Work Text:
Власть над Полисом на памяти Брута всегда была разделена между двумя — архонтом и Чистотой. Пока вниманием одного владело беспрестанное движение города по магистрали прогресса, вторая отдала себя защите. Укрывала куполом от зверей и ливней, гудела воздушными фильтрами и огибала металлом руки, отгоняя от разума лишнее. Недозволенное. Чем запятнаны целиком те, кому неведома безоблачность искуственного неба.
Брут Чистоте не перечил. Она, стёршая в день совершеннолетия серость приютской формы и забравшая в мир, избавленный от чувственной безудержности, не способна была на ошибку. Под её надзором не находилось места ни угнетению, ни обозлённости, ни темнеющим синяками на коже последствиям неосторожных слов. Если цена этого изничтожение любого позабывшего о верности ей, стоит тому посодействовать, не медля и не оборачиваясь. Чтобы не увидеть, как осыпаются на землю изгвазданные копотью солнечного жара перья.
Брут обернулся.
И заметил утаённую в ласковом по-матерински взгляде Чистоты жестокую отчуждённость.
Прежде ослушался Чистоту Брут лишь однажды. Потянулся на мгновение к ладони, посмевшей черкнуть сажей по белому полотну города. Тогда, отпрянув и сбросив призванное речами Барда наваждение, он поклялся себе, не признает братом своим того, кто ни во что не ставит волю защитницы Полиса. Не пожмёт его руку.
Ту самую руку, на которой несколькими месяцами позже он деактивировал медные кандалы.
Спустить с цепи посаженного туда ценой колоссальных усилий волка — идея преступная и вопиюще опасная. Почуяв возвращённую ему волю, первее, чем ринуться в сторону родного леса, тот оскалится на пленителя и накинется, метя в горло. Мстя теперь уже не только за мать, но и за стаю.
Брут такой исход не предвидел. Он на него расчитывал. От самого зарождения бесчинного намерения и до возвращения пламени в остекленевшие глаза. Пламени, какого Брут ни разу не видел у горожан. Их лица Чистотой умиротворены и отшлифованы, сияют высеченными на них улыбками. Брут те, как и свою, принимал до недавней поры за искреннее изъявления счастья, не стараясь подметить, как избегает Чистота собственных отражений. Боится.
Брут её проклятие в одиночку разрушить не сумел бы. Не ему предначертано именем спасать обращённых в камень.
Данного Чистоте обещания Брут так и не нарушил — не пожал изгойской руки. Союз скрепился по-иному. Жажда сбросить туманившее сердце оцепенение сплелась с желанием отречься. Столкнулись и влились друг в друга цели. Прочертились обещания линиями прикосновений.
***
— Я одного не пойму — как ты только ещё жив до сих пор? — пальцы пригасили прошёптанный без цели вопрос, опустившись на край пересекающего грудь рубца.
В Полисе хранить следы неосторожности или неодолимых обстоятельств принято не было. Медицина стирала их до чистой первозданности, на память оставляя лишь заключение в базе данных.
Персей, как и прочие изгои, носил прожитую боль на коже.
Обнажённым его Брут видел далеко не впервые, и каждый раз взгляд замирал, наткнувшись на полосы и зажившие давно ожоги. На миг, который растягивался порой, как сейчас, в минуты.
Персей отшутился, пробормотав что-то про живучесть похлеще, чем у обитающих за куполом тараканов. Шрамов своих тот не стыдился, но, касаясь их, Брут ловил в его прерывавшемся дыхании и бегущих по рукам мурашках почти не прикрытую ничем уязвимость.
Предательство Чистоты как оно есть — смотреть на последствия баррикад, впечатавшиеся несводимо в тело зачинщика, без презрения. Целовать их. Чувствуя, как трепыхается его сердце, желать сберечь его. Не остановить. Вести губами по запястью, где у кромки мигающего фальшивым светом браслета кожа поалевшая. Слегка совсем — такое сошло бы бесследно за день, а то и меньше. Только дотрагивался здесь Брут так, будто перед ним пробитая до кости плоть.
Секундный страх промчался по сердцу. Нелепый, иррациональный, он растворился, едва возникнув, однако оставшийся от него шлейф оказался слишком уж стойким. Рассудком его не разгонишь. Почувствовать нужно, явственно и полно, что не вернул никто к исходному исправленные на меди настройки, что не пустота над Персеем снова властвует, что не заподозрил их никто, и время ещё есть. Хоть сколько-нибудь.
То ли Персей оказался чрезмерно чутким, то ли Брут разучился перед ним не выводить вовне то, что скрывает душа, но пространство вдруг качнулось, и под спиной оказалось тепло простыни, а сверху совершенно живой и ничем не затуманенный взгляд. Обраслеченные так не смотрят. Не возвращают поцелуи так несдержанно, совсем не боясь замарать кожу багрянцем.
— Не знаю, о чём ты там задумался, но прекращай, — в голосе Персея резкость. Нарочитая, беззлобная совсем. Отрезвляющая.
— С тобой я скоро такими темпами вообще думать перестану, — Брут улыбнулся, щёлкнув крышкой вложенного ему в ладонь бутылька.
Заполошность из движений Персея пропала, стоило пальцам очертить контур оставленной когтями какой-то закупольной зверюги на его бедре отметины и подняться выше. Она непременно вернётся — Брут знал. Немногим позже, когда путь близости прекратят преграждать условности тела.
Он и сам потерял разом всю былую размеренность с первым же судорожным вздохом принявшего его в себя Персея. Отдался на растерзание страсти, подменившей незаметно кровь, заглушившей работавший без помех его собственный браслет.
И увидел как никогда ясно затуманенным взором, что лик у Чистоты чернее углей, в которые едва не обратила город так и не пожатая рука.