Work Text:
Сюрреалистическая сцена бесконечной поэмы, которую Идеалист писал долгие годы: всеобщее безумие и разрушение старого, абсолютный хаос, в котором ранее рациональные теряют разум, а ранее поглощенные литературой открывают глаза.
Роберта о ноги свои запинается, в лёгкие вдыхает горячий воздух в таком количестве, что тут же об этом жалеет. Кашляет громко, рот и нос прикрывает ладонями, лишь бы к задней части глотки не прилип горький пепел.
Её бывшие друзья танцуют и поют так, как это делают самые свободные на свете люди, абсолютно не замечая ни огня, ни того, что стены Паноптикума грохочат в унисон и трескаются. Они подпевают, создавая а капеллу, которую, впрочем, Роберта не может расслышать.
— Да что же вы! — вскрикивает она, не попадая в ноты. — Мы же горим! Спасайтесь, бегите на улицу, в объятия свободы!
Среди всех смазанных силуэтов пытается найти лишь один знакомый, и вскоре видит, как серая, тонкая фигура кружится и изгибается в чужих руках, исполняя реверанс.
— Октавия, очнись, молю! — плачет Роберта, хватая Октавию за рукав и утягивая за собой, оставляя заключённого с мутным взглядом в беззлобном недоумении.
Из всех них Октавия была, право же, самой рассудительной, единственной, кто не соглашался со взглядами Идеалиста на литературу и порядок вещей в Паноптикуме. Теперь её действия и поведение не обременены логикой; возможно она всегда была такой, следуя правилам по необходимости, а не собственному желанию, возможно она действительно сошла с ума.
Видя чужие слезы, Октавия на пару секунд, Роберте чудится, приходит в себя и пугается общей атмосферы, но после вновь расплывается в блаженной улыбке.
— Давай станцуем, Роберта, — Октавия разворачивает её и подхватывает за талию.
Как бы Роберте не хотелось — что если действительно лучше поддаться всеобщему психозу и в нежном пламени раствориться? — она не может успокоиться и понять заключённых.
Говоря честно, она никогда их и не понимала: ни мировоззрение, ни умных, сложных слов о ритме и метафорах, ни того, почему они ищут суть и абсолют в изначально лишенных смысла и никому не нужных вещах. Все эти люди — неизвестные поэты, а для мира за пределами Паноптикума, где они никогда не не будут приняты и признаны — опасные для общества безумцы.
От усталости мышцы Роберты расслабляются и она обмякает в руках Октавии, позволяя ей устроить вальс посреди языков огня.
Вероятно легче игнорировать происходящее вокруг и быть навеки запечатанным в стенах Комалы в виде пепла, чем выйти за пределы родных камер в мир, где висцериальный реализм считается мертвым жанром, где нет ничего и никого родного.
— Октавия, — Роберта кладёт ладони на её плечи, — давай уйдем вместе.
Слово "вместе" — не звоночек, но еле слышимый шепот в затуманенном разуме, пробивается сквозь пелену фантазий.
— Если у тебя нет близких, то рядом буду я, если вновь никто не поймет, то твои мысли разделю я! — обещает Роберта, к концу предложения её голос срывается и теряет свою силу.
Брови Октавии принимают форму дуги, придавая лицу жалкое и расстроенное выражение, губы поджимаются.
Кем действительно хотела быть Октавия — так это понятым творцом. Понятым человеком.
Её любовь к литературе искренна: каждая строчка, выходившая из под перьевой ручки, таила в себе её переживания, эмоции и идеи, в которых нельзя найти и каплю фальшивости.
Однако все то, что она хотела донести, не было встречено с интересом или уважением.
Все те истории, названные Идеалистом глупостью и неоцененные членами La Sociedad de Poetas de las Américas дороги для Октавии — и не имеют веса для других.
Жарко так, что кожа по ощущениям плавится, стекая с черепа подобно медовому воску. На губах не сладость — горечь слез.
Люди пели, Октавия уверена, ещё пару мгновений назад пели, но сейчас их голоса кричат, плачут и смеются, более не формируя складную и нежную песню.
Склянки и бутылочки с лекарствами падают и разбиваются, заключённые танцуют на осколках, раскрашивая пол в такой яркий оттенок красного, который нельзя увидеть даже на утреннем небе.
— Давай уйдем, — Октавия соглашается и умоляет одновременно. — Помнишь, ты рассказывала о Магдалене?
Четыре ноги заплетаются; Октавия и Роберта, игнорируя рычание подоспевшей Тюремщицы, бегут к выходу.
— Мы уедем! — Роберта сжимает руку Октавии как можно крепче, боясь отпустить. — Я покажу тебе свой старый дом, хочешь?
Вскоре под ногами не твёрдый пол, но холодный, кусающий испещренные ранами и синяками стопы снег.