Work Text:
Захир вытаскивает из кармана аустраль: монета старой чеканки ценой в сто сентаво, от ржавчины потемневшая и потерявшая весь свой былой блеск. На такую, Идеалисту думается, теперь ничего нельзя приобрести, поскольку смена эпохи привела их в тот период времени, когда эта денежная единица ещё не изготавливалась монетным двором — ныне это не более чем кусок меди, по какой-то причине спокойно живущий в кармане Захира.
— Когда-нибудь, — говорит он, — я найду одностороннюю монету.
Весь Захир — его личность, поведение, цели, — о монете и о её поисках, каждое его слово или размышление, если он не окажется во время остановленным, в конечном счёте сведется к ней. Сомнений нет, что появился Захир и первый вздох испустил в тот момент, когда старое издание Юлиуса Барлаха, со страницами жёлтыми и хрупкими, в деталях описывающими его будущую idée fixe, оказалось по случайности открытым уставшим Алефом. Как и было сказано автором, монета породила собой глубокую фиксацию, которая пусть не заменила до этого имевшее место в Алефе желание достигнуть трансцендентальности, но приняла облик Захира и принялась сосуществовать со всеми остальными одержимостями.
При всем вышесказанном Идеалист с уверенностью может подтвердить — ни разу за все долгое и мучительное для них время Захир не вдавался в подробности и не объяснял, что монета из себя представляет и как ее наличие поможет Алефу достичь трансцендентальности.
Изначально Идеалист решает, что односторонняя монета это философский концепт, метафора или вопрос единственный в своём роде на который Алеф не может ответить, и только Захир способен найти истинный, абсолютный ответ. Потом осознаёт, что монета собой и является — материальная и такая же в своей форме простая, как и любая другая, которой люди расплачиваются в старых барах за прогорклые алкогольные напитки. По крайней мере Захир выражается таким образом, будто он физически способен найти её и спрятать в карманах и ящиках так же, как прятал десятки других найденных им в разных местах монеток.
Идеалист тянется и, получив безмолвное согласие Захира, забирает аустраль из его ладони, между пальцами крутит и со всех сторон рассматривает.
— От этой пахнет влажной землей и коррозией, — подмечает он. — Маленький солнечный диск без своего неба; твоя чеканка выглядит сходно?
Идеалист вместе с Захиром опускается на больничную койку — пружины под их весом не скрипят и не прогибаются.
— Моя монета не идентичный близнец, но очень близкая родственница той, которую ты столь внимательно рассматриваешь, — говорит Захир, глаза под маской слабо загораются. — У моей — экземпляр единичный в своём количестве, второй такой более нигде не сыщешь, — начерчены на реверсе пара букв латинского алфавита, а рядом с ним цифра два, скрюченная и вся от времени почерневшая, собравшая в своём углублении слой грязи и пыли; аверс в свою очередь украшает год — 1929, время по своему беспокойное и насыщенное событиями.
Идеалист задумчиво молчит прежде чем монету подбрасывает и снова ловит, словно бы проверяя, есть ли у этой другая сторона. Смотрит — видит орла.
— Но, в таком случае, монета больше не является односторонней, — возражает Идеалист. — И есть ли в мире хоть одна вещь или одно живое существо без второй стороны?
Он пытается осознать то, что предлагает Захир, но звучит это настолько же бессмысленно и глупо, насколько для Мерлина речи о висцериальном реализме и значении литературы.
— Вовсе нет, монета имеет две стороны, но те необычные: обе из них человек способен лицезреть одновременно, — объясняет Захир, из-за чего Идеалист чувствует себя, напротив, ещё более сконфуженным. — Представь, что Вселенная неожиданно одарила тебя сферическим зрением — то означает, что ты способен видеть и реверс, и...
— Должно быть это название придумал невероятно глупый человек, — перебивает Идеалист, голос его напротив спокойный несмотря на бестактные слова, — ведь оно абсолютно не отображает истинной сути монеты и оставляет место для неправильной интерпретации, тем самым вводя в заблуждение читателя!
Захир улыбается беззлобно, но в вечно спокойных и добрых чертах лица скрывается усталость; на самом деле он ожидал такой реакции, думал, что Идеалист не поймет — не сказать что Парацельс и Мерлин видят хотя бы толику смысла в его поисках.
— Справедливости ради, — он хочет забрать аустраль у разыгравшегося Идеалиста, но тот ловко перекидывает его из одной ладони в другую, — аналогичным образом название "Лимбическая система и постмодернистская тревожность" мало что скажет нашему абстрактному читателю. Скорее всего он не поймет о чем идет речь, пока не получит дополнительных объяснений с твоей стороны. И не сказать, что даже после этого он сможет разглядеть какую-либо связь между словосочетанием и его "истинным" в твоих глазах смыслом.
Идеалист раскрывает свой рот, бесшумно глотая воздух, не обиженный, скорее удивленный, что Захир не понимает значение названия, которое обладает чёткой сутью у заключённых, ежедневно ходящих по этому пути.
— Ни в одном известном мне словаре нет слов и терминов, которые имеют силу описать этот путь лучше чем те, что ты произнёс! — Идеалист уверяет его, указывая пальцем в сторону недогадливого философа. — В таком случае, позволь мне объяснить тебе...
Монета выпадает из разжатой ладони и со звоном падает на пол, катится на своём ребристом боку, а после, под кровать закатившись, остаётся там на все то время, пока Идеалист с жаром повествует Захиру предысторию Лимбической системы и постмодернистской тревожности.
Сколько бы они не говорили, сколько бы не пытались донести, как концепции, которые они представляют, помогут Алефу, никто из них, судя по всему, не верит в успех друг друга; Захир, он врать не будет, ведь смысла в этом нет — то очевидно, — не понимает и на вряд ли сможет когда-нибудь сделать это, но отчего-то внимательно слушает, не перебивая Идеалиста.
Все пятеро: заложники своих мыслей и идей, обсессий, ведущих в никуда, они обречены вечно идти до желаемой цели, не осознавая, что их дорога так же бесконечна, как и размеры Вселенной. И даже если доползут, убедят свой к тому времени увядший разум в том, что справились, в конце ничего не будет — ни монеты, ни вечной молодости, ни идеальной поэмы, ни удавшегося эксперимента, ни самой трансцендентальности.
Ещё долгое время Идеалист не может остановиться, но завидя, как за пределами башни заключённые начинают собираться вместе чтобы в очередной раз обсудить течение висцериального реализма и свои новые работы, поспешно прощается и наконец-то оставляет Захира одного.
Покачав головой, Захир уже хочет наклониться и подобрать аустраль, как рука замирает в воздухе. Смотрит на монету, размышляет. И после решает оставить её на там же, под кроватью — наверное, там ей и место.