что некогда дарил ему тепло и силы, — сменился суровыми тренировками, где каждое движение отягощалось бременем ожидаемого совершенства.
Плавность уступила место дисциплине. То, что было источником утешения, стало обязанностью, способом доказать свою ценность в мире, который требовал от него куда большего, чем просто выживание.
И вот, почти не задумываясь, он начал движение.
Спустя столько десятилетий его тело помнило последовательность, заученную с матерью. Сначала движения выходили неуклюжими, шаги — неуверенными. Но мышечная память — штука удивительная, и с каждым мгновением его тело вспоминало всё лучше. А возможно, массив сохранил часть своей изначальной силы, ведь воспоминания хлынули свободно, заполняя каждый уголок его сознания.
Разбираться с ними он будет позже. Сейчас же он просто позволял им приходить.
Вэй Усянь с улыбкой танцевал в грязном переулке, забыв об окружавшей его мерзости и грязи. Он двигался с надеждой в сердце, грезя о будущем, которое им предстояло переписать.
* * *
Лань Ванцзи нарушил правило. Он мчался по Облачным Глубинам, словно за ним гнались лютые мертвецы, его маленькие ноги едва касались каменных троп, которые он знал, как свои пять пальцев. Послеполуденный воздух был прохладен, но он не останавливался, позволив инстинкту вести себя вперёд.
Он замер перед небольшим домиком, где по весне цвели горечавки — нежные лепестки колыхались на ветру, и любоваться ими могли лишь те немногие, кому дозволялось приближаться к внутренним землям Ордена. Но не тот, кто любил их больше всех.
Когда Лань Ванцзи впервые открыл глаза после активации массива Вэй Ином, поток вернувшихся воспоминаний был медленным, но неумолимым. Его разум мгновенно оценил обстановку.
Он находился в своих прежних покоях — тех, что делил с Лань Сичэнем. И, судя по всему, это происходило во время медитации с братом и дядей. Они с Сичэнем сидели напротив Лань Цижэня, оба погружённые в практику, их дыхание было ровным и спокойным.
Хотя он безоговорочно доверял мужу, его всё равно переполняли изумление и восхищение при виде юного Лань Хуаня и молодого Лань Цижэня. Это сработало.
Его сознание и впрямь перенеслось назад, в его юное тело. В этом не было никаких сомнений. И всё же реальность происходящего повергла его в трепет.
И в этот миг, окружённый прошлым, что стало новым настоящим, он ощутил всю полноту любви к своему гениальному супругу.
Воспоминания теснились в его разуме, яркие и почти подавляющие. Голос матери, её лицо — настолько ясные и отчётливые, будто он видел её лишь вчера.
Но этого не могло быть.
Он точно знал, когда сформировал золотое ядро — за несколько месяцев до своего восьмого дня рождения, во время медитации с дядей и братом. Это объясняло его нынешнее состояние.
Он сосредоточился на внутренних ощущениях — и вот оно: искра в даньтяне, что начала вращаться. Он почувствовал, как духовная энергия течёт по его меридианам, собираясь и плавно скручиваясь в золотое ядро. Оно вращалось с нарастающей силой, сбалансированное и устойчивое. Предвестник могучего золотого ядра, которое ему предстояло развить.
Он должен был быть там. Он должен был увидеть всё своими глазами.
Даже зная — точно зная — что его мать не ждёт его, он не мог остановиться.
Перед лицом своего отчаяния он проигнорировал оклики дяди, забыл о порядке и дисциплине, царивших в Облачных Глубинах. Потребность увидеть всё своими глазами перевешивала логику, заглушала голос разума.
Его дыхание участилось, став поверхностным, когда он замер в дверном проёме, и давящая тишина обрушилась на него. Воздух был неподвижным, лишённым тепла её присутствия.
Его взгляд скользнул по комнате, отчаянно выискивая малейший след её пребывания. Забытый шарф. Едва уловимый аромат. Что угодно, что могло бы доказать, что судьба даровала ему нечто большее, чем просто второй шанс.
Но дом был пуст.
Точно так же, как он и помнил.
Чистый, нежный голос матери заглушил доносившиеся издалека окрики дяди, обняв его словно самым тёплым объятием.
— А-Чжань, мой любимый маньтоу, не запирай свою радость. Улыбнись для меня, пожалуйста.
И он улыбнулся.
Его сбивчивое дыхание выровнялось, эмоции улеглись, подобно ряби на поверхности некогда взволнованного пруда. Он на мгновение закрыл глаза, позволив её словам стать якорем, позволив её присутствию — реальному или нет — заполнить ноющую пустоту в сердце.
Он всегда будет улыбаться для неё.
И для Вэй Ина.
— Лань Чжань! — резкий голос дяди прозвучал у него за спиной. — Объясни своё поведение!
Лань Ванцзи обернулся, встретив суровый взгляд Лань Цижэня. Его дядя стоял на крыльце, весь напряжённый, неодобрение читалось в каждой черте его лица. Позади него Лань Хуань наблюдал с беспокойством, его юные черты были исполнены тревоги.
Когда-то этот хмурый взгляд — это глубокое разочарование в глазах дяди — наполнил бы юного Лань Ванцзи чувством вины и тревоги. Это укрепило бы его решимость следовать правилам ещё более неукоснительно, доказать свою значимость, быть образцовым учеником, каким от него и ожидали.
Но этот Лань Ванцзи...
Его разум уже перебирал разумные оправдания, подбирая нужные слова, чтобы объяснить, почему он бросил медитацию и помчался через Облачные Глубины, словно безрассудный ребёнок.
Как он мог объяснить, что гнался за призраком прошлого? Что эхо давно утраченного голоса влекло его вперёд с силой, превосходящей голос разума?
Лань Ванцзи выпрямился, его лицо сохраняло бесстрастное выражение, но внутри всё ещё бушевали эмоции. Он взглянул на Лань Хуаня — своего всегда мягкого, всегда понимающего брата — затем снова на дядю, чей пронзительный взгляд требовал ответа.
— Я хотел кое-что проверить, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал ровно.
Расплывчатый, но правдивый ответ.
И затем, без лишних слов, Лань Ванцзи протянул правую руку.
Лань Цижэнь нахмурился, но взял предложенную руку и приложил пальцы к запястью Лань Ванцзи, с привычной точностью проверяя его меридианы.
Реакция была мгновенной. Глаза дяди расширились, дыхание его прервалось, и впервые за всё время, что Лань Ванцзи мог вспомнить, в его суровом взгляде вспыхнула чистая, неподдельная радость. Он продолжил осмотр, его пальцы отслеживали устойчивый, мощный поток духовной энергии, пульсирующий в меридианах Лань Ванцзи — неоспоримое свидетельство только что сформированного золотого ядра.
Предыдущий проступок был мгновенно забыт.
Отпустив его руку, Лань Цижэнь выпрямился, и его голос наполнился редкой для него гордостью:
— Поздравляю, Лань Чжань. Ты обрёл сильное и стабильное золотое ядро.
Лань Хуань, наблюдавший всё это время в тихом понимании, озарился радостной улыбкой. Без тени колебаний он подошёл к брату. От него исходило тепло, когда он мягко положил ладонь на плечо Лань Ванцзи.
— Поздравляю, младший брат.
Лань Ванцзи сохранял нейтральное выражение лица, его движения были точными и сдержанными, когда он грациозно склонился в почтительном поклоне.
— Благодарю, дядя.
Его голос звучал ровно, не выдавая бурь, бушевавших внутри.
Даже принимая поздравления, его мысли были далеко — с ним.
С Вэй Ином.
Был ли он в безопасности? Сработал ли массив для него так же безупречно, как для Лань Ванцзи? Он вспомнил слова Вэй Ина о том, что тот сформировал золотое ядро примерно в восемь лет, значит, он ещё не вернулся. Они договорились, что, поскольку Лань Ванцзи окажется в прошлом первым, он будет ждать сообщения, подтверждающего прибытие Вэй Ина.
Но он не собирался просто сидеть сложа руки.
Пришло время привести их план в действие.